Поколение пепла
- -
- 100%
- +
Пулемет калибра 12,7 мм дал еще пару длинных очередей, как и его меньший собрат с идущего следом за ними джипа.
– Молокососы, – проговорил Дэн, делая знак остальным не подниматься во весь рост. – Строчат на предельной дальности. Ближе подойти, видать, коленки дрожат.
В этот момент то ли в подтверждение, то ли в опровержение его слов вдалеке прозвучало еще несколько очередей, и пули дробно застучали по броне. Машину тряхнуло, и Данилов предположил, что было пробито колесо. Но если легковушка закрутилась бы на дороге, то многоколесный «Урал» только потерял в скорости и управляемости.
В ответ огонь с автомобилей колонны стал еще интенсивнее, и больше на той стороне стрелять не осмеливались.
Не прекращая стрелять, «капут» проехал еще полкилометра. И здесь наконец они спешились.
Крепко сжимая приклад «весла», Данилов заметил, что холм теперь прикрывает их от того места, где засели атакующие. С других сторон было чистое поле. Остальных машин колонны видно не было – только джип и два бензовоза. Как понял Александр, это означало, что они разделились и задача их «капута» – прикрыть и вывести в безопасное место наливники. Хорошо еще, что в них не попали.
Где-то позади на шоссе раздавались редкие выстрелы – одиночные хлопки и перестук очередей. Пулеметы больше не подключались, а через десять минут стрельба стихла.
Судя по тому, что держащий рацию командир отделения был спокоен, Данилов догадался, что там управились с врагами без них и на сегодня их коллективу не достанется отрезанных ушей на память.
А через десять минут показались и свои. С машин махали руками и довольно ухмылялись бойцы, отпуская ехидные шутки про отсидевшихся в тылу камрадов.
Оказалось, что банда была мала. Всего двенадцать человек в самодельных маскхалатах, из которых пятеро погибли от огня пулеметов, а двое были ранены так, что не смогли бы далеко уйти. Остальные, впрочем, их не бросили, а попытались транспортировать, что делало им честь. А может, просто не подумали, что их будут преследовать, пока не прикончат.
Почему напали? Нужда заставила. Надеялись захватить продукты и во вторую очередь топливо. Одного «языка» удалось взять живым, но ничего полезного, как понял Саша, от него не узнали. Просто крохотная шайка, наполеоновских планов не строившая, а наоборот, еле сводившая концы с концами. Захваченные у нее трофеи были смешны и не могли покрыть издержек в виде потраченных патронов, если бы целью был грабеж, а не самозащита. Да и запасных колес у них тоже был не вагон.
Через час тело пленника, которого допрашивали у Саши на глазах, бойцы Подгорного выкинули из машины на полном ходу, отпуская шуточки про безбилетный проезд. За бортом Данилов успел заметить каменистый склон явно антропогенного происхождения.
– Успехов в карьере! – скаламбурил Презик и пояснил: – Тут гравий раньше добывали.
Данилов не мог его осуждать. Жестокость была своего рода клапаном, через который они избавлялись от напряжения, на которое человеческий организм не рассчитан. Вернее, может когда-то и был рассчитан, когда нормально было среднестатистическому человеку выйти одному с дубиной против пещерного медведя или саблезубого тигра. А они измельчали. И им еще долго придется приспосабливаться.
Стоит ли говорить, что больше с открытыми окнами они не ехали. Кроме видов деревни Данилов не снял ни одного стоящего кадра, за исключением панорамы Оби из окна идущей машины в самом начале и какой-то промзоны на привале.
– За каким лысым вообще надо было брать камеру? – ворчал он, чувствуя, что с этого момента его работу как хроникера и корреспондента можно считать завершенной.
* * *15 сентября они достигли наконец Урала.
Выйдя утром из строительной бытовки, где когда-то обитали дорожные рабочие, Данилов увидел силуэты гор, разделяющих Европу и Азию, там вдалеке, где темная твердь сливалась с таким же темным небом. Впрочем, «гор» – это громко сказано. Цепь невысоких пологих холмов на горизонте не поражала воображения. У них в Кузбассе хватало гор и повыше. Эти внушали благоговение разве что своим возрастом.
Окончательно они сложились в Девоне, а начали формироваться, когда животная жизнь только выбиралась на сушу и шлепала по ней на неуклюжих плавниках. Когда-то они были гораздо выше, чем теперь, хотя и не как Гималаи. А теперь их склоны искрошились, эрозия делала свое дело… Но все же они стояли тут, когда людей еще не было в проекте, а гораздо позже видели и гуннов, и татаро – монголов, и праславян, если те действительно произошли из этих степей, и Ермака Тимофеевича, и заводчиков Демидовых, и ссыльных всех мастей и режимов. Теперь эти горы подпирали небо своими вершинами, глядя на горстку людей, как на нашкодивших школьников. – Вот уж не думал, что снова побываю в Европе, – произнес Саша, ни к кому не обращаясь.
Где-то должен быть железнодорожный тоннель, по которому он в детстве проезжал на поезде.
– Подожди, это еще Азия, – ответил выходивший из бытовки следом Петрович, вытирая лицо мокрым полотенцем. – Вот до Ёбурга доберемся, тогда можешь делать снимки на память.
Но Данилов прекрасно понимал, что ни в сам Екатеринбург, ни через него их путь лежать не может.
Колонна шла к своей цели неуклонно, как баллистическая ракета. Но регулярно – когда два, а когда и три раза в день от нее отделялись небольшие мобильные группы на мотоциклах и УАЗах.
Возвращались участники этих рейдов усталые, как собаки, и без какой бы то ни было добычи. К каким объектам рассылали эти разведгруппы, Саша так и не узнал, а в них его никто приглашать не собирался.
Уже садясь в машины, они заметили в небе небольшую стаю птиц, держащую путь на юг.
– Что это за пичуги, Данила? – спросил небритый Презик. – А хрен их знает. Я не энтомолог, – ответил Саша ему в тон. – Тьфу… не орнитоптер.
Ему уже надоело отношение к себе как к бездушной ходячей энциклопедии.
Через пару часов они встретили других «перелетных птиц». Им впервые попались беженцы, остановившиеся в бывшем автовокзале какого-то села. Не вооруженная группа, а люди с пожитками, женщинами и детьми.
Колонна остановилась напротив здания, где на небольшом пятачке разместились остановка, заправка и забегаловка, и Дэн как старший по машине вышел перекинуться парой слов с местными. Те сидели тихо, понимая, что им нечего противопоставить такой силе и новоприбывшие вольны забрать их нехитрые вещи, а с самими сделать все, что душе угодно.
Не было его минут пять.
– Куда они едут? – накинулись с расспросами, когда он вернулся.
– Черт их поймет, – ответил он. – На восток. Говорят, там впереди все мрут. Какое-то облако. А у нас в Сибири будто санаторий? Им нужны продукты. Готовы платить чем угодно, хоть в рабство пойти. Но у нас лишних нет. Вечером Борисыч расскажет больше. Он с их главными как раз сейчас разговаривает.
Но Борисыч не рассказал… После этой встречи беженцы им попадались не раз и не два: и небольшие группки, и вытянувшийся по дороге караван.
«Это что за переселение народов?.. Доедут ли? – подумал Саша. – Или сгинут?»
И чем дальше на запад, тем больше их было, и тем мрачнее и мрачнее становились у них лица. А на следующее утро, хотя никакого дождя не было, только влажная морось, дозиметр, который был в их машине, начал показывать фокусы. Уровень радиации, постоянно снижавшийся с того момента, как они покинули пойму Оби, начал быстро карабкаться вверх. После этого пришел приказ ввести дополнительные меры радиационной защиты из восьми пунктов.
«Хотел бы я знать, куда мы едем», – думал Данилов, в конце дня внося в журнал новые показатели в рентгенах в час, на десять процентов больше вчерашних.
Глава 4. Коммуна
17 сентября в два часа ночи они добрались до места встречи.
За час до этого Данилов проснулся, хотя никто их не поднимал, свет в брюхе «Капута» еще не горел, а остальные в основном храпели.
За время, проведенное в дороге, Сашин организм приспособился, так что он просыпался не тогда, когда машина скакала по ухабам, а когда замедляла ход. А раз так, значит, они свернули с шоссе на дорогу худшего качества.
Он натянул куртку и ботинки и тихо пристроился на лавке со своим планшетом, вставив в уши наушники. Слушая размеренно-тягучие аккорды музыкальной темы дороги из фильма «Хоббит», он начал писать. К тому моменту, когда зажгли свет и народ начал подниматься, Данилов успел набросать полстраницы, обобщая свои впечатления от последних дней. Как положено военной хронике и мемуаристике – по-хемингуевски скупым языком. «Из 120 поселений, встреченных по дороге, обитаемы не более десяти. Ни в одном нет больше 500 жителей. По косвенным признакам урожайность низкая, преобладает монокультура (картофель), животноводство не сохранилось. Высокая смертность от онкологических заболеваний, низкая продолжительность жизни. Значительный ущерб нанесен флоре. Фауна практически отсутствует…». Закончив, перечитал и оценил критически: найди его записи археологи будущего – если в будущем будет до археологии – они, скорее, будут составлять картину событий не по ним, а по художественным книгам о вымышленном конце света. Мотор еще работал, но «Капут» стоял неподвижно, а снаружи уже звучали команды, слышен был топот людей и лязг открываемых дверей. Нервозности не было, только обычная рутинная суета.
Спрыгивая последним на мягкую землю и принимая на плечи тяжесть рюкзака, Данилов подумал, что где-то там Сергей Борисович уже встречается с хозяевами этого места – теми, ради кого затевался весь сыр-бор. Но поприсутствовать при историческом моменте было нельзя, «Капут» находился далековато от головной части колонны.
Сам броневик между тем тронулся с места, оставив их одних.
Зажглись фонари. Когда глаза привыкли к относительной темноте и начали выхватывать из нее очертания отдаленных предметов, Саша понял, что никакой колонны уже не было. На пустыре у шоссе не осталось ни одной машины.
* * *Демьянов выбрался из штабной машины и в сопровождении двух командиров звеньев проследовал к горящим впереди на дороге огням. Хозяева были пунктуальны, но и гости не подвели – прибыли точно в назначенное в последний сеанс связи время и ждать не заставили.
Даже сейчас он не терял бдительности. Их делегацию прикрывали и снайперы, и пулеметы, и незаметно рассыпавшиеся по обочинам дороги бойцы.
На шоссе ждал человек в черном дождевике со слабеньким фонарем. Было довольно темно – горели только фары, прожекторы не включали.
Человек помахал им и сделал несколько размашистых шагов навстречу. Капюшон был откинут, и майор увидел мясистое лицо с носом картошкой и густыми бровями, под которыми примостились белесоватые глаза. Редкие волосы были расчесаны на пробор и основательно тронуты сединой, что сказало майору, что перед ним не ровесник, а человек лет на десять старше. Но фигура у того, кого мысленно майор нарек «председателем», была крепкая, а осанка гордая. В ходе дипломатических миссий, когда они расширяли сферу влияния Подгорного, Демьянов насмотрелся на лидеров сельских поселений. Но пока не видел никого, кто казался бы настолько на своем месте.
– Ну, здравствуйте, гости дорогие.
У человека был малорусский акцент, и он произнес фрикативное «г» в слове гости. Такая огласовка есть кроме того в готском языке, что неудивительно, учитывая, что готы жили когда-то в Крыму и на Дону. Но даже если отбросить говор, Демьянов сразу смог дорисовать в сознании образ человека, с которым до этого связывался только по радио. Этот Корнейчук, похоже, был больше, чем просто деревенский «голова». Настоящий батька.
За его спиной стояли трое, и майор шестым чувством понял, что они вооружены и нервничают. Что неудивительно при встрече с чужаками, которые к тому же приехали из такой неведомой дали и с таким количеством оружия.
– Сергей Борисыч, все, как договаривались? – спросил пожилой мужик, когда они пожали руки. – Остаток пути пройдем пешочком.
И тут же осторожно добавил:
– Если не возражаете. Тут недалече.
Майор кивнул. Местные боялись не только их. Он не брался судить, насколько оправдан их страх перед небом, но пошел им навстречу. Он и так согласился помогать на чужих условиях. Помогать не этому человеку даже – это был просто посредник – а тому, что осталось от законной власти. Но всегда во главу угла он ставил интересы своей «малой родины». Стране, может, уже и не поможешь, а свой городок надо кормить и защищать.
Демьянов уже подыскал место, где можно было оставить транспорт.
В это время машины одна за другой заезжали на территорию рынка, построенного на месте давно не действовавшего завода. При желании там можно было спрятать десять таких автоколонн, и еще нашлось бы место для пары авианосцев. С ними осталось звено в десять бойцов, которым придется пожертвовать комфортом ради гарантии того, что с их техникой ничего не случится. Хотя председатель божился, что места тут вымершие, а значит, безопасные, но Демьянов помнил про засаду на шоссе.
После краткого марш-броска по дороге их маленький отряд вместе с провожатыми вышел к деревне, вернее, к ее заброшенной части. Но даже здесь дома смотрелись так, будто их оставили на пару часов: все как один крепкие, облицованные, с одинаковыми кирпичными заборами. Ни одного ниже двух этажей. Как в какой-нибудь Чечне или Дагестане. Стекол в окнах, правда, нет. Да и высоченные чердаки внушали майору инстинктивное беспокойство, но он преодолел его. Они были на дружественной территории.
Вскоре они оказались перед массивом близко стоящих друг другу домов.
– Сколько у вас людей? – спросил он, оценивая вместимость зданий.
– Тысяча, – чуть ли не с гордостью ответил председатель. Но в глазах мелькнуло сожаление. Наверно, вспомнил, сколько жило тут до войны.
– А этих, с Косвинского Камня?
– Мало. Пятидесяти не наберется.
Демьянов был по-настоящему удивлен.
– Я думал, больше. Вы уже расселили людей генерала у себя? – Нет, только тяжелораненых, – ответил председатель. – Чтоб не устраивать здесь столпотворения, ну и для безопасности. Они мне честно сказали, что деревни, где они останавливались, иногда взлетают на воздух.
– Весело живем, – хмыкнул майор.
– Ага. Завтра они придут, техника их тоже спрятана в надежном месте.
– Ясно. Темно тут у вас.
– Светомаскировка. Да и демонтируем потихоньку. Провода, почти все генераторы вон уже сняли. А что не успели, сейчас разбираем.
Демьянов понял, что верно уловил образ собеседника как по-хорошему прижимистого хозяйственника.
– Забудьте, – оборвал его майор. – Никакого оборудования мы не возьмем. Своего добра полно на любой вкус. Речь шла только о людях. Грузите все продукты, с каждым человеком по десять килограмм ручной клади, и точка.
Председатель сник.
– Жалко все это оставлять, – он обвел рукой здания. – До зубовного скрежета. Как у вас там в городе? Места много?
– И места достаточно, и материальная база такая, что хватит и на вас.
– Ясно… – в голосе «батьки» просквозила безнадежность. – Какой период полураспада у этой дряни?
– Тут изотопы на любой вкус, – ответил Демьянов. – Так что от миллиарда лет и до долей секунды. Но точно могу сказать, в ближайшую сотню лет рекордных урожаев вы не снимете.
– Вот ведь гады… Никита, подь сюды! – Он подозвал мужика в старомодных очках, который, похоже, был завхозом. – Размести гостей в общей. И скажи хлопцам, чтоб сматывали удочки. Не надо разбирать оборудование. Все имущество бросаем.
– Странная у вас какая-то деревня, – произнес Демьянов, когда завхоз убежал выполнять распоряжение. – Вроде не курортная зона, не дачи, никакой промышленности нет, а выглядит на порядок лучше, чем у соседей. Может, у вас золото нашли?
– Да какое золото… Люди разве что золотые. Лева вам лучше расскажет.
Он подозвал своего помощника. Тот явно раньше был дородным, но когда лишние килограммы ушли, остался просто кряжистым, какими изображают гномов. Не то чтобы коротышка, но и не высокий. Был он с бородой и в свободной одежде. Это оказался местный учитель всего на свете, включая физкультуру, по фамилии Бабушкин. Попутно он был замом по идеологии, своего рода товарищем Сусловым. Он с радостью начал рассказывать, да так, что не заткнешь. Этот хорошо поставленный голос заставил Демьянова пересмотреть свою первую ассоциацию – в этом человеке было гораздо больше от священника, чем от подземного рудокопа.
До войны эти три рядом стоящие села внешне ничем не отличалось от соседних. Разве что улицы почище и народ более работящий. Городские думали, что это старообрядцы или баптисты. Жители соседних деревень знали ситуацию получше, но чужой человек, заехав в эти края, увидел бы обычную почту, школу и обычный магазинчик с типичным ассортиментом. И не узнал бы никогда, что любой из местных мог получить ту же бутылку водки в сельмаге, просто показав членский билет. Бесплатно. Впрочем, выпивкой тут не злоупотребляли. Точно также можно было получить и хлеб, и сахар, и стиральный порошок, и колбасу, и конфеты.
Те, кто проезжал мимо по трассе, не знали, что в здешней школе предписанные программой учебники и планы существовали только для проверяющих. А дети учились по старым советским расписаниям и учебникам; там, где надо, педколлектив дополнял их специально отобранными пособиями.
На этом чудеса не заканчивались. Электросчетчики в домах стояли для вида. На самом деле плату энергокомпании вносила община. Но и это еще не все. Телепередачи подвергались цензуре – записывали со спутника трансляцию для предыдущего часового пояса и передавали ее в свою сеть уже без рекламы и тех программ и фильмов, которые считали вредными. Их заменяли классической музыкой, балетом или просто «уплотняли» эфир. И, конечно, блокировали и вырезали порнографию из Интернета с помощью сетевого робота. Да и Интернетом молодежь пользовалась только под контролем. До 18 лет дети воспитывались в общем пансионате, а после получали свободу выбора – остаться и работать в колхозе или поехать в большой мир. Но, даже отучившись, многие, если не все, возвращались.
Церкви не было. В ней еще в 1932 году устроили овощехранилище. Но ни наркоманов, ни алкоголиков, ни даже подростковой уголовщины, если не считать нормальных разборок взрослеющих мальчишек, не было тоже.
Осенью 91-ого колхоз был на грани развала. Урожай вдруг оказался никому не нужен, бензин и запчасти пропали, в стране творилась «шоковая терапия». Самые ушлые подговаривали делить имущество, но нашлось два десятка решительных мужиков, которые отговорили селян приватизировать участки и выгнали прежнего председателя. Его заменил парторг, который тут оказался не рвачом и не бездельником. Это и был агроном Клим Корнейчук, вокруг которого образовался кружок единомышленников – они и заразили своим энтузиазмом остальных. Уже тогда было решено – туда, куда шла остальная страна, колхоз не пойдет.
Сказать, что они сохранили то, что осталось в наследство от СССР, будет не совсем верно. К тому времени осталась только материальная база, ее сохранили. Но культура общественных отношений уже умирала, надо было создавать новую. И им это удалось.
Формально у них не было индивидуальной собственности вообще. Предметы обихода, которыми пользовались постоянно, были принадлежностью дома и передавались вместе с ним без сожалений. Если кому-то была нужна вещь, требующаяся не каждый день, например, хорошая видеокамера, моторная лодка… да и автомобиль, он брал ее на общем складе или общем гараже, пользовался и возвращал.
Демьянов подумал, что Томас Мор и Томмазо Кампанелла от зависти скрипнули бы зубами. Тут никто не строил никаких концепций, но модель, простая и эффективная, работала.
Экономическая жизнь была основана на годичных и пятилетних планах, которые всегда выполнялись с ростом показателей, невзирая на мировые кризисы. Всеми внешними сношениями ведала Артель, но люди не возражали, потому что на практике это избавляло от риска быть обобранными перекупщиками.
Вместо того чтобы продавать сырье, это микро-государство активно развивало консервную промышленность и молочный сектор. До войны они производили все от сыров до йогуртов, да и огурцы в магазинах половины области были отсюда, а не из Индии. Собственно, скот и запасы продукции, которую не успели развезти по торговым точкам, помогли им неплохо пережить зиму. Они не потеряли бы ни одного человека, если б не внешний мир. Еще по пути внимательный глаз Демьянова заметил несколько тщательно замазанных штукатуркой выбоин на стенах. Как бы то ни было, у этой утопии были зубы, иначе бы ее просто затоптали.
Даже теперь, хоть они в техническом плане и отставали от Подгорного, то только потому, что район вокруг был аграрным.
– Вот те раз, – только и смог произнести Сергей Бор1исович, когда рассказ был закончен. – То есть теоретически человек мог подогнать «Газель» и вынести весь магазин?
– Мог, – ответил Лев – Но не стал бы. На хрена ему это делать, если он знает, что завтра магазин останется на месте? Три кило колбасы за день не съесть. Даже мне. Двое штанов не наденешь. А если сносишь и захочешь новые – их выдадут. Ну, в разумных пределах. Тут дело в воспитании. Мы, старшее поколение, которые все начинали, воспринимали каждый кирпич как свой. А молодые здесь выросли. Как Маугли. Вырос с волками – стал волком. Вырос в свинарнике – свиньей. Вырос среди коммунистов…
– Стал Егором Гайдаром, – мрачно закончил за него Сергей Борисович. – Обнаглел от вседозволенности. Решил, что так жить нельзя, и все разломал.
– Ну, это брак, дефект. У нас для такого не было питательной среды. Мы все люди простые, не богема.
– А как вы определяли потребности? – не унимался въедливый майор. – Где критерий того, что считать потребностью, а что капризом?
– Если община может позволить себе дать это каждому – она должна дать. Если нет, значит, это каприз. Хрустальный дворец – каприз. И норковая шуба из пластин – тоже каприз.
– Во внешнем мире так не считали, – возразил Демьянов. – И шубы были, и в Турцию летали.
– Не все. А многого другого не было. Но если бы кто-то у нас очень захотел, его отправили бы хоть на Карибы. Если человек хороший. Но все предпочитали отдыхать здесь или на Алтае.
– А как вы стимулировали людей? С этим в СССР были проблемы.
– У нас не было. Кто плохо работал, получал порицание. Кто лучше – пользовался уважением. Этого хватало.
– Понятно… Я надеюсь, жены у вас не общие?
– Знамо дело, общие, – встрял председатель, хлопнув своего замполита по плечу. – Правила пользования устанавливаются сходом. Обычно по дням недели, но некоторые кадры предпочитают одновременно… по-большевистски. Все по знаменитому декрету, – и он фамильярно подмигнул.
Демьянов нахмурил брови. Он не очень любил шутки ниже пояса, считал их недостойными мужчины и злился, даже когда включали современные комедии. Но, по крайней мере, у батяни было чувство юмора. Это только в книжках – если положительный герой, то ангел с крылышками, а если враг – то и похотливая скотина, и трус, и ничтожество. В жизни в каждом столько намешано, что не отделишь.
А декрет времен гражданской войны был фальшивкой. Хотя были… были горячие головы, которые могли и не такое воплотить. Вспомнить Коллонтай с ее теорией стакана воды.
– Ну а свое ЧК у вас есть? – перевел разговор майор.
– Сам товарищ Дзержинский позавидует. Подвалы и застенки полны инакомыслящими… А если по правде, то нет надобности, – учитель стал серьезным. – Все проблемы решаем по-свойски. Да и редко они возникают. Так, если кто запил, загулял.
– А кражи, убийства, грабежи?
– Двадцать лет как не было.
– И даже после войны?
– Только от чужих.
«Чужие». Слово неприятно резануло майора. Даже в этом колхозном раю была резкая грань между теми, кто по эту сторону забора, и теми, кто по другую. Хотя этого и следовало ожидать. Им-то самим никто не помогал, всего они добились сами.
– В последние годы часто бывал по делам и в Челябинске, и в вашем Новосибе, – продолжал Лев, – и каждый раз было чувство, будто с головой окунули в выгребную яму. Едешь в автобусе, а все разговоры только об одном. «– Привет, кум. – Здорово, кума. – Где работаешь? – У Семена Семеныча. – Платит вовремя? – Вовремя. – И хорошо платит? – Да так себе…» Идут две девки-студентки: «Вот опять стипуху задерживают…» С другой стороны бабка с дедом болтают: «Скорей бы пенсию дали, заразы… А ты куда стольник запрятал, хрен старый?» Сзади две торговки с баулами: «– Ну, как товар идет, Степановна? – Хреново. Всего на пятьсот рублей продала, туды-растуды». Идут два пацана – от горшка не видать – и туда же. Наседают на третьего: «Фу! Ты – лох позорный, у тебя кроссовки мэйдин-чайна…». И, заметьте, никто не обсуждает, какая премьера в театре, кто в филармонии выступает, какую книгу прочитали! Вот тебе, блин, и демократия. Не был бы атеистом, сказал бы – демонократия.
– «Власть бесов», – машинально перевел майор. – Значит, по-вашему, на таких началах можно было организовать жизнь в стране?