Веди себя прилично

Глава 20

Спустя полчаса Латтерман опять засыпает, а я уже не решаюсь лечь рядом и в домике оставаться не хочу. Пишу Алисе, и та только за то, чтобы я подошла. Она сбежала от парней. Они опять говорят на скучные для нее темы.

Быстро одеваюсь и выхожу, даже не взглянув на Родиона.

На улице уже прохладно, и видно звезды. В Москве такого не увидишь. Еще один плюс в копилку этого места.

— Не потянула их бизнес-идеи? — спрашиваю с улыбкой, заметив ее на террасе с кружкой чая.

Лаки лежит у крыльца, вытянув перед собой огромные белые лапы, но, услышав мой голос, тут же подскакивает и бежит навстречу.

— Даже не вздумай, — говорю строго, когда он опять пытается меня завалить.

Он похож на пушистое облако. Большой, красивый, с внимательными глазами. Настоящий северный пес.

— Лаки! Нельзя! — громко произносит Алиса, и тот, к моему удивлению, сразу останавливается.

Мы идем с ним к веранде. Я тоже делаю себе чай и сажусь рядом. Лаки крутится возле нас, но все-таки успокаивается и располагается у ног.

— Кажется, что время здесь вообще идет по-другому, правда? — озвучивает мои мысли Алиса.

— Да-а, — соглашаюсь я.

— Слушай... — смотрит на Лаки, который сидит рядом. — А ведь интересно получается. Ты никогда не замечала, что животные очень похожи на своих хозяев?

— В смысле?

— В прямом. Я вот сколько смотрю карты людей, сколько наблюдаю за ними, все больше думаю, что питомцы редко появляются случайно, — она отпивает чай.

— Сейчас будет астрология? Я поняла. Тебя парни изгнали, когда ты начала им что-нибудь про знаки Вселенной рассказывать?

— Нет, — смеется она. — Я правда сама ушла. Мои расчеты, что они будут обсуждать бизнес, да еще и когда открыли виски, оказались ошибочными. Как, кстати, Латтерман?

— Спит.

— Так вот, смотри, — возвращается она к своей теме. — Кошки, например, идут по Луне. Луна — это наша внутренняя природа, наши привычки, эмоции, то, какие мы, когда никто не смотрит. Поэтому у некоторых коты такие же вредные. Помнишь Леркиного?

— Это был не ее, она брала его на передержку.

— Но все равно. Очень был на нее похож. Задиристый, своенравный.

Мы обе смеемся. Что правда, то правда.

— У кого-то кошка липнет к человеку, спит на голове, требует внимания каждую минуту. А у кого-то живет себе отдельно, приходит только тогда, когда сама решила, что хозяин достоин ее присутствия. А если кошек несколько, вообще интересно. Они будто забирают себе разные стороны человека. Один показывает твою нежность, другой твою вредность, третий твою тревожность. У меня была одна такая клиентка.

Я задумываюсь.

— То есть люди заводят котов, а получают собственный психологический портрет?

— Практически. Еще важно, почему человек вообще взял животное. Иногда от одиночества. Иногда потому, что хочется о ком-то заботиться. Иногда потому, что дома не хватает тепла. Иногда потому, что хочется вернуть кусочек детства. Или, например, в корне изменить жизнь.

Я смотрю на Лаки.

— И почему же его Вадим завел?

— Ну, собаки уже больше про другую планету. Про действие. Про защиту. Это к Марсу относится. Лаки, например, постоянно считывает чужое настроение. Я все думала, почему ко мне он равнодушен, а от тебя без ума. Потому что ты всегда мечтала о собаке, а я не любительница всего этого...

Лаки вдруг подходит ко мне и кладет голову на колени.

— Ну все, — смеется Алиса. — Кажется, он только что подтвердил мою теорию. Вадим действительно на него похож. И даже внешне. Оба светленькие и с умными глазами.

Глажу белую шерсть и смотрю на огромного непоседливого пса. Я бы такого взяла не только на передержку, но и в свою жизнь. Правда, немного попозже. Когда восстановлюсь и буду к этому готова.

— Слушай, а мужчины в эту теорию попадают? — на полном серьезе спрашиваю я.

— Ты сейчас про меня и мой творческий кризис? Камень в мой огород? — уточняет она.

— Не только, — качаю головой.

Алиса задумывается.

— Домой приеду и буду строить карты заново. Это все, — обводит террасу глазами. — Явно не просто так.

— Вот же любительница всего мистического и загадочного.

— Да, — соглашается подруга, даже не скрывая этого.

— Жаль, что уже завтра уезжаем, — почесывая Лаки за ухом, говорю я. — Тут так спокойно.

Изначально я была недовольна, что Латтерман вытащил меня сюда. А сейчас понимаю, что нравится. И дело не только в природе. Получилось отвлечься, переключиться. Сменить источник внимания. Не знаю, хорошо это или плохо, но выход из застоя всегда в плюс. И только тут поняла, что все это время была в нем. Тренировки, новое увлечение, попытки занять себя всем подряд, самый настоящий побег от реальности и своих истинных желаний. Которые тут стали очевидны.

Замерзнув, мы идем в домик и включаем кино. Вадим не торопится возвращаться, и мне это только на руку, потому что стоит представить, что окажусь на одной территории с Латтерманом, как мозг начинает подкидывать идеи соблазнения. Непутевые, правда. Без тонких намеков и игры. Хоть спрашивай совета у Алисы, но боюсь, если признаюсь, что хочу соблазнить Латтермана, она вовсе от меня не отстанет.

Повременю пока с откровениями.

Вадим приходит ближе к полуночи, идет проводить меня, заодно выгулять Лаки. Я прошу, чтобы он держал его крепче, потому что чистой одежды у меня больше нет.

Мы прощаемся, и я захожу внутрь, прямиком направляясь к дивану. Родион спит и, кажется, с тех пор, как я ушла, не просыпался.

Решаю не трогать его и не приближаться больше чем на полметра. От греха подальше. Раздеваюсь и ложусь спать.

В полусонном состоянии я обычно думаю об участках, которые отправила на согласование, о том, где бы еще присмотреть локации, о странах, куда хочу поехать, и вообще обо всем на свете. А сейчас мысли будто приклеились к Латтерману. И когда воспроизвожу в памяти наше вчерашнее утро, внизу живота разливается тепло. Если мне понравилось, как он целуется и просто трогает грудь, то что будет, когда дело зайдет дальше?

—————

Открываю глаза и несколько секунд просто лежу, смотря в потолок. Прислушиваюсь к возне из гостиной. Родион даже не старается быть тише.

Я встаю, привожу себя в порядок и появляюсь в гостиной.

Латтерман сидит на диване, опершись локтем на колено, и выглядит так, будто всю ночь разгружал вагоны.

— Как самочувствие? — уточняю у него.

Он окидывает меня взглядом. Я упакована в штаны и кофту с длинным рукавом. Ну а смысл его стимулировать, когда из ответных действий меня ждет разве что словесная порка.

— Как будто переехал грузовик.

Он усмехается, но почти сразу морщится и касается шеи.

— Сильно болит?

— Нормально.

Я подхожу, беру мазь.

— Повернись. А лучше ляг.

В отличие от Лаки, команду выполняет немедленно.

Я аккуратно начинаю разминать шею, чувствую напряжение под пальцами.

— И как ты работать собираешься?

Он вздыхает.

— Никак. Это нереально. Шея не позволит провести операцию. Придется взять пару дней отгулов и подключить серьезную артиллерию.

Хоть и говорит спокойно, но прекрасно понимаю, что для него это не просто неудобство. Он отвечает за жизни других людей. И сам сейчас, по сути, обездвижен.

— Уколы? — уточняю я.

— Обезболивающие, противовоспалительные, да.

Блокируя все реакции, стараюсь заниматься лишь механикой.

— Полежи немного, а я соберу вещи.

— И мои? — произносит он с мольбой.

Приходится кивнуть. Не заставлять же его мучиться.

— И твои. А насчет покатушек на машине... Еще никогда не ездила на гелике, но всегда хотела попробовать.

Пусть не расслабляется.

— Мечты сбываются, — с нотками грусти отзывается он.

Мне даже становится опять капельку жаль его. Но ровно до того момента, пока его телефон не начинает трезвонить. Там Тамара снова жаждет его внимания.

— Ответишь? — спрашиваю я, принося его телефон, который он оставил на столе.

— Позже, — он утыкается лицом в подушку и закрывает глаза, а я, пока он не видит, делаю мелкую пакость и сбрасываю ее звонок.

Когда выходим к машине, Родион протягивает мне ключи.

— Напоминаю, я никому еще не давал водить свою машину. Будь, пожалуйста, аккуратнее.

Пытается продавить на чувство вины? Не получится.

Я открываю дверь и сажусь за руль.

— Все будет хорошо, — заверяю его.

И все действительно так и идет. Я обожаю дорогу, скорость и вождение, наслаждаюсь сменяющимися пейзажами за окном.

Но через час в дороге телефон Родиона звонит.

Он отвечает, говорит в трубку, что сегодня не получится, но просит помочь сделать уколы, и называет адрес моего дома. Какой-то девушке. И когда, прощаясь, я замечаю на дисплее имя Тамары, в меня будто вселяются бесы. Он хочет эту девку в мой дом привести? Под предлогом оказания первой помощи? Черта с два!

Я в принципе не имею права на такую собственническую реакцию.

Но она есть.

Машинально сильнее нажимаю на газ.

— Кристин.

— Что?

— Медленнее.

— Я нормально еду, — бросаю ему в ответ.

Он смотрит на спидометр.

— Медленнее, — спокойно повторяет.

— Я не хочу, чтобы в мой дом приходили посторонние.

Он берет телефон и спрашивает, не проблема ли, если он заедет ненадолго сам. Просит купить препараты, которые необходимо уколоть.

Завершив разговор, поворачивается ко мне.

— Окей. Заедем по адресу. Подождешь меня в машине.

Еще лучше.

— Я не нанималась тебе в водители.

— А я тебе в няньки. Но раз получила ключи и сидишь за рулем, то придется помочь. Либо Тамара приедет к тебе домой, либо мы съездим к ней. Выбирай.

Шумно вдыхаю.

Пульс бьется в висках, ладони становятся липкими.

Ни один вариант мне не подходит. Но, похоже, придется согласиться со вторым. На свою территорию звать соперницу не стоит. Оставлять Родиона одного тоже нельзя. Тогда эта Тамара вообще от него не отстанет.

Несколько минут мы едем молча, пока я пытаюсь справиться с эмоциями. Переключаю внимание на небо и вдруг замечаю, что оно сегодня странное. Очень светлое. И на нем много белых полос.

Я даже сбавляю скорость.

— Что опять? — поворачивается Латтерман.

Включаю поворотник, притормаживаю.

— Хочу сфотографировать.

Он непонимающе оглядывается. Потом тоже замечает полосы. Они постепенно расширяются, становятся тоньше, расплываются по небу. И их так много. Очень красиво. Я делаю несколько снимков.

— Интересно, почему так? — произношу вслух.

— Обычное явление, — выходит следом и наблюдает, как я делаю снимки. — Самолеты. Аэропорт недалеко.

— Но почему их так много?

— Сам след появляется из-за конденсации. На высоте холодно, влажность другая. Вода из выхлопа превращается в кристаллы льда. А дальше уже зависит от атмосферы. Даже школьники это знают.

— А я не знала.

И мне на самом деле интересно. Никогда раньше не обращала на это внимания.

— Поэтому они иногда исчезают быстро, а иногда расползаются?

— Да, — улыбается он, словно объясняет прописные истины ребенку. Достает сигарету. — Если воздух сухой, след быстро пропадает. Если влажность высокая и есть подходящие условия, он держится дольше и постепенно расширяется.

Я опять смотрю на небо.

— Такие условия часто идут вместе со сменой воздушных масс. Например, перед изменением погоды.

Похожи на мои эмоции и ощущения. Полосы расползались по небу так же незаметно, как за эти выходные изменилось мое отношение к Родиону.

Несколько мгновений наслаждаюсь тем, как Латтерман затягивается и курит, глядя то на небо, то на меня. Интересно, он сильно увлечен Тамарой? Какие у них отношения? Она несколько раз звонила ему за выходные, а он лишь сегодня ей перезвонил? Или когда был на тренировке, тоже общался?

Даже становится любопытно посмотреть на нее.

И когда останавливаемся у весьма приличного подъезда, мое желание разбить его тачку становится лишь отчетливее.

К нам навстречу выходит эффектная, красивая, с большой грудью девушка. Чуть старше меня. А может, одного возраста. «Малолетки не в твоем вкусе, да?» — мысленно шиплю я. «Вкус у тебя, Родион Сергеевич, просто отменный». Тамара, наверное, модельное с медицинским перепутала? Хотя что я ожидала? Что он будет увлечен какой-то замухрышкой?

— Полчаса, — говорит Родион и выходит.

Даже не представив меня своей подружке.

Глава 21

Цифры на экране телефона меняются очень медленно. Десять минут. Пятнадцать. Восемнадцать.

Что там можно так долго делать? Под тем халатом, в котором она выходила, точно есть белье? Или она ему сейчас демонстрирует его отсутствие?

Впиваюсь ногтями в оплетку руля, прокручивая в голове сценарии, где они не просто разговаривают, а она липнет к нему и между ними уже полноценный интим.

Нет. Невыносимо!

Включаю музыку и кручу теперь мысль, что вообще-то не обязана сидеть здесь, как сторожевая собачка у подъезда.

Но и уехать не могу. Во-первых, не хочется давать ему повод думать, что я какая-то истеричная малолетка, которая устроила сцену ревности на пустом месте. А во-вторых, он тогда у нее останется. Заявляться к ней домой и торопить его тоже из разряда кринжовых тупостей. Остается дождаться.

Проходит двадцать минут. Двадцать две.

Он что, реально решил у нее на полчаса зависнуть?

Уже начинаю беситься по-настоящему, как из подъезда наконец выходит Родион. К счастью, один. В руке у него небольшой пакет.

Останавливается у пассажирской двери, открывает ее и садится в машину.

— Ну? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сама на волоске и вот-вот вспылю.

— Что «ну»? — бросает пакет на приборную панель и смотрит на меня.

— Сделали?

Мне кажется, я чувствую знакомый аромат духов. Или это мой собственный? Но такой насыщенный...

Родион морщится, упираясь локтем в консоль, а я выезжаю со двора.

— Да, но один препарат нужно будет повторить через пару часов.

— Я снова никуда не поеду, — категорично заявляю я.

— И не нужно, — отвечает он. — Ты сама сделаешь.

— Что?

Педаль тормоза уходит в пол. Машина дёргается. Сзади кто-то сигналит.

— Я?

— Да. Внутримышечно. В ягодицу, в верхний наружный квадрат. Справишься, — спокойно говорит он.

— Родион, я земельные участки оформляю. Что-то по хореографии могу подсказать. Но шприц никогда в руках не держала и дырки в людях не делала.

— Ничего сложного. Справишься, — невозмутимо повторяет он.

Я нажимаю на газ. Шины шуршат по асфальту. К картинке, где Тамара в халате с расстегнутыми верхними пуговицами передает ему коробку с лекарствами, добавляется другая, где я смотрю на задницу Латтермана. Снова накрывает неконтролируемыми эмоциями.

— Ты опять злишься, — констатирует он, откидывая голову на подголовник. — Спидометр.

Сбавляю скорость и пытаюсь думать, как там отец. Эти мысли и впрямь охлаждают. И я сейчас вовсе не злюсь. Хотя кого я обманываю. Что можно было делать у нее в квартире почти полчаса?

Дорога домой занимает ещё почти сорок минут. Я еду быстрее, чем позволяют правила, но он не делает замечаний. Прикрыв глаза, неподвижно сидит. Видимо, боль в шее действительно его утомила. В чем-то с ним солидарна. Моя нога тоже разнылась. Что там за уколы? Может, и мне сделает?

В доме Родион сразу идёт в ванную, а я остаюсь на кухне. Распечатываю коробку. Внутри ампулы, шприцы, ватные диски, спирт. Нет, мне этот препарат не знаком. Ограничусь на ночь обычным обезболивающим. А завтра возвращаюсь в свой привычный график с тренировками. Расслабилась, и хватит.

Латтерман появляется в гостиной, когда я как раз заканчиваю разговор с отцом. Набрала его, чтобы выровнять свой эмоциональный фон. Моему рассказу о том, как я провела выходные, он немного удивляется и то ли в шутку, то ли всерьез говорит, что Латтерман на меня благотворно влияет.

Влияет, да. Но не уверена, что благотворно. Скорее наоборот. Пробудил какую-то мою темную подавленную часть.

— Ты с кем? — спрашивает Родион, когда я прощаюсь с папой.

— С отцом.

— Как он? Впрочем, завтра сам наберу. Давай сделаем укол, и я спать. Мечтал об отдыхе. Получите, распишитесь. Пару дней постельного режима теперь обеспечены, — произносит вслух и будто сам с собой разговаривает.

— А если бы все было ок, то провел сегодня ночь у нее? — вырывается у меня, пока иду к раковине вымыть руки, и хочу прикусить себе язык.

Крис, ну е-мое!

— Даже не знаю, что ответить, — посмеивается Латтерман. — Ибо шприц ты можешь засадить сейчас до кости... Давай откровения на потом оставим.

— Боишься?

— Очень, — признается он. — Машину, оказывается, ты водишь отвратительно.

— А вот это было опасное заявление, — хмыкаю я, вытирая руки полотенцем и подхожу к Родиону.

— Ну как есть, извини. Или ты думаешь, почему я закрыл глаза? Чтобы не видеть этого кошмара.

Он аккуратно отламывает кончик ампулы, набирает жидкость в шприц, выпускает воздух.

— Запомнила? Утром надо будет повторить.

— Я курсы первой медицинской помощи не проходила и не планирую. Как сделаю так сделаю.

Он ухмыляется и передает шприц.

— Это-то и пугает. Еще никому за один день столько драгоценностей не доверял.

Пальцы предательски дрожат. Я сжимаю кисть, заставляя их замереть, замечая, что на его бедрах повязано полотенце. Волосы влажные. Капельки воды стекают по напряженным мышцам живота. Как же красиво сложен, чертяка.

Отвожу взгляд, фокусируясь на шприце. Понятно, что Родион намеренно меня из себя выводит, машину я вожу вполне сносно, отец сам учил, а у него огромный водительский опыт. С ним бы даже бездарь научился.

— Ложись, — говорю, кивая на диван.

Он опускается, освобождает нужную область.

— Может, надо было на подушке для начала попробовать?

— Давай сразу. Чтобы я не видел этих попыток и не сбежал.

Улыбаюсь. В принципе и то верно.

Подхожу. Протираю место ваткой, смоченной в спирте. Он показывает пальцем, к счастью, где нужно колоть.

— Если будет больно, я предупре...

— Колите, доктор, — обрывает на полуслове.

Медленно ввожу иглу. Мышцы под моими пальцами каменеют. Я давлю на поршень. Жидкость уходит внутрь. Достаю иглу, прижимаю ватку. Вроде и ничего сложного...

— Готово.

Латтерман не двигается. Лежит, уткнувшись лицом в подушку. Я стою над ним, не зная, куда деть руки со шприцем и все ли сделала правильно.

— Родион? Все нормально?

— Пойдет для первого раза, — глухо доносится из подушки.

— Точно? — неуверенно переспрашиваю я.

— Да.

Ну ладно.

Иду на кухню, выбрасываю шприц в мусорное ведро. Возвращаюсь. Он поворачивает голову набок. Один глаз приоткрыт, смотрит на меня.

Внутри разливается странное, тягучее тепло. Оно не имеет ничего общего с жалостью. Это чувство победы. Первый блин вышел не комом? Мне всегда казалось, что это очень сложно. Но некстати вспоминаю опять о Тамаре. Наверное, потому что перед глазами снова всплывают картинки, как она примерно пару часов назад вот так же лицезрела его упругую подтянутую задницу.

— Слушай... Мне показалось или у твоей подружки такая же туалетная вода, как у меня?

— Что? — морщится он.

— От тебя пахло ее духами, когда ты вернулся. И они очень похожи на мои...

— Не понимаю, о чем ты.

Но я замечаю, как на его губах мелькает усмешка.

Блин. И доказательств никаких.

Хотя...

Секунду.

Иду за сумкой, достаю духи и между делом всплывает в памяти, как он спрашивал марку моей туалетной воды. Значит, у нее и впрямь такие же, раз тогда уловил этот аромат? И еще прикидывается, что не понимает, о чем я?

Достаю флакон и распыляю на шею.

Возвращаюсь в гостиную и сажусь рядом. Беру его руку и касаюсь ею места, где только что оставила след от духов.

— А так?

Он подносит руку к носу, втягивает аромат.

— Да, что-то есть, — соглашается лениво. Будто нехотя.

А я не могу отвести глаз. И так хочется, чтобы эта рука снова оказалась у меня под кофточкой. И не только.

Чертов Латтерман. Свалился на мою голову.

Тяну обратно его руку к шее и удивляюсь, откуда только смелость берется. Обычно я жуткая трусиха во всем, что касается инициативы и мужского внимания. Но с ним с самой первой встречи все иначе.

Медленно вожу по ключице, как его рука вдруг оживает. Пальцы касаются моей щеки. Большой обводит нижнюю губу. Я приоткрываю рот, впуская его. Язык проходит по подушечке. Слегка кусаю. Скорее даже машинально. Но зрачки Латтермана расширяются. Дыхание сбивается. Он забирает палец. Проводит ладонью по моим волосам, собирает их в кулак, мягко оттягивая голову назад. С нажимом.

Боже...

Как же это приятно. До стона, который вырывается из легких.

Он ослабляет хватку, возвращая зрительный контакт. Наклоняется. Несколько секунд просто смотрит на меня. Так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.

— С...сука, — выдыхает рвано Латтерман.

А затем происходит то, о чем я мечтала с того самого момента, когда он впервые меня поцеловал. Родион притягивает меня к себе, и его губы накрывают мои.

Этот поцелуй совсем не похож на тот, в коридоре дачного домика. Тогда в нем были злость и желание что-то доказать. Сейчас он медленный, глубокий, исследующий. Его язык скользит по моему, сталкивается, дразнит. Я отвечаю, вцепляясь пальцами в его плечи, и чувствую, как он напрягается. Наверное, от боли. Или просто из-за неудобной позы. Но не останавливается.

В какой-то момент Латтерман первым отстраняется. Садится на край дивана, поправляя полотенце. Взгляд невольно соскальзывает ниже. Он возбужден.

— Иди в свою комнату, Крис, — хрипло произносит он. — Или что ты там собиралась делать.

Вспомнить бы.

Потому что все, чего я сейчас хочу, это чтобы он вернул свои губы к моим и больше не останавливался.

Глава 22

Хочется наплевать на его указания, куда мне идти и чем заниматься, но решимости сделать ещё раз шаг навстречу и получить отказ у меня нет.

Да и сколько можно, в конце концов. С меня хватит.

Возвращаюсь к себе в комнату. Сажусь на кровать, толком не соображая, перед глазами Латтерман и это его «С... сука», а потом наш поцелуй.

Губы горят, и ощущение будто я после лёгкого похмелья.

Как один человек может бесить и одновременно возбуждать? Это норма или отклонение?

Приняв душ, боюсь высунуться из своей комнаты, чтобы ненароком с ним опять не пересечься. Прислушиваюсь к звукам в соседней. Там тишина. После дозы препаратов уже в отключке. А мне как уснуть? Да и время ещё детское.

На морально-волевых заставляю себя открыть ноутбук и поработать — и, о чудо, у меня получается.

Засыпаю ближе к полуночи. Без снов. Просто проваливаюсь словно по щелчку, так и не услышав за вечер за стеной ни одного звука.

—————

Просыпаюсь от собственного будильника. По плану сегодня снова поработать, ещё сходить на тренировку, доехать до туристической фирмы, мы с Лерой в Позитано вместе собрались. Она придумала это условие мне как установку. Что-то вроде стимула, потому что я была в жутком унынии и вообще с кровати вставать не хотела после операции. И удивительным образом это помогло: поставив цель, ты идешь к ней. Правда, после похорон Леры накрыло новой волной апатии, и я собиралась отказаться от поездки, но Алиса настояла, что делать этого не надо. В целом я с ней солидарна. Особенно сейчас. Уехать и перестать думать о том, что вчера язык Латтермана был у меня во рту, — лучшее из решений. Еще даже лучше, чем пытаться его соблазнить. Мне надо по новой от всего абстрагироваться. Провести время одной, выкинуть глупости из головы. А то перед сном я уже строила маршрут из своей спальни в его. Нагишом. И, как по мне, это уже перебор.