Очки для секса. Побег первый, столичный. «Уйти, чтобы…»

Она приехала в Москву. Она — это Аня. Приехала на неопределённый срок. Событием для Москвы сие мягко говоря, не назвать. Отчего-то не стало это событием и для неё самой. Зачем тогда это всё? Хороший вопрос! Жаль, ответа на него нет.

Сюда (так называется Москва изнутри) «понаезжает» много, давно и регулярно. Едут люди разные и по-разному. Молодые — покорять Москву. Лет в тридцать — либо от пепелища какого провинциального, либо в поисках оного, но уже столичного.

Москва, она как последняя инстанция, как другая планета. Как знать, что бы стало с тремя сёстрами, если бы они всё-таки сюда доехали…

Здесь можно раствориться. Можно будто перестать существовать. Не навсегда, конечно. Можно уйти, чтобы вернуться. Если опять же захочется. Начать снова. Стать другим человеком. С другой историей. Перепозиционироваться. Провести персональный ребрендинг. Ну, как минимум — ренейминг… Попытаться-таки стать востребованным продуктом. В общем, набраться силёнок и блеснуть. Или даже засиять. Да, была, есть и будет востребована Москва у провинциалов. На том и стоит. Все хотят стать… Золушкой.

Москва — Мекка для Золушек начинающих. Сюда едут свято верящие в две вещи. Во-первых, что сказка про Золушку — чистая правда. И, во-вторых, что Зо́лушка или Золушо́к — это именно я! Восклицает не автор, а они — Зо́лушки и Золушки́ — молодые на вид и мозгами люди, исповедующие жизнь в креативе. Я — та или тот единственный из сотни-другой-третьей-пятой, кому всенепременно повезёт!

В Питер едут искренне верящие в иное. Их вера в том, что андеграунд — это «подлинное имя моё». И «Шнур — мой брат, но нас разлучили в детстве».

Ещё в Питер едет много верующих родственников из фамилии Экспатов, но они — не наши, это импортные Зо́лушки. Хотя. В большинстве своём они — Золушки́. В Москве представителей этой фамилии не меньше, чем в Питере, но финансово-аристократической элитой они сумели стать только в Северной столице.

В Северную Америку едут Золушки со стажем. Едут хоккеисты, но их, во-первых, мало, а, во-вторых, их отъезд не связан с вопросами веры. Едут те, кто не верит в своё будущее «здесь». Зато верит в то, что станет североамериканской Зо́лушкой или Золушко́м. Приживаются в Северной Америке те, кто по профессии или по сути своей человеческой — айтишники или властелины кода, в общем, нечисть (пусть и очень «симпатишная»), властвующая над «металлом» 21 века. Им, по сути, всё равно, где жить своей отдельной, автономной, мало связанной с реальным миром, жизнью. Неайтишники-мужчины возвращаются, столкнувшись с неразрешимым в Америке «женским вопросом». А женщины — как обычно едут в поисках «Прынца».

В Европу едут дизайнеры. Шутка.

Но при всём при том, почти все и почти везде едут работать именно Зо́лушками. Хотя никто в этом не спешит признаваться. Ни Зо́лушка, ни Золушо́к.

В отбытии в «прекрасное далёко» для всех отъезжающих есть один плюс: прежде чем стать «Прынцессой» или «Прынцем», Зо́лушки научаются работать и готовы они мыть посуду (работать официантом), перебирать чечевицу (делать гамбургеры) и сажать розы (убирать улицы) — то есть всё то, что дома считалось не барским делом, вызывало брезгливость и было несовместимо с жизнью будущей «Королевны», простите, «Прынцессы». А в рамках сюжета про Зо́лушку — это становится частью светлого пути к сказочно прекрасному финалу.

Ну да ладно. Оставим в покое забугорных Зо́лушек и Золушко́в. Вернёмся к отечественному сценарию — счастливому прибавлению нашей столицы, новой обитательнице большого московского «сюда».

Обычно приезд в Москву как-то странно связан с пустотой в карманах. У подъезжающего к одному из московских вокзалов есть иллюзия или мечта, что Москва — поле чудес. Здесь карманы наполнятся автоматически и, что немаловажно, сразу по приезде, и даже не придётся ничего предварительно закапывать в землю.

Наша Аня — исключение (в некотором смысле), она приехала в Москву со своим, пусть и невеликим, состоянием (тысяч пятьдесят баксов). Правда, в натуре: состояние это было представлено набором вещей. Странных. Брендовых. Потому и составляющих почти состояние. Первое, что получило вид на жительство в Москве, — маленький и красивый ноутбук. К нему — кожаная сумка. В не менее кожаную и брендовую сумку отправились: горнолыжный костюм типа «for Куршевель. Не стыдно». Стильный фотик под Джеймса Бонда. Электрическая зубная щётка. Тоже на стиле. Кремики-помадки — одно кило. Телефон, продав который в Москве, можно было сделать первый взнос за квартиру в Загоруйске-Забобруйске. Часы, туфли и сапоги. И ещё кое-что из столь ценных для женщин радостей.

Портрет

Аня знала: с внешностью ей повезло. Хотя особой природной яркости Бог не дал. Волосы длинно, но не отращены, а острижены. Стрижка выбиралась исходя из эстетико-экономических соображений. К цирюльнику Аня ходила хорошему-дорогому, поэтому остановилась на варианте, который одинаково, хотя и по-своему, хорош на разных стадиях отрастания волос. Получалось, что платить цирюльнику дань приходилось, но только раз пять-шесть в год.

Природного цвета своего она уже не помнила. Когда-то давно была девочка-блондинка. Сейчас же пробивался неопределённый колор, поэтому его постоянно уточняли, то есть просто закрашивали. В почти блондинку. Но не совсем блондинку! Темноты в отдельных прядях делали ровно столько, чтобы намекнуть на присутствие, какого-никакого, а серого вещества, которое в провинции называется «ум». Чтобы по цвету волос все понимали: ум у неё облегчённый, но не совсем лёгкий.

Рост свой Аня определила, как «без 5 см модельный». С каблуками она легко преодолевала планку 170. А с хорошими каблуками — и 175. Если подкрасить серо-голубые глаза, то они эффектно смотрелись на светлом лице. Как ни хотелось обнаружить изъян в этой аристократической бледности. Но! Дудки! Кожа фарфоровая — и всё тут! В остальном — данные вполне заурядные: нос слегка курносый, рот обычно в форме улыбки, руки длинные пальцами, грудь — на месте. Теперь со спины: задница — что надо, спина — прямая, ноги — не очень хорошо… не очень хорошо, что в брюках. Вот когда в юбке… тогда то, на что намекают брюки должно быть очень даже ничего. Длинно. Стройно. Прямо.

Конечно, её замечали на улице. Замечали, когда в красном или на «ахренительно» правильных каблуках. Или с деталью какой из ряда вон: огромный браслет и микроскопическая сумка, в которой не всякая пудреница поместится. Или невероятно большая сумка-сума и высоченные ботфорты. Аня не была уверена, что внимание привлекала именно сумка-сума, а не ботфорты. Но помочь ей предлагали поднести именно сумку-суму, а не ботфорты. Поэтому решено было, что они работают в паре и все заслуги — поровну.

В то же время если нужно было стать незаметной, то надевать шапку-невидимку ей не было необходимости. Надо было всего-навсего надеть обычные джинсы с обычной курткой и обычные кроссовки, отдохнуть от макияжа и закрыть очками глаза. Аня становилась такой же приметной, как почтальон или продавец. Моль. Тень. Мышь серая. Никто внимания не обратит, если ей того внимания не надо.

А если надо? Бежать переодеваться и краситься? Сказать: «Подождите полчасика, пожалуйста! Я сейчас! Вы только дождитесь! Вы меня не узнаете! Я, знаете, какой могу быть? У-у-ух! Подождите! Я сейчас!» И со всех ног бежать? Конечно, нет! Как у всякой женщины, на этот случай у Ани было припасено секретное «оружие». Надо было снять очки и «включить» глаза, и засмеяться. Вернее, наоборот: засмеяться, а потом ещё и глаза «включить».

Её смех действовал так же, как взгляд гейши — заставлял обернуться или остановиться любого мужчину. Но было побочное действие — женщины тоже оборачивались, а могли и остановиться. Поэтому надо было применять «оружие» точечно и направленно. И тогда мужчинам сразу начинали мерещиться «ахренительно» правильные шпильки, короткая юбка и майка в облипочку — и, конечно, категорически красное. И будто бы всё это на ней.

Бывали ситуации опасные, с точки зрения несанкционированного срабатывания «оружия». Например, автоматическое «включение» взгляда и смеха происходило после бокала вина. Аня и не хотела, и не собиралась, но электрический заряд образовывался. Поэтому сначала — санкция на применение «оружия», потом бокал. И тогда — вариант беспроигрышный (особенно если вино белое), но не всегда легкодоступный. Есть ещё такие «дикие» места и ситуации, где и когда не бывает не только белого, а совсем никакого вина, да и вообще алкоголя нет. Что тогда? На этот случай был разработан план «Б». Аней при неизвестных обстоятельствах была приобретена весьма полезная привычка — всегда иметь план «Б».

Не только женщин возбуждает мужской орган из двух букв. Аня обнаружила удивительный факт: при тотальной симпатии мужчин к блондинкам, они (мужчины) почему-то не остаются равнодушными к женскому уму. Мужчины вообще парадоксальней женщин, но этот парадокс её просто ошеломил.

На данном наблюдении и был основан план «Б». Чтобы выиграть время и добраться до бокала вина или до шпилек, надо было улучить момент и, будто невзначай, сказать что-нибудь. Серое вещество, обычно в соавторстве с интуицией, выдавало вариант «в десятку». А поскольку от почти блондинки ждут приятного голоса и только, то настраиваются получить удовольствие от звучания, а не от содержания речи. И тут Аня неожиданно низким для блондинки и таким обволакивающим голосом говорит… колкость, потом другую или, ещё неожиданнее, дерзость (и весьма изящную).

Удивление наступает внезапно и моментально, затем стремительно возникает интерес, а это уже электричество, которое без вина включает «взгляд» и улыбку, а то и смех. А дальше всё как в случае с бокалом вина — собеседник уже видит Аню на каблуках, в короткой юбке и майке в облипочку — и всё это, конечно же, в нужной степени красное.

Зная действенность всех этих приёмов, Аня, аки каратист, старалась не провоцировать. Без нужды. Пить вино, смеяться и выражаться только в хорошо знакомой компании, среди людей, у которых выработался иммунитет на несанкционированное срабатывание ея невинного «оружия». Потому как в душе Аня была доброй. Вот правда. Доброй. Она не любила доставлять людям беспокойство и бередить душу. Тем более, что чужое душевное волнение редко передавалось ей. А чувствовать себя поджигателем — не самое приятное чувство. И, чтобы не терять бдительности, она стала постоянно носить в кармане зажигалку. Хотя сама не курила.

Зажигалка досталась ей по случаю — чей-то корпоративный сувенир. Или забыл её кто-то на столике. Или кого-то попросили забыть. В общем, у Ани в собственности оказалась зажигалка. Красивая. Стальная. В чёрном кожаном чехле. Сталь давала приятную тяжесть в руке и холодила, а от кожи, наоборот, — было ощущение тепла. Оставалось придумать применение. Ну не начинать же курить! И Аня придумала.

Зажигалку нужно было достать из чехла и зажечь. Всё просто. Кроме ситуации, в которой её доставали и зажигали. В момент знакомства или свидания, пока загорался огонь, Аня успевала себя спросить: «Оно мне надо?» Удивительно, но ответ она получала. Всегда. Столь же яркий и определенный аки добытый ею огонь. И дальше действовала без страха и упрёка. Результат применения зажигалки оказался ошеломляющим: событий в жизни стало меньше, но не мало. А сожалений по поводу содеянного не стало совсем.

Надо сказать, что с возрастом сливаться со средой становилось всё сложнее. В двадцать Аня специально одевалась, чтобы все увидели — «она в красном». К тридцати — пришлось, наоборот, приобрести маскировочные джинсы, куртку и очки, чтобы сливаться с пейзажем.

Иногда талант увлекаться людьми удавалось сублимировать в шопинг. Но тут зажигалка не работала! Пришлось искать дополнительное противоядие. Оно нашлось. Так же случайно, как и зажигалка. Однажды, купив очередной килограмм косметики, она зашла выпить кофе в примагазинной кофейне. Там было красиво. Девушки на потолке, стены красные, музыка такая витиеватая и официантки в брюках и платьях. Окна занавешены, чтобы никто не стремился отсюда уйти.

Принесли горячий шоколад с имбирём. Надо было восстанавливать нервную энергию, которая тратится пропорционально весу покупаемой косметики. А ещё надо было принять решение, покупать или нет те полкило, которые она отложила в магазине. Подруга продолжала блуждать среди баночек с женским покоем (на 5—10 минут, потом смыть тёплой водой) и счастьем, что целый мир работает на твою красоту.

Шоколад выпит. «Моцарт» съеден. Её любимый торт оказался вкусным. И чтобы удержаться и не повторить порцию любимых вкусных калорий, Аня стала рассматривать салфетки — на столике больше ничего не было. Тут раздался звонок, и надо было срочно куда-то записать телефон. Записала на салфетке. Подруги всё не было. Аня начала рисовать на салфетке и неожиданно пришла мысль, что килограмма ей на сегодня вполне достаточно. И те полкило, что отложены, сейчас такие же лишние, как и второй «Моцарт». В общем, эту волшебную салфетку она прихватила с собой. Но свободное место на салфетке быстро закончилось! Тогда она купила блокнот. Маленький, карманный, с горчичными страничками, в котором так приятно писать.

И появился ритуал: увидев вещичку, она садилась в кафе и под кофе начинала что-то писать про эту штучку, и — о чудо! Страстное желание обладать ею улетучивалось, как яркость аромата остывающего кофе. Но иногда желание не исписывалось в блокноте, и тогда приходилось идти и покупать вероломные туфли, или сумку, или духи. Потребление косметики уменьшилось с килограммов до полукилограммов, снизилось и количество единиц приобретаемых вещей. Зато выросло количество страниц потребляемой бумаги. «Раз закон сохранения энергии или материи работает, — решила Аня, — значит, всё идёт правильно».

Да, вы уже поняли, что Анюта была из странной категории провинциальных охотниц за брендами. Почему-то она не могла купить просто телефон. Телефон должен был не только звонить, но вызывать экстаз от взгляда на него, причём и у хозяйки, и у окружающих. Но особенно у хозяйки. И вот наступил момент, когда жизнь оказалась завалена брендовым барахлом. По брови завалена. И пустяк, если бы это понимали только окружающие. Самое неприятное, что это стало её собственным устойчивым внутренним ощущением. Трагедия? Упаси Бог! Фарс. Просто фарс. Из которого, при соответствующей литобработке, может получиться вполне приличная комедия.

Так вот. Вернёмся к сейчас. Конвертируемые шмотки Аня взяла, а денег наличных решила избежать. Карточку банковскую с более круглой (даже по московским меркам) суммой она, конечно, прихватила. Но ещё дома отнесла её к категории «НЗ», что значило: «ни за что!», «не замужем», «не заводись», «не Зина», «не зачёт», «не звезди!» и, наконец, «неприкосновенный запас». Решено было выживать без неё.

А без вещей Анька (за фамильярность она нас простит — уточнили на берегу) выжить не могла. К вещам у неё всегда была особая страсть. И тайна была в этих отношениях. Любила не просто брендовые вещи, а вещи брендовые с недостатками.

«Они безотчётно вызывают теплоту. И не потому, что чаще всего их продают со скидкой. Хотя и это приятно. Вот зонт. Он один из трёх одинаковых. И вдруг — царапина на ручке… можно взять другой — идеальный, с точки зрения продавца, но… Недостаток — понятие относительное, а брак — это неспособность увидеть в предмете изюминку. «Я помню все твои трещинки…» Так и у вещей: индивидуальность, единственность, особость — тоже в «трещинках». Не бывает одинаковых трещинок, поэтому не будет второго такого же зонта ни у кого. Так предметами ненавязчиво проявляем мы внутренне ощущение своей единственности.

И я уже люблю эту-это-этот-эти (сумку, пальто, зонт, палантин, телефон, очки…) … и больше всего люблю в ней-нём-них — ну, конечно, — трещинки.

А ещё для меня есть два самых стильных ответа на вопрос: «А Вы знаете?»

Первый: «Да, конечно.». Именно с точкой до кавычек. Спокойная завершённо уверенная интонация. «Знаю об этом со времён потопа» или «Знаю, был лично знаком с Понтием Пилатом, Иудой — и могу дать экспертную оценку событий в „Мастере и Маргарите“. Кстати, в портрете Воланда Михаил Афанасьевич допустил одну неточность. Ну, да Бог с ней». Или точка чуть скромнее: «Знаю, читал в оригинале. О точности перевода, правда, можно поспорить». И процитировать на французском, или английском, или простом китайском («Маленького принца», «Гамлета» или «Книгу перемен»).

Второй вариант ответа — «Нет, не знаю…». И многоточие. Гвинет Пэлтроу не смотрит голливудские блокбастеры. Владимир Ленин не знал, кто такая Джоконда. При этом ни ей в стиле, ни ему в умении привлекать инвестиции не отказать. С лёгкостью уметь отвечать «Да» и «Нет» — это так стильно. А с улыбкой признаться, что чего-то не знаешь, — для этого надо быть, как минимум, уверенным в себе человеком.

Да, я люблю вещи с недостатками. И людей с недостатками. Я люблю недостатки. Кроме, пожалуй, плохих зубов и кружек с отбитыми краями. Это не стильно. И уверенности не придаёт. Ни их обладателям, ни окружающим».

Это было последнее, что попало в багаж, — карманный блокнот с горчичными страничками. Что-то вроде дневника, только не событий, а мыслей. Такие чудо-мысли случаются даже у любительниц брендов и почти блондинок. «Хороший, кажется, получился текстик, — думала после точки Аня, — надо бы попробовать… пристроить его куда-то, что ли… Вдруг да и получится?»