Письма к Фридриху Ницше

ПИСЬМА К ФРИДРИХУ НИЦШЕ

"Мой дорогой Фридрих!

Эта тропинка ведёт к сердцу. К непонятному для многих месту. Там рядом смерть и одиночество. И по соседству с этим местом стоит старый дом. Там живут два живых существа. Старик - весь в морщинах, постоянно в шляпе, всегда с сигарой во рту. И пёс Хью - большой, местами лохматый, с суровыми глазами, медленно передвигающийся. Иногда старик смотрит телевизор, иногда включает радио, но единственным и верным состоянием дома остаётся тишина и старость. Часто старик пишет письма. Все они адресованы покойному Фридриху Ницше. Постороннему человеку может показаться, что старик сошёл с ума. Но это не так.

Ибо этот старик - это я. А я не сошёл с ума..."

"Мой дорогой Фридрих!

В один прекрасный день начали мочить евреев. Хотя евреев, Фридрих, среди этих евреев было один из десяти. Евреями мы в нашем Мэмвиллгэме называли тех, кто не был рождён в Америке. Кто приехал к нам из Европы или Азии в надежде заработать бабки. Поэтому мы называли их ещё "чужими". А почему евреями? Ну, повадки у них еврейские - в дырку просунуться любую, удавиться за цент, крахоборить, жмотить, накалывать. Порядочные люди таких не любят, а мы как раз из их числа. Мочить мы стали их из-за того, что развелось их слишком много. Всё заполонили. Последней каплей стало то, что Старому Родсу разрешили открыть лавку на Пятнадцатой. До этого тоже самое пытался сделать Бреннон. Но всё было бестолку. Стало обидно, конечно. Бреннон был коренным в Мэмвиллгэме, а Старый Родс - еврей. Мочить начали их в четверг. Вечером. В дом вбежал отец. Я не сразу понял, что он зол, как никогда в жизни. Я не сразу заметил на его рубашке кровь. Я сначала подумал, что это его кровь на рубашке. Я встал со стула и спросил, что случилось.

- Им конец, Генри, - ответил отец. - Мы заставим их занять место в Мэмвиллгэме, которое причитается им за их заслуги.

Я понял, что он говорит о евреях. И спросил:

- Ты что, ранен?

- Нет. Это не моя кровь.

Я понял, чья это кровь. Тут появилась мать. Она до этого возилась на кухне.

- Генри с тобой не пойдёт, - сразу она сказала отцу.

Он посмотрел на неё, как на пустое место, но ответил:

- Это не тебе решать. Он уже достаточно взрослый.

Взрослый... Мне тогда и шестнадцати не стукнуло, и отец считал меня взрослым только в тех случаях, когда ему было удобно. Так и сейчас случилось.

Отец перевёл взгляд на меня. Мне мать стало жалко, но за отца стоило побеспокоиться. Несомненно, он сейчас снова пойдёт мочить евреев. А вдруг его ранят? А вдруг убьют? Я сомневаюсь, что евреи не станут обороняться. Вот поэтому я сказал отцу, что пойду с ним. Мать молчаливым взглядом провожала нас до порога. Когда мы вышли на улицу, уже была темень, и вдалеке я увидел отблески огней..."

"Мой дорогой Фридрих!

Мой брат так отлично выглядел в военной форме. Впрочем, другие парни тоже браво смотрелись в ней. Мы плыли на пароходе и праздновали грандиозное событие. Мы отправляли наших мэмвиллгэмских ребят на войну. Миссисипи благоволила нам, пароход будто скользил по поверхности реки. Отец был горд и поэтому один из первых начал напиваться. Он без конца твердил, что "наши доблестные партии покажут себя в деле так, что мир ахнет". Если бы он тогда отличался единственным таким поведениям, я бы покраснел, как помидор. Другие отцы и родители не отставали от него, это и спасло меня и мою мать от смущения. А брат сиял. Повторяю, форма шла к нему. Я подумал, что брат должен был бы даже родиться в ней. Он ничуть не волновался и казалось не боялся того обстоятельства, что очень скоро попадёт в такое место, где людей разрывает на куски сырого мяса. Он, вероятно, считал, что война - это сущие пустяки. Вроде пикника. Или отроческих проказ или забав. Я ему сказал, что он мог бы и не идти на войну. Он весело удивился:

- С ума сошёл! Упустить такой шанс? Да никогда!

Я его не понял:

- Какой шанс?

- Ты не понимаешь, что такое война, - сказал брат. Он потрепал меня по щеке. - Когда я вернусь, бабы будут вешаться мне на шею. Мэр выведет меня перед всеми и объявит, что я тот самый человек, который прославил наш вонючий, дрянной маленький городишко. Шериф будет просить меня, чтобы я шёл к нему на работу. А отец? А? Отец перестанет видеть во мне сыночка. Вот так-то, Генри!

Я не знал, что ему ответить. Брат был старше, я был ещё несовершеннолетним. Но его улыбку я запомнил. Знаешь, Фридрих, она порой мне видится в снах. Ха! Война даст ему шанс... Как же! Не такая она дура, эта война. По-моему, она ничего не даёт. Она привыкла всё забирать. Это ведь её ремесло. Например, сапожник чинит обувь или мастерит её, фермер пашет на полях и выращивает урожай. А война ходит себе одна по всей планете и всё прибирает к рукам своим. Разве не так, Фридрих??

- Вот так-то, Генри!

И его улыбка...

А знаешь, какая вода была за бортом? Воды никакой и не было-то. Совсем. Кровь была. Жгуче-красная. Я не мог поверить своим глазам. Но вместо воды текла в реке кровь. Я смотрел на неё и думал: "Неужели никто не видит её?" Я был удивлен, что никто, кроме меня, не замечает, что Миссисипи полна кровищи. Я видел тухлую дохлую рыбу, которая неотступно следовала за пароходом. А потом ещё одну. И ещё... Они были по всей реке. И от воды поднимался зловонный запах. Ну, а на пароходе гремел оркестр, слышался смех, возглашали один тост за другим, произносили славные речи...

Месяц спустя после этого круиза брат умер. Война взяла его за шкирку и бросила в свой чемодан. Уверен, она даже не потрудилась спросить имени у моего брата. Да и зачем? Разве она девушка, которой назначаешь свидание на углу дома или около моста? Конечно, нет. За несколько дней волосы на голове матери превратились в белые. Цвета седого снега. Отец был в те дни отвратителен и безобразен. От него стало вонять виски чаще и больше, чем раньше. Он добился того, чтобы в мэрии пове¬сили на стене фотокарточку моего брата над надписью крупными буквами: "...достойно защищая, геройски погиб...". И опять ходил гордый, как петух в курятнике..."

"Мой дорогой Фридрих!

Да-а, год тогда был ещё тот. Год тысяча девятьсот шестнадцатый... Революции... Одна за другой. Россия, Германия, Венгрия... Ленин, Муссолини, Сталин, Гитлер... Говорят, таких джентльменов в политике уже и не сыскать. Да-а... Сильные личности. Почему, Фридрих? Говорить от имени народа и гарантировать этому на¬роду все блага земные - свойственно было тому времени. Гитлер обещал бедным, что установит равенство и не станет богатых и бедных, а богачей уверял, что сделает их ещё богаче. Он обещал отпетым уголовникам свободу и новые перспективы, а полицейским говорил, что позволит им навести порядок на улицах и пересажать к чёртовой матери всех тех, кого они, полицейские, считают нужно. Прекрасно, да, Фридрих? Муссолини приказывал своим молодчикам орать на каждом углу: "Землю - крестьянам!" и "Долой паршивую буржуазию и эксплуататоров нации!"! Кем он стал потом в результате, этот Муссолини? Буржуем и эксплуататором. Он принялся властвовать своей нацией по своему усмотрению. Ленин и Сталин тоже уверяли народ, чтобы дать шанс равенству. Но равенства не получилось в России. Русские поделились на две группы - живых и мертвецов... Это просто, как дважды два. В мире только три хозяина - Ложь, Воровство и Жадность. А те события, те усилия и устремления, вера и надежда наивных, напоминали лягушек и жаб, которые выскочили из болот и перебрались в человеческие дома. Они оказались везде, где только можно быть. А потом умерли. Люди собрали их в огромные кучи, и эти кучи начали извергать зловоние, такое невыносимое доселе ранее которого не было..."

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.