Первая гимназия

* * *

Из всех московских гимназий хорошее воспоминание у меня сохранилось только о первой.

Быть может, потому, что из всех московских гимназий я не был только в одной – в первой.

Я, могу сказать, гонялся за наукой по всей Москве.

Каких, каких путешествий я не предпринимал в поисках знаний!

Я ходил на Покровку, в четвертую гимназию, чтоб узнать правила, как склонять слово «domus», ходил на Разгуляй, во вторую, чтоб узнать, что у Ганнибала при переходе через Альпы «остался всего один слон».

И обогащал свой ум!

Я предпринимал даже путешествие в Замоскворечье, чтоб хоть там узнать: как же будет аорист от глагола «керраннюми». Там помещалась шестая гимназия.

И только на Пречистенку, в первую гимназию, я не зашел в своих поисках знания.

И о первой гимназии я вспоминаю с нежностью.

Какая это была чудная гимназия! Я говорю про свое время.

Там учеников любили бесциркулярного любовью. Там не было ни больших чиновников в вицмундирах, ни маленьких чиновников в мундирчиках, застегнутых на девять пуговиц.

– Иванов Павел? Почему вы не приготовили урока?

– У меня болела голова.

– Имеете ли вы докторское свидетельство?

– Имею.

– Причина уважительная!

Там не было «преступлений», а были маленькие шалости маленьких мальчишек.

И когда меня «исключали» из гимназии, я думал:

– Вот в первую бы! «То-то чудо край!»

«Грек» первой гимназии представлялся мне не иначе как древним греком. Доблестным, как Мильтиад, премудрым, как Сократ, приветливым, как Платон.

И «арифметик» гладил мальчишку по голове, говоря:

– Не выучил урока на сегодня? Так выучи его назавтра. Так рисовалась мне первая гимназия.

И я любил гимназию, в которой не учился.

Люблю и сейчас.

Я мечтал о ней.

В четвертой гимназии у меня вышли контры с «греком».

Это был преостроумный грек, сколько я теперь припоминаю.

Но тогда я был плохим ценителем аттической соли.

Он любил острить. И любимым предметом его острот был маленький горбатый мальчик, Хвостов Алексей. Мы с Хвостовым были друзья. Горбатый мальчик, которому дома внушали:

– Ты горбатенький. Ты должен хорошо учиться. В этом для тебя все спасенье!

Внушали каждый час и каждую минуту.

И горбатый мальчик учился с ужасом, учился с отчаянием:

– Получу двойку – и всему конец! Ему вбили в голову:

– Будешь плохо учиться – и погиб! Вбили крепко, как гвоздь.

Вероятно, когда он получал двойку, ему казалось, что горб вырос у него еще больше и давит его еще тяжелее:

– И с горбом, и с двойкой. Он рыдал.

Я редко видал, чтобы рыдали с таким отчаянием.

Вероятно, он считал себя погибшим человеком.

Когда его «вызывали», он бледнел, терялся, хватался за чужие тетради.

И часто раздавался оклик:

– Хвостов Алексей! Вы хотите обмануть наставника? Это чужая тетрадь! Тогда он колотился всем своим маленьким хилым телом.

– Господин учитель! Господин учитель! Г-н учитель брался за перо.

И Хвостов Алексей кричал, словно это был меч, которым ему сейчас отрубят голову:

– Господин учитель! Господин учитель! Не ставьте! Не ставьте! Вот моя тетрадка!

Хвостов был любимцем «грека».

Хвостова вызовет, всегда пошутит.

«Грек» с любовью сделал из горбатого мальчика своего Риголетто.

– Хвостов Алексей! – вдруг спрашивал он. – Вы ели лисицу? И класс давился от смеха.

– Хвостов Алексей! Отвечайте, когда вас спрашивают! Ели ли вы лисицу?

– Нет, я не ел лисицы! – со слезами отвечал Хвостов. Не поставят ли ему за это двойку?

– «И горбатый, и двойка».

– Хвостов Алексей никогда не ел лисицы! И класс грохотал.

С визгом хохотали первые ученики. У них была душа легка: они знали все аористы.

Наперерыв хохотали последние ученики. Хохотали так, чтоб эту заслугу заметили.

– Вот как они умеют смеяться шуткам начальства! Они не знали ни одного аориста и мечтали:

– Может быть, хоть это зачтется. И старались.

Мне не казалось это смешным.

Во-первых, я слышал это в десятый раз. А во-вторых, у горбатого мальчика были глаза полны слез, и я не видел в этом ничего особенно смешного.

Зато я не мог удержаться и расхохотался, когда «грек», рассердившись на Павликова Николая, который «считывал», словно Ахилл за Гектором ринулся за виновным, догнал его, вырвал у него бумажку, растоптал и воскликнул:

– Так же я растопчу и тебя!

«За незнание уроков будут растаптывать!»

– Словно в Индии слоны!

И я так живо представил себе «казнь слоном», что расхохотался.

– Дорошевич Власий, вон из класса! Установился спорт.

Я серьезно смотрел «греку» в глаза, когда весь класс хохотал, и смеялся, когда все дрожали в ужасе.

Я получил единицу за незнание аористов и подошел к греку:

– Господин учитель! Позвольте мне не оставаться за единицу после классов сегодня! Позвольте остаться завтра. Сегодня моя мама именинница. И это ее страшно огорчит.

«Грек» посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

– Дорошевич Власий очень серьезен, когда смеются все. Дорошевич Власий смеется, когда серьезны все. Дорошевич Власий останется после классов, когда именинница его мать.

Я ответил.

И на следующий день заплаканная матушка пришла из гимназии:

– Дождался. Выгнали. Утешение!

И «утешение» перевели в третью гимназию.

Я сам мечтал о третьей гимназии: «„То-то чудо край!“ Какие там „греки“!»

– Ты ничего не бойся. Ты арифметики бойся! – предупредили меня как новичка.

Но «арифметика» оказалась премилым господином.

«Арифметика» явился в класс, задал трудную задачу, отвернулся от класса, сел почти затылком, достал зеркальце, гребенку и занялся своей куафюрой.

«То-то чудо край!»

Я моментально дал товарищу под ребро, взял у него тетрадку и принялся «скатывать» цифры.

Как вдруг человек, сидевший ко мне затылком, сказал:

– Дорошевич Власий списывает.

Повернулся, взял журнал, с удовольствием, как мне показалось, обмакнул в чернильницу перо и с аппетитом поставил мне «кол». Мне это показалось волшебством.

– Господин учитель, я, ей-Богу, честное слово, не списывал!

– Дорошевич Власий врет и отпирается. Пусть станет в угол.

Он снова повернулся к классу спиной и занялся гребенкой, зеркальцем и куафюрой.

Через пять минут он сказал:

– Голиков Алексей и Прянишников Петр списывают! Повернулся, взял журнал и поставил два «кола». Весь класс был подавлен.

Пред нами совершалось волшебство.

Человек видит затылком.

А «колы» сыпались. И только после десятого «кола» поняли бедные мальчишки:

Да ведь в зеркальце-то «арифметике» все видно!

После Пасхи мы явились с праздничными работами.

«Арифметика» просматривал тетради и сказал своим обычным ледяным тоном:

– Иванов Павел и Смирнов Василий! Кто из вас у кого списал?

– Ей-Богу, честное слово, мы…

– Кто у кого списал?

– Ей-Богу же…

– У Иванова Павла и Смирнова Василия одна и та же ошибка. Такого совпадения быть не может. Кто у кого списал?

– Мы вместе решали задачу! – с отчаянием нашелся Иванов Павел.

– Что вы скажете, Смирнов Василий?

– Мы вместе решали задачу! – радостно повторил Смирнов Василий. «Проскочил!»

– Отлично! – так же спокойно и невозмутимо сказал «арифметика». – Пусть Иванов Павел сядет в этом конце класса, Смирнов Василий – в том.

Он написал две записочки.

– Вот. Пусть Иванов Павел и Смирнов Василий напишут ответы на эти вопросы.

Мы видели только, как и Иванов Павел, и Смирнов Василий покраснели до корней волос. Они сидели и пыхтели.

– Что ж вы не пишете?

– Вот… Вот…

Это вырвалось как два тяжелых вздоха.

«Арифметика» спокойно и внимательно прочел обе записочки.

– Иванову Павлу и Смирнову Василию был задан вопрос: «В какой день и в котором часу вы вместе решали задачу?» Иванов Павел отвечает на это: «В Страстной четверг, в 8 часов вечера». Смирнов Василий: «Во вторник на Святой, в 10 часов утра».

Сам бесстрастный «арифметика» рассмеялся. На его смех раздался один. Всем было как-то особенно тяжко.

И два «кола» были поставлены среди глубокого молчания класса. Я издавал тогда «под партой» журнал «Муха» и на следующий же день написал фельетон – дурные привычки укореняются с детства: «Лекок, или Тайны арифметики».

Это был один из наиболее обративших на себя внимание моих фельетонов. Он захватил широкий круг читателей. Через два дня надзиратель торжественно позвал меня:

– Дорошевич Власий! И повел в актовый зал.

За столом, покрытым зеленым сукном с золотой бахромой, сидел педагогический совет.

На зеленом сукне лежала вырванная из тетради страница, и на ней наверху изукрашенные всякими росчерками красовались четыре буквы – «Муха».

– Дорошевич Власий, вы писали этот журнал?

– Ей-Богу, честное слово…

– Вас спрашивают, вы или не вы?

– Я больше не буду. Я нечаянно.

– Идите за дверь и ожидайте.

Я вышел за дверь. Около меня стоял надзиратель и не подпускал ко мне толпившихся гимназистов.

Словно я вдруг заболел чумой. Толпа гимназистов была оживлена:

– Дорошевича выгоняют! Дорошевича выгоняют!

Я имел единственное душевное утешение показать им язык.

Но из актового зала раздался звонок.

Суд был скорый.

Испуганный сторож метнулся туда, выскочил оттуда:

– Идите. Зовут.

Педагогический совет сидел величественный и неподвижный. Как будто ничего не случилось и они не шевельнули бровью, пока я стоял в коридоре.

– Дорошевич Власий! – сказал директор торжественно и медленно. – Возьмите ваши книги и идите домой. Скажите вашей матушке, чтоб она пришла завтра утром за вашими бумагами, А сами можете не приходить. Идите.

– Я, господин директор…

– Идите.

– Я…

Но директор взялся за звонок:

– Идите!

И когда я вышел, толпа гимназистов с большим оживлением спросила:

– Выгнали?

А они ведь, канальи, зачитывались моим фельетоном! На следующий день матушка пришла в слезах домой.

– Утешение!

Она долго плакала перед директором.

– Только из снисхожденья к вашему преклонному возрасту и слабому здоровью педагогический совет разрешил позволить вам самой взять вашего сына. Он подлежал исключению!

Я умолял:

– Я все равно не мог бы здесь. Я не мог бы! Отдай меня на Разгуляй! И меня отдали во вторую гимназию.

Я мечтал:

– «То-то чудный край!» Вот в новой гимназии по-новому заучусь!

А через год я стоял, наклонив голову, перед инспектором второй гимназии.

Он с отвращением смотрел на вихор на моем затьике и тоже говорил тем же ледяным тоном:

– Дорошевич Власий.

«Дорошевич Власий», «Иванов Павел», «Смирнов Василий»… Это до сих пор при одном воспоминании бьет меня по нервам. Словно на суде!

И мне кажется, что нас не учили, а беспрерывно – из года в год, изо дня в день – судили, судили, судили…

– Дорошевич Власий, вы позволили себе сказать дерзость учителю латинского языка.

Учитель был чех.

– Господин директор, – ей-богу, честное слово…

– Что вы ему сказали?

– Я сказал… я сказал… Я сказал… я только сказал, что по-чешски говорить не умею… За что же мне единицу? Он говорит…

– Не он, а наставник!

– Христофор Иванович говорит, что надо перевести из Цезаря так: «Третий легион попал в килючий и вилючий куст». И поставил мне единицу, что я так не перевел. А я и говорю… я только сказал… что, может быть, по-чешски и есть такие слова, а в русском языке их нету, говорю…

– Вы понимаете ли, что вы сказали?! И так как я молчал, директор добавил:

– Вы даже не понимаете, что вы делаете! Всю эту неделю вы будете оставаться по четыре часа после классов в карцере. Идите.

– Господин директор…

– Идите и не рассуждайте.

Меня каждый день торжественно отводили после классов в карцер. Гимназисты со страхом сторонились от этого шествия. Словно вели страшного преступника.

Я сам начал смотреть на себя как на арестанта, человека потерянного, погибшего.

Три дня я выдержал.

На четвертый впал в отчаяние. Махнул на все рукой. Мне казалось, что я должен «удивить мир злодейством».

– Мне теперь все равно! – с горечью и отчаянием хвастался я «перед классом».

Я поймал трех мух, вымазал им лапки чернилами и пустил по классу, изорвал «балловую книжку», скатал шар из черного хлеба и запустил им в доску среди урока и, встретив в коридоре учителя немецкого языка, лаял на него собакой.

А на следующий день, придя из гимназии от директора, матушка снова плакала, глядя на меня:

– Утешение!

И отсюда выгнали. Матушка благодарила Бога:

– Хорошо еще, что я больна. Позволяют, из снисхождения, брать будто бы по собственному желанию.

И я стал ходить за познаниями в другое место.

Когда, наконец, меня выгнали и из шестой, матушка пришла в ужас:

– Пойду опять в четвертую, где начал. Может быть, там возьмут, – забылось. Гимназий для тебя больше нет!

Но у меня была в запасе:

– А первая?

О первой я думал с нежностью:

– «То-то чудо край!» Какие «греки»! Но матушка посмотрела мрачно:

– Была в первой. В первой совсем не берут. «Нам таких, которые нигде не уживаются, не нужно!»

И начался плач, надрывающий душу плач матери:

– Вырастешь ты олухом, бездельником, неучем. Будешь всю жизнь несчастным.

Я немножко не понимал.

Неужели я, мальчишка, уж действительно успел натворить таких преступлений, что всей жизни потом еле хватит, чтоб за них расплатиться?

Неужели же я должен быть действительно «на всю жизнь несчастным»?

Зачем же тогда и жить?

Чего ждать?

Мне очень мрачные мысли приходили в голову, пока меня не взяли обратно в четвертую гимназию:

– Только из уважения к вашему преклонному возрасту и слабому здоровью, сударыня!

Мне было очень досадно, зачем не в первую.

– Все-таки новая гимназия!

Но теперь я глубоко благодарен, что меня не взяли в первую гимназию.

Хоть одна осталась гимназия…

Надо же иметь хорошие воспоминания юности!

Впервые опубликовано: «Русское слово». 1904. 4 января.