Поколение пепла
- -
- 100%
- +
– Очумел? Этот ручеек промерзал почти до дна. В нем и сейчас разве что на закуску хватит, – он говорил про протекавшую рядом речку.
– Ну, тогда хабар с города, – предположил Презик.
Позывной был сокращением от слова «президент», а уменьшительный суффикс отражал его габариты. Когда-то на заре девяностых он успел побывать президентом какого-то АО «Рога и копыта», но потом разорился и над нижней границей среднего класса больше не поднимался.
– Ближайший мало-мальски крупный в тридцати километрах, – веско возразил Петрович. – Тут даже нормального леса нет. Чуешь, к чему я клоню?
– Людоедством перебивались?.. – полушепотом спросил водитель.
– Ага.
– Спалить бы это гнездо, – пробормотал Презик. – Жаль, нельзя. Друзья вроде как.
– Да тут тогда каждую вторую деревню придется жечь. Все помаленьку баловались зимой.
Данилов наконец-то заметил обращенные на него взгляды.
– А чего это вы на меня так смотрите? – напрягся он. – Вы, блин, на что намекаете?
– Не обращай внимания, Санек. Это мы так, о своем, – развел руками бывший рабочий.
Александру все стало ясно. Им скучно, вот и провоцируют его. Не со зла, просто из спортивного интереса.
Данилов не был силен в такой пикировке. Одно дело жонглировать датами и цитатами, подавлять оппонента артиллерией логических аргументов, и совсем другое – перебрасываться грубыми остротами.
– Да вы че, ребят, я не обижаюсь, – он обвел их открытым и дружелюбным взглядом, – Если вам интересно, я не ел. Но видел людей, которые ели. Паре даже снес башку.
Это была самая длинная фраза, произнесенная им за последнее время, и она произвела впечатление. А может, тон, которым была сказана. На этом разговор прекратился, и каждый занялся своими делами.
Вскоре Александру пришла очередь идти на наблюдательный пункт. Даже днем, находясь в условно дружественном месте, они выставляли часового, а ночью и вовсе будут стоять двое.
Данилов замечал, что ему как молодому обязанностей достается чуть больше, но не видел в этих проявлениях «дедовщины» несправедливости. В конце концов, он был моложе и по возрасту, и по опыту, и по стажу в отряде. Да и ничего унизительного ему не поручали. Идти на наблюдательный пункт сейчас всяко лучше, чем под утро.
Над пожарной частью возвышалась платформа с облупившимся красным резервуаром, на низкое ограждение которой не стоило облокачиваться.
Данилов легко забросил свой вес по приставной железной лестнице наверх и оказался в двадцати метрах над землей. Там не было ничего, кроме коврика, рации и бинокля, которые ему уступил сменяемый им незнакомый боец. У этого места был еще один плюс: отсюда можно было хорошо рассмотреть поселок.
Первое время после их появления большинство селян сидело по домам – все переговоры шли через старосту и двух его помощников, которых, впрочем, во временный лагерь не провели. Наверняка именно с ними командир обсудил приобретение машин и топлива. Но к тому времени, как три полных автоцистерны перешли к новым хозяевам и въехали через железные ворота части, жители уже успокоились и вернулись к своим повседневным делам.
Данилов досыта насмотрелся на степные травы, облупленные крыши и уходящую вдаль ленту дороги, поэтому с радостью направил бинокль на заселенные дома.
Худая женщина с преждевременно постаревшим усталым лицом, в заношенной куртке стирала белье в ручье. Мужик поднимал воду из колодца. Дед в бликовавших на солнце очках колол дрова на большой колоде. Данилов подумал, не впитала ли та за зиму крови, как хороший жертвенный алтарь? Хотя, может, зря они на селян наговорили. Можно было пережить зиму и без людоедства. Саша по своему опыту знал, что наесться можно и парой сухарей. Когда поменьше думаешь о том, что нужно телу, легче преодолевать его потребности.
В ближайшем к лагерю дворе за невысоким забором стучали топоры. Там велись какие-то плотницкие работы. Присмотревшись и покрутив ручку фокусировки, Данилов понял, что мужики сколачивают гроб из свежих сосновых досок, и лишний раз подумал, как же ему хочется быть кремированным. Почему-то он все чаще думал о смерти, хотя еще недавно, когда она была куда ближе, стояла рядом, мысли эти в голову вообще не приходили.
Среди ржавых машин на дороге расположилась стайка грязных рахитичных ребятишек. Наверно, они думали, что оттуда могут наблюдать за пришельцами, сами оставаясь незамеченными.
Данилов вспомнил, что когда колонна проезжала через село, те глазели на машины не с детским любопытством, а с настороженностью дикарей, готовых бежать при первом признаке опасности и в то же время надеющихся на добычу. Александр подумал, что в этом и была главная причина, чтобы выставлять часовых. А то можно недосчитаться не только мешка продуктов, но и цинка с патронами.
«Ё-мое, что будет, когда эти волчата подрастут», – подумал он.
Через пару минут к укрытию, где скрывались дети, подошел один из грободелов. Это было смело с его стороны, ведь на Сашином месте мог быть и более нервный, и более меткий. Черт его знает, как тому удалось разглядеть этих бесенят, но его окрика оказалось достаточно, чтобы малышня и подростки как тараканы брызнули в сторону дворов. После этого к месту стоянки никто не подходил, хотя Александру казалось, что за ними продолжают скрытно наблюдать.
«Живем всего в одном дне пути, – подумал Данилов. – А мы для них все равно, что фашисты. Наверно, уже засело глубоко в подкорке».
Тут он понял, что не совсем омертвел душой. Ему было жалко не только этих детишек, но и всю растерзанную страну. Соберется ли она когда-нибудь? Или это так же невозможно, как склеить разбитую вдребезги вазу?
Дежурство прошло до безобразия буднично. Данилов пару раз представлял себе, что сейчас из-за холма выскочит банда мародеров-пикаперов. В смысле, тех, что ездят на пикапах «Тойота» с пулеметами – Саша видел такие в репортаже про гражданскую войну в Сомали. А то и вовсе повылазят агрессивные марсианские буказоиды, которые на самом деле подстроили всю ядерную катавасию, чтобы захапать эту замечательную планету под свои нужды.
Наверно, воображение было его даром и проклятьем одновременно. Но он хорошо понимал, что приключения – они только в книжках хороши. В жизни хорошая операция – та, которую потом не вспомнишь. Это верно и для хирургических, и для валютных, и для боевых. Не один десяток именно таких книжек был загружен в Сашин планшет с сервера Подгорного, где хранилась уйма информации как полезной, так и бесполезной. В дороге книги позволяли скоротать время, хотя во время дежурства он себе этого позволить не мог.
В этот момент его окликнули с земли.
– Что, Данила, скучаешь? – сурвайвер Дэн, которого на самом деле звали Денис, стоял внизу у подножья импровизированной вышки.
– Уснуть можно. Все спокойно.
– Давай, не теряй бдительности. Десять минут тебе осталось. Потом, если хочешь, можешь сходить к аборигенам. Заодно нам расскажешь, что увидел…
Когда Данилов покидал лагерь, остальные смотрели ему вслед, но без зависти. Видимо, командир колонны Колесников решил, что делать послабление нет смысла – свободных женщин, готовых к браку на одну ночь, тут все равно явно не было, а больше ничего нищая деревня предложить путникам не могла.
Уже через пять минут Александр шел по улице, которая пересекала весь поселок. Тот, в общем-то, был самым обычным и внешне мало отличался от довоенного. Но при ближайшем рассмотрении отличия бросались в глаза. Больше облезлой краски, ржавого железа, трухлявого дерева. Как будто даже если у людей были и силы, и материалы, то не было желания. Еще не было привычного запаха скотины – ни сладковатого аромата перепрелого коровьего навоза, ни резкой, похожей на дух человеческого нужника вони свиней. Ни одна собака не залаяла на чужака. Во дворах не было слышно ни квохтанья, ни блеянья, ни мычания. Похоже, живность за зиму повывелась.
Его собственное «Весло» – автомат АК-47 с нескладывающимся деревянным прикладом – висело на плече как неудобный зонтик, то и дело колотя по боку и по локтю. Но если бы действительно понадобилось защищаться, он больше бы полагался на ПМ в набедренной кобуре.
Маленькая компактная камера – в чехле на поясе. Если надо, он будет и репортером, и оператором в одном лице. Здоровенную бандуру, которую вручил ему профессиональный журналист Михневич, Саша, как и обещал себе, спрятал в укромном месте еще час назад. Скорее всего, они еще будут в этих краях на обратном пути – а нет, значит, пес с ней.
Первым, кто его заметил, был мужчина с красной плешью во всю голову, один из тех двоих, что заканчивали мастерить скорбный ящик для человеческих останков.
Пахло от них квашеной капустой и застарелым потом. – Здравствуйте, – помахал Саша рукой. – Мои соболезнования.
– Привет, – неприветливо буркнули ему.
– Могу поинтересоваться, отчего покойный?..
Все его лингвистические знания куда-то пропали. Он заметил, что гроб маловат. Или невысокая женщина, или подросток, почти ребенок.
– Рак, – ответил второй мужик.
Его трехпалая рука, похожая на клешню, неловко обхватывала рукоятку рубанка. Остальные пальцы заканчивались грубыми культями с почерневшими краями. И все до одного пальцы – и здоровые, и изувеченные – были со вздутыми суставами, скрученные артритом, хотя на вид человеку было не больше сорока.
Взгляд его говорил: «Шел бы ты своей дорогой, странник. И без тебя хватает проблем. Уж спасибо на том, что не вымогаете и не грабите».
– Понятно. Что с рукой? Обморозили? – попытался Данилов все-таки завязать разговор.
– Нет. Пила соскочила.
Пока Саша стоял на дорожке, из-за других заборов на него смотрели хмурые, с ввалившимися лицами, с глубоко запавшими глазами люди. Во взглядах, которые успевал перехватить Александр, сквозила даже не неприязнь, а равнодушное недоверие.
На исхудавших детей, тонких, как тростинки, в заношенной одежде, смотреть было еще больнее. «Что есть человек? – не к месту вспомнил Александр. – Мыслящий тростник».
Можно найти новую одежду, но какой смысл? Им же не ходить по дискотекам… Жили они даже похуже, чем их сверстники в Великую Отечественную. Какой у них досуг? Лазят по полям, ищут несобранную картошку. Там, где были плодопитомники или брошенные сады-огороды, за лето что-то могло прорасти, перезимовав под снегом. Такие же одичавшие, как люди, растения. Чтобы прокормить целое поселение, этого мало, но даже эти крохи явно собирают. А еще есть грибы, черемша, мелкая живность. Та же крыса с гнилой картошкой. Те, кто постарше, могут и «сталкерить». Смелости и смекалки хватит, чтоб на мотоцикле, на велосипеде или просто пешком добраться даже до Новосиба. Который вообще им должен казаться краем мира.
– Закурить не найдется? – вывел его из размышлений голос «интервьюируемого» с болезненной лысиной.
– Не курю.
– Это зря, – хмуро покачал головой мужик. – И прожить дольше не поможет.
– Похоже, вам здесь хреново живется.
– А вам до этого есть дело, да?
Данилову было нечего ответить. Его и так словно ушатом холодной воды облили.
– Ну ладно, – произнес он. – Будьте здоровы.
И под направленными в спину взглядами селян пошел обратно к своим. Только позже до него дошло, что пожелание здоровья прозвучало как жестокий сарказм. Еще бы сказал: «Успехов».
«Не вышло из меня журналиста, – подумал он, – так же, как и учителя».
Да и сама идея с хрониками была верхом кретинизма. Что это даст Подгорному, где свое горе можно есть полной ложкой?
Еще пятнадцать минут Александр потратил на то, чтобы сделать общие виды поселка издалека. Работающие люди – ну кто подумает, что они там мастерят домовину? Дети – те из них, что почище и выглядит понормальнее. Что там еще? Елочки, заборчики, грядки. А остальные кадры стер.
Можно было, конечно, поговорить со старостой, головой, ханом… или как там они называют этого мужика в круглой шапке. Но смысла в этом было не больше, чем в попытках влезть без мыла в чужую жизнь, полную проблем, суть которых они в Подгорном и так знали. И ничем не могли помочь.
Сгущалась темнота, слоистое закатное небо медленно меняло цвет от пунцового до темно-синего. В некоторых домах зажигались огоньки, явно свечки. Ложились спать тут рано. Где-то там, над сельским кладбищем, отделенным от крайнего дома в ряду только неширокой дорогой, надсадно закаркала ворона. Жизнь налаживается, раз люди ее не съели…
Человек, делавший гроб, еще какое-то время смотрел Александру вслед. Он не соврал, хотя и не сказал всей правды. В прошлом сентябре, когда через деревню проходила даже не банда, а просто кучка озверевших беженцев, он чуть замешкался с ответом, где спрятал мешок картошки. И пила-ножовка действительно пошла в ход. В ту зиму у него умерла дочка. Сын пережил ее всего на три месяца. Все остальные погибли еще 23-го. Может, поэтому никакие грабители и мародеры ему были больше не страшны. И если бы на месте этого парня с камерой оказался другой, который начал бы требовать и угрожать, то легко мог бы получить топором между своих моргалок – человеку, делавшему гроб, было нечего терять, как и его соседям.
Глава 2. Разговор на привале
Костер в железной бочке почти прогорел. Все нормальные люди, утомленные дорожными тяготами, давно уже спали, но в одном из помещений на первом этаже по-прежнему было слышно тихое бурчание разговора.
Данилову не спалось. Он прислушался – на другом конце коридора что-то обсуждали вполголоса. Как ни странно, вовсе не «что вы делали до 23-го августа?». Говорили опять о национальном вопросе. Судя по тому, что и «интеллигенция» из стройотряда, и простые мужики-разведчики были этим озабочены, вопрос оставался больным. А до войны он был таким же острым и для Москвы, и для Осло, и для Парижа, и для Лондона.
– Да Кавказ уже был потерян. Надо было отделить этих гордых джигитов, чтоб не дать этой заразе расползтись дальше, – с жаром говорил Презик. – Поставить забор повыше, а всех кто успел к нам понаехать – тех выловить и чемодан в зубы. Пусть там у себя лезгинку танцуют.
– Ага, и отдать плодородные земли с прекрасным климатом. Где нет, как у нас в Сибири, зимы по полгода. Многие из которых были изначально русскими землями. Станица Грозная. И вдобавок получить под боком гигантское ваххабитское Сомали. Никакие границы не спасли бы, – это был спокойный голос Петровича. – Да ну вас на фиг. Кавказская проблема для России была решаема без отделения и без геноцида. В СССР все нормально работало, не хватило лет двадцати для нормальной этой… ассимиляции. А вообще, вы б еще про монгольское иго начали. Нет уже той страны, а вы все вчерашний день обсуждаете.
– Сегодняшний, – возразил незнакомый молодой голос. – У нас в городе ничего похожего разве нет?
– Это явно не проблема номер один. Как будто русских ублюдков не бывает.
– Бывают, – согласился Президент. – Сам видел. Но не заговаривайте зубы, мы про Диаспору говорим. Ты был у них в районе?
– Не был.
– А я был. Базар, одно слово. Какие-то безделушки в инструментальном цехе точат, одежду-обувь чинят. Кто на подсобных работах, кто в снабжении. Приторговывают, в том числе продуктами. А у нас в отряде много оттуда?
– Человека три, – после паузы ответил Петрович.
– Вот-вот. Это менталитет. Это не переделаешь.
– Но ведь в свое время переделали. И теперь придется. А одежду-обувь тоже чинить надо, если ты не забыл. Новой-то скоро взять негде будет.
– Мой знакомый скинхед говорил, что кости первых европеоидов нашли на Кавказе, – с усмешкой произнес Дэн. – Мол, именно там люди сделали первую стоянку после выхода из Африки. Поэтому они вроде ближе всего к неграм. Хотя я бы не стал ручаться…
– Да не трогайте вы негров, – произнес Петрович. – Они вам что сделали? Вообще, пишут, что у всех рас есть черта, доставшаяся от предков. У черных – челюсти. У желтых разрез глаз. А у белых повышенная волосатость. Вон как у меня.
Смешки. Наверно, он показал на свою голову.
Данилов не собирался присоединяться к беседе. Он просто хотел сходить в туалет, а для этого надо было выйти на улицу. По-французски – sortir.
Когда он возвращался и проходил по коридору, его заметили. – Давай, Данила, присоединяйся, – малорослый Презик сделал приглашающий жест. – Животрепещущий вопрос обсуждаем.
В маленькой каптерке на лавках и стульях вокруг голого стола сидели четверо. Хотя ни стаканов, ни фляжек нигде не было, Сашин нос уловил запах паров спирта. Понятно, чем они тут занимались. Ну, дело их, он отнюдь не ханжа. Если кто-то и был пьян, то не сильно, а нервное напряжение как-то надо стравливать.
– Признавайся, Санек, – посмотрел на него доверительным взглядом Дэн. – С «черными» когда-нибудь проблемы были?
– Нет. Русские гопники дубасили пару раз, а эти нет.
Данилов присел на краешек лавки.
– Так именно поэтому ты жив, чудак-человек, – вступил в разговор Гена Касаткин, нагловатый парень с замашками участника КВН, который, похоже, принял на грудь больше других. – Наши, они тебя по-братски колотили. А те бы сразу секир-башка сделали.
– Да они могли не только забрать мобилу у какого-нибудь ботаника, – Дэн, как и его сосед по лавке был здорово распален спором. – Могли поиграться с любой девушкой, а потом ей камнем голову пробить. Объяснили бы, что нарушила их национально-культурные традиции и казнена по заветам пророка. В худшем случае их подержали бы год-два в психушке. И то вряд ли. Скорее сказали бы: «Ай-ай-ай. Нехорошо!» и отпустили бы к назад. В горы.
– У нас было на всю роту четыре чечена, так они знаете, чё вытворяли? – продолжал Касаткин. – С ними даже офицеры боялись связываться. Потом из их республики даже призывать перестали. За особый вклад.
– Так что, вы им все носки стирали? – с ехидцей в голосе переспросил Дэн.
– Да ну, лично я не стирал, – возразил молодой. – Они же тоже не дураки, на тех, кто мог ответить, не лезли.
– Так почему не вступались за тех, кто не мог? – Снисходительная усмешка на лице сурвайвера стала презрительной.
– Лохов, что ли, защищать? – Касаткин удивленно уставился на него. – Я им в няньки не нанимался. Кто позволяет себя дрючить, того надо дрючить. Закон природы.
– Шакалов это закон, а не природы, – мрачно ответил Дэн. – Вот в нашем подъезде жили азеры. Небогатые. Растили что-то вроде баклажанов. Сами растили, не перекупали. Старый мужик был, лет шестидесяти. Фарид, по-моему, его звали. Было у него пятеро сыновей. Так они сначала старшему машину покупали – вскладчину. Не только он, но и все дядья, и другие родичи деньги давали, причем не в долг. Потом следующему. И так до самого младшего. Машины, кстати, одинаковые. Потом этот Фарид отправился к Аллаху, к тому времени у его брата подросли сыновья. Так вот теперь уже эти пятеро давали деньги, откладывали от заработка, чтоб каждому из тех двоюродных «Ладу-приору» купить. И дядья давали, и весь кагал. Потому что так заведено.
– Кагал это у евреев, – возразил Петрович.
– Какая разница? Я же про взаимовыручку. Сам погибай, а товарища выручай. А у нас… Готовы были только подножку подставить, лучший кусок вырвать… Если они – волки, то мы были стадо свиней. Так что дело не в том, что есть плохие «чурки» и чистые, как снег, русские. Дерьма хватало везде. Просто у нас, если ты дерьмо, выплывать будешь сам. А у них за тебя будет стоять клан. И для них будет на первом месте, что ты свой, даже если мразь. А чужак, каким бы хорошим парнем ни был, будет прежде всего чужак.
Александр слушал его внимательно и кивал. Ему хотелось вставить реплику, но что он мог сказать им, чтоб не наскучить своим нудным менторским тоном?
Может то, что, с точки зрения науки этносоциологии, дело не в нациях и даже не в людях, а в системе их взаимодействий. И даже не в том, что соприкасались народы с совершенно разным укладом и уровнем развития, а в том, что скорость их перемещения и перемешивания стала такой, что закат Римской империи, затянувшийся на века, в современном мире занял бы не больше десяти лет. Кто-то мог бы пожелать новому Вавилону поскорее пасть под ударами варваров. Но тогда вместе с городом грехов исчезло бы многое из того, что составляет фундамент цивилизации. В каком бы положении ни был Запад в начале XXI века, наука, техника и большая часть культуры создана именно там, а не в афганском кишлаке.
Это, конечно не значит, что кишлак надо бомбить. Но площадка для строительства общечеловеческой культуры должна быть ближе к Европе, чем к теократиям и охлократиям третьего мира, хотя фундамент и надо было расчистить от либерального хлама, подумал Данилов.
В чужой монастырь со своим уставом не ходят, и это должны были понимать приезжие, а не требовать, чтоб рождество называли в телеобращениях просто «праздником». Но Запад сам был виноват. Тому, кто всем улыбается и перед всеми расшаркивается, обычно плюют в лицо.
Может, когда-нибудь понятия «страна» и «национальность» стерлись бы из памяти, и все народы мира зажили бы единой человеческой семьей. Но эта семья явно не была бы «шведской». Александр давно чувствовал, что мультикультурализм ложен и что национальное своеобразие должно иметь свои границы. Они проходят там, где заканчивался фольклор, народные пляски, песни и кулинария и начинается вторжение в общественную жизнь принимающей страны. То есть шариаты, адаты и черные платки для тех, кто не хотел их носить. И не упоминайте, пожалуйста, Пятачка, это оскорбляет наши религиозные чувства.
Еще Данилов чувствовал, что здоровый консерватизм и здоровая ксенофобия – это совсем не оксюмороны и что диалектика межнациональных отношений состоит в том, что сильный интернационализм покоится на укоренившемся национализме. Не в гитлеровском понимании слова, а в изначальном, возникшем в эпоху абсолютизма, когда в Европе сложились национальные государства, а большие нации вобрали в себя малые.
Где же искать корни новой традиции? Ясно, что не в иррациональном, не в религии и не в мистике, и даже не в историческом прошлом, которое уже для их детей будет доисторическим, допотопным. Основой традиции должны стать вещи прагматические. Но прагматизм и эгоизм в новом мире, в отличие от старого, лежат на разных полюсах. То есть все та же община.
Но вместо этого Александр сказал куда короче. – Согласен. Так и живет традиционное общество, – кивнул парень. – А мы, выходит, были нетрадиционным. А теперь должны вернуться к истокам, взяв оттуда все лучшее, что поможет нам выжить.
По взглядам Данилов понял, что, несмотря на свой показной цинизм, все с ним согласны.
– Ой-ой. Я щас расплачусь, – с показной фрондой хмыкнул Презик, сбросив пепел сигареты на пол. – Только вот лезть лобызаться не надо. Братья тоже мне нашлись. А если я не хочу последнюю рубашку непонятно кому отдать?
– Тогда ты сдохнешь, – резко ответил Дэн.
– А чем это вы тут занимаетесь, братцы-кролики? – вдруг прозвучал незнакомый голос.
Или все-таки подозрительно знакомый? Тишина в комнате стала пронзительной, и все медленно повернули голову в сторону дверного проема. Стоявшая там фигура принадлежала тому, кого они меньше всего ожидали здесь увидеть. – Сергей Борисович…
На нем был дождевик поверх поношенного камуфляжа, от него резко пахло бензином, а еще сигаретным дымом. Он выглядел бодрым, но мешки под глазами выдавали, что он мало спал и много времени провел в дороге.
– Нет, адмирал Иван Федорович Крузенштерн, – неожиданно мягко произнес он. – Задрали вы уже своей политикой, господа. Дня им мало. Завтра в пять утра подъем, а они треплются. Распустил вас Олег. Ну, ничего. Он поедет в город, а я поведу вас. На первый раз прощаю, но молитесь, чтоб это не повторилось.
С этими словами он вышел в коридор, так же тихо закрыв за собой дверь, как открыл ее минуту назад. Они слышали его шаги в коридоре.
– Вот дела… – только и выдавил из себя Презик, когда в коридоре стихли шаги Демьянова. – Это еще по какому поводу?
Все понимали, что это напрямую связано с целями экспедиции. И если не изменились задачи, то, должно быть, изменились обстоятельства. Раз уж поход должен возглавить сам глава их поселения.
Данилов лег спать, и постепенно разговор сошел на нет, а вскоре и вся стоянка погрузилась в тишину. За окошком ветер гнал с запада странной формы облака.
Александр слышал, как все вокруг захрапели, но к нему сон никак не приходил. Так бывает, только если весь день бездельничал или, наоборот, смертельно устал. Но это не про него – он работал, но не перетрудился. Тогда почему, зараза, не хочется спать?
Он лежал, глядя в потолок, и туман, укутывавший прошлое, рассеивался. Из него выплывали лица и целые сюжеты. Он не старался вспомнить, прошлое само пришло к нему в виде потускневших фотографий.
Если слишком долго смотреть на огонь, в воду или на те же облака, можно увидеть много интересного. Например, себя вчерашнего – и не всегда это приятно. Данилов вспомнил, как против воли стал одним из камешков, которые вроде бы должны были запустить лавину.