- -
- 100%
- +
* * *
Маленькая, карманная книжечка, в кожаном переплете, с золотым обрезом.
На первой странице тщательно и красиво выведено:
– Моя жизнь. Елизавета Арагвина-Номарская.
На второй странице написано:
«Я с детства была очень красива. Когда мне было 12 лет, я влюбилась в аптекарского помощника».
На третьей странице:
Панталон – 7.
Панталон-трико – 5.
Рубашек – 6.
Чулок шелковых -12 п.
Фильдекосовых – 8 п.
Сутьен-горж – 2.
Комбинезонов – 4.
Платков носовых – 7.
С кружевцами – 14.
Больше в книжечке ничего не написано.
Телеграмма:
«Предлагаю зиму восемьсот месяц два полубенефиса аванс пятьсот отвечайте немедленно дорожные высылаю. – Полтавский-Ретурнов».
На слоновой бумаге.
Напечатано золотыми буквами.
«Глубокоуважаемая
Елизавета Ивановна.
Богато одаренная артистка!
В знаменательный день Вашего бенефиса мы, посетители галереи, присоединяем наши молодые голоса к тому хору восторгов, который заслуженно снискали Вы в нашем городе. Вы ищущая Нора[2], Вы стонущая Чайка[3], Вы укором поднимающаяся Екатерина Ивановна[4], Вы нежная Офелия, Вы открыли нам глубины Ибсена, Чехова, Шекспира и Андреева. Вы купаетесь в лучах их творчества и зовете нас к борьбе и протесту. Вы указываете нам такие возможности и достижения, что аплодисменты невольно срываются с наших рук. Светите же долго-долго нам, Вы, чудная артистка, всегда чутко прислушивающаяся к голосу молодежи, посещающей галерею. Честь Вам и слава!»
Следуют подписи с росчерками.
Визитная карточка.
Нижняя часть с фамилией оторвана.
Остались только имя и отчество:
«Сергий Васильевич».
На обороте написано:
«М.г. г-жа Арагвина! Если когда-нибудь Вы найдете, что Вам 200 (двести) рублей явятся не лишними, пришлите через коридорного в той же гостинице в No 17 два слова: „Я дома“. Готовый к услугам поклонник Вашего сложения».
Открытка.
Написано печатными буквами:
«Арагвиной-Номарской. В театр. У нас зашел спор: сколько Вам лет? Мне говорят, что 55, а я утверждаю, что не больше пятидесяти. Разрешите: кто из нас прав?»
Открытка.
Нарисована свинья.
Написано измененным почерком:
«Ее высокородию г-же Арагвиной-Номарской. В театр, за кулисы. Чем морду мажешь, ведьма? Зубы-то любовнички выбили, что вставила? Патлы-то носишь фальшивые? Свои волосы хахали выдрали?»
Полулист из чьего-то письма:
«Я не понимаю, что ж тут обидного? Я сказал, что актрисы это женская холостежь. Что они смотрят на мужчин, как мы, мужчины, смотрим на женщин. В вас много мужского: вы сами о себе заботитесь, зарабатываете, делаете карьеру, самостоятельны. Вы женщины-мужчины. Все это выработало в вас мужские замашки. Вы меняете города. Ведь не монахинями же…»
Дальше так было залито духами, что слова расползлись.
Письмо.
Написано, видимо, левой рукой:
«Будет морда облита серной кислотой. Чтоб женатые люди, которые о семье должны думать, на таких тварей не заглядывались. Собираем подписи порядочных женщин под письмом антрепренеру: чтобы выгнал Вас со сцены. Иначе мы, порядочные семьи, в театр ходить не будем, и сборы упадут».
Подписано:
«Мать семейства».
Визитная карточка.
Фамилия оторвана.
Имя и отчество:
«Сергий Васильевич»:
На обороте:
«Милостивая государыня! Как женщина умная, Вы, надеюсь, не обиделись на мою записку намедни. Я в высшей степени занятой человек, и мне некогда тратить времени на гимназические ухаживания. Да и Вам, вероятно, они надоели».
Добавлено по-французски, с ошибками:
«Les afferes sou les afferes. Ne c'est pas?» [5]
Добавлено внизу:
– 300?
Письмо на хорошей бумаге.
«Милостивая государыня г-жа Арагвина-Номарская!
Извините, что не знаю Вашего имени и отчества. Обращаюсь к Вам с просьбой, во имя доброго дела. Под моим председательством состоит общество пособия детям алкоголиков. Очень добрая цель. Но денег у нас нет. Мы захотели устроить концерт, и я уверена, что Вы не откажетесь принять участие, как обыкновенно артисты считают долгом принимать участие в благотворительных концертах. Вам это ничего не стоит, а нашему обществу сбор важен. Вы участвуете во 2-м отделении. Карета будет за Вами прислана к театру.
С совершенным уважением
жена управляющего акцизными сборами Прасковья Непалатова.
P. S. Это будет послезавтра.
Пользуюсь случаем сказать Вам несколько слов о Вашей игре.
В „Трех сестрах“ Вы меня положительно разочаровали. Вообще, в Вашей игре слишком много порывистости, излишней страстности. Надо быть более „distingué“. [6] Не знаю, скажет ли Вам что это слово, но по-русски я не могу выразить свою мысль».
Толстая книга «старинной» бумаги с рваными краями.
«Старинный» переплет.
На первой странице написано:
«Дневник».
На второй:
«Помню в детстве меня поразила сказка о царевиче-лягушке. И когда я встречала лягушку, мне казалось, что вот-вот из нее выйдет прекрасный царевич. Но все встречные лягушки так лягушками и оставались».
Больше в книге ничего не написано.
Счет с печатной фирмой:
«Соединенные цветочные заведения „Флора“ и „Прозерпина“.
Специальность букетов. Венки театральные и надгробные».
Каучуковым штемпелем оттиснуто:
«Вторично».
Написано:
«Госпоже Е.И. Арагвиной-Номарской.
К Вашему бенефису:
Одна корзина новая с разными цветами – 150 р.
Цветы. Корзина Ваша – 30 р.
Букет большой – 40 р.
Букет малый, с надписью: „От юных поклонниц“ – 20 р.
На Вашей ленте напечатано золотом:
„Синей птице русского театра“[7] – 3 р.
Ленты наши с разными надписями – 15 р.
Итого – 168 р.
Скидка 40% – 57 р.
Следует с Вас – 112 р.
Деньги верим получить подателю сего».
Марка.
Расписки в получении нет.
Клочок какого-то письма.
Можно только прочесть:
«Гимназист 7-го класса это тот же студент. Мы не виноваты, что государство, желая задержать развитие страны, держит нас до 18-и лет в гимназии».
И на обороте:
«Мои намерения очень серьезны. Я хочу пойти на сцену, и мы будем служить вместе с Вами. Иначе мое самоу…»
Грязная визитная карточка.
Словно ее подсовывали под дверь.
Фамилия оторвана.
Имя и отчество:
«Сергий Васильевич».
На обороте написано только:
– 500?
Драная визитная карточка.
Словно ее просовывали в щель двери.
Фамилия оторвана.
Имя и отчество:
«Сергий Васильевич».
На обороте:
– 800?
Письмо:
«Милостивая государыня!
Вы даже не изволили потрудиться удостоить меня своим ответом. Я, порядочная женщина, думая, что и во всякой профессии можно еще сохранить известную порядочность, допустила себя обратиться к Вам с материальной просьбой о пятистах рублях, которые необходимы для спасения моего сына, в минуту увлечения проигравшего казенные деньги. Но где же Вам понять чувства матери! Порядочной женщине никто не даст пятисот рублей, – гибни! А тварям подносят в один вечер цветов на 500 рублей! Вам есть еще способ поправить свой недостойный поступок и Ваше дерзкое оставление меня без ответа. Что Вам стоит сказать кому-нибудь из Ваших так называемых „поклонников“, – что ему стоит внести за несчастного молодого человека какие-то жалкие 500 рублей. У Вас золото рекой льется. Одумайтесь!
Жду ответа лично.
Вдова статского советника Мария Порфирова».
Изломанная визитная карточка.
Словно ее всовывали в замочную скважину.
Фамилия оторвана.
Имя и отчество:
«Сергий Васильевич».
На обороте:
– 1000? Подумайте!
Письмо на японской бумаге.
От него и сейчас веет какими-то выдыхающимися духами.
«Дорогая Лизбет!
Тут есть некто Сергей Васильевич Ключачев. Помещик. Он безумно богат, безумный твой поклонник и безумно просил меня с тобой познакомить.
Поедем сегодня ужинать, будет безумно весело.
Целую тебя крепко.
Твоя Лили.
P. S. Понюхай бумагу. Это rue de la Paix. [8] Духи, которые я безумно люблю.
P. S. Безумно устала. Каждый день ужинаю. Это безумно.
Безумно не хочется нынче играть».
Телеграмма:
«Срочная. Театр. Арагвиной.
Вы одна можете сделать из меня актера. Точка. Я буду работать, творить, создавать. Я сделаюсь снова актером. Точка. Бросьте свои предубеждения против актеров. Вы говорите. „Все – только не актер. Актер тоже женщина. Его занятие увлекать, нравиться. Актер обладает всеми женскими недостатками“. Точка. Это философия. Точка. Мы вместе будем работать над ролями. Создавать, творить, царить в театральном мире. Диктовать свои условия. Мы вместе будем составлять могущественную пару. Мы заставим антрепренеров подчиняться нашим требованиям. Нам двоим не страшны режиссёры. Точка. Мы оставим след в искусстве. Мы снимем свой театр. Точка. Я предлагаю вам союз, любовь, страсть. Не отвергайте. Телеграфируйте срочно: Москва, меблированные комнаты Фальц-Фейн. Ваш твой Аркадий. Ваш Громиславский».
Оторванный почтовый полулист.
Размашистым почерком:
«Прошу в моей смерти никого не винить. Е. Арагвина-Номарская».
Телеграмма:
«Срочный ответ 50 слов уплачен. Срочно. Театр. Арагвиной.
Только теперь я понял, что такое ты для меня. Только сейчас постиг, осознал, что без тебя мне нет жизни. Без тебя не могу работать. Без тебя я погиб. Умоляю, пожалей. Пожалей не меня, мой талант. Он принадлежит публике. Точка. Как могла ты подумать, что могло быть серьезное увлечение какой-то выходной Амуранской. Каким-то ничтожеством. Не могу писать о ней: телеграф ругательных слов не принимает. Точка. Ты одна мое сокровище, жизнь, радость, счастье, мое божество, кумир, мой идеал, вся моя религия в тебе. Точка. О, не разбивай нашей жизни. Прости, прости меня. На коленях, со слезами умоляю тебя. Точка. Моя кровь не принесет тебе счастья. Все расчеты с жизнью кончены. Твой отказ нажмет курок револьвера. Точка. Воскреси же меня к жизни, моя волшебница, богиня. Меблированные комнаты Якорь. Твой, твой, твой и больше никогда ничей. Аркадий».
На телеграмме сделан, – женской рукой, – карандашный подсчет:
«196 слов х 15 коп. = 29 р. 40 коп.»
Письмо:
«Высокоуважаемая
Елизавета Ивановна!
Доктор за это меньше полтораста рублей взять не согласен. Итого, все Вам обойдется двести. Верьте, что мне очистится не больше, чем мы, акушерки, получаем обыкновенно за простые роды. Играть вы сможете на пятый день. В ожидании вашего ответа
Искренно уважающая Вас и готовая к услугам
Пелагея Слепцова.
P. S. Будьте добры, нельзя ли две контрамарочки на воскресенье, на утренник, на „Ревизора“, для моих детей. Вам это ничего не стоит. А я побалую детей. Кстати, у них теперь проходят русскую литературу. Им это и для ученья полезно».
Почтовый лист большого формата.
В левом углу изображено: двухэтажный дом и напечатано:
«Гранд-Отель и Бельвю».
Написано:
«Милостивая государыня
Елизавета Ивановна!
Прежде всего, я барин. Вы меня знаете: я человек прямой. Если б я увлекся какой-то Вашей горничной, я поделился бы этим с Вами прямо. Все уверения Вашей Настьки не что иное как грязный шантаж, достойный наперсницы такой (несколько слов тщательно зачеркнуто) особы, как Вы. Вы знаете, что передовые представительницы нашей интеллигенции сочли бы за счастье пойти за мной. Бесчисленные письма учащихся девушек и лучших дам местного общества могли Вам служить достаточным доказательством. Я никогда не скрывал от Вас этих писем, я честно показывал Вам их, не таил своих переживаний и успехов.
Вы пустили низкую клевету, клевету, для того, чтобы уронить меня в глазах Антропинской. Да, я люблю ее. Я смело и гордо говорю: люблю. Вас я больше не люблю. Это факт. С этим надо считаться. Я отдал Вам полтора года своей жизни. Из-за Вас я перестал быть актером. Я разучился работать. Я Вас ненавижу. Посылаю Вам квитанции на Ваши заложенные вещи. Пришлите мне квитанции на мои портсигар, часы и запонки. Между нами все кончено. Гардероб прошу выдать подателю сего.
Остаюсь актер Аркадий Громиславский».
Счет.
На бланке:
«Гостиница „Континенталь“. Проведенная вода и телефоны.
Г-же Е.И. Пехотиной, по сцене Арагвиной-Номарской.
Следует с Вас за три месяца за No 450 р.
Заплачено 50 р.
Остается получить 400 р.
Просят уплатить немедленно, иначе перестанут подавать самовары. Хозяин больше ждать не намерен».
Телеграмма:
«Актрисе Арагвиной. Театр.
Ваш сын умер. О болезни не считал нужным вас извещать. Какое вам до нас дело. У вас сезон. Та, которая заменила ему мать, в отчаянии. Пехотин».
Написано на обложке роли Офелии:
«Прошу в моей смерти винить антрепренера Архарина и режиссёра Патрасского. Это они, они виноваты во всем. Это из-за них я пускаю себе пулю в лоб! Они довели меня своими интригами. Пусть весь мир знает об этом. Прошу напечатать это письмо в „Театре и искусстве“[9] и в „Рампе и жизни“[10]. Пусть весь мир знает. Это моя последняя воля. Я проклинаю, проклинаю, проклинаю их! Артистка Елизавета Арагвина-Номарская».
Недурная почтовая бумага.
«Милый друг!
Я писатель, а не читатель. А Вы заставляете меня читать рецензии этого дурака Аносова. Что он хотел этим сказать: „Игра г-жи Арагвиной-Номарской всегда ярко и определенно индивидуальна“. Обругал Вас или похвалил? А черт его знает! Ну, кто читает рецензии? В редакциях отправляют в рецензенты несчастных, которые так глупы, что даже правительства обругать не умеют. Их и отправляют ругать актеров. А антрепренеры сажают их на кресла с пятнами или с прорванным сиденьем, чтоб не было заметно. Вот что такое рецензент. А Вы волнуетесь! Самое главное, что написано: „Подано три букета“. Публика ходит в театр смотреть, как актрисам подают букеты. А на остальное чихните, милая! По-моему, он просто в Вас влюблен и теперь начнет Вас допекать своей философией. Это у него всегда так. Как влюбится – так и начинает ругать актрису за красивую наружность. „Показывала ручки, ножки“. Со сладострастием, подлец! Или допекает философией. Целую Ваши красивые ручки.
Ваш М.
P. S. Вот что Вы себе палец прихлопнули каретной дверцей, – это прескверно. Может ноготь сойти. Бррр! А они у Вас прекрасивые. Кланяйтесь от меня Вашей manicure. Думайте о своих ногтях и не думайте о рецензентах».
Письмо с массой ошибок:
«Многоуважаемая госпожа Елизавета Ивановна, артистка! Ежели Вам будет нужно что из подержанных платьев в кредит, или сами захотите что продать, спрячьте мой адрес: Новослободская улица, собственный дом, домовладелица Дарья Арбузникова. Имейте в виду, что продаю в кредит и не беспокою. Многие Ваши товарки, которые прежде Вашего тоже были актрисами в нашем городе, имели со мной знакомство, очень меня уважали и после благодарили. Затем остаюсь уважающая Вас
Дарья».
Недурная почтовая бумага.
«Богиня!
Нет, Вы задались целью загнать меня в гроб в цвете средних лет! Ни одна женщина ни одному мужчине не задавала столько адских задач. Прислать Вам почитать интересную книгу! Интересные книги, милый друг, пишутся по-французски. А русские книги умные и „скудные“, как очаровательно Вы говорите. А, впрочем, пошлите в библиотеку хоть за „Преступлением и наказанием“[11]. Только не читайте там, где сплошь напечатано. Ну это к черту! Это психология! Никакой психологии на свете нет. А читайте там, где строчки начинаются черточкой. Одни разговоры. Довольно занимательный уголовный роман. Даже спать потом будете бояться! Невероятного достаточно: случая не было в уголовной практике, чтобы убийца какие-то звонки потом ходил слушать. Ну, да не стану разочаровывать. Читайте, верьте и будет страшно. Удовольствие полное. Я уверен, Вам понравится.
А что ноготь не сойдет – очень хорошо. Дешево отделались. Вперед наука.
Целую этот ноготь.
Ваш M.»
Почтовая бумага голубого цвета.
Сверху напечатан девиз:
«Живите в театре, умрите в театре. Белинский»[12].
«Елизавета Ивановна!
То, что Вы мне сказали вчера при нашем знакомстве, кратко можно резюмировать так: „Оргиастическая окраска Вашего исполнения покоится всецело на глубоко индивидуалистическом процессе Вашего творчества“. Это бесповоротно! Я искренно рад, что Вы интересуетесь философией, – нам легче столковаться. Посылаю Вам, как Вы называете для легкого чтения, „Мир как воля и представление“ Артура Шопенгауэра[13]. Но все же я стою на своем и буду стоять, пока Вы меня не собьете: настольной книгой актера должно быть „Об ощущениях и их выражении у человека и у животных“ Чарльса Дарвина. Только здесь Вы почерпнете основы для объективизма внешних выражений. Иначе, предупреждаю Вас: Вы погибнете в пучине индивидуализма. Конечно, многие наблюдения и выводы Чарльса Дарвина рассеяны и у Вильяма Шекспира. Но я лично предпочитаю для Вас Чарльса: у него все это сконцентрировано. Вас, кажется, неприятно поразило и даже как будто обидело слово „и животных“. Увы! Несколько зоологическая точка зрения необходима, чтобы спасти от метафизической бездны. Продумайте несколько вечеров, и Вы со мной согласитесь.
Уважающий Вас
Аносов».
Письмо, написанное мелким-мелким почерком, на бумаге с изображением двух лилий:
«Я та самая, которая бросила в Вас букетом фиалок и, извините, попала Вам в глаз. Я та самая, которая всегда переходит Вам дорогу у подъезда театра, когда Вы хотите сесть на извозчика. Я делаю это сознательно. Я обожаю Вас! Я хочу быть около Вас непрестанно, каждую секунду. Быть Вашей горничной. Снимать, надевать Вам чулки. Сердитесь на меня, ругайте, бейте меня, но я Вас обожаю, моя Лизоида! (Таким именем я Вас ласкаю в своих мечтах). Я буду ждать Вашего ответа у подъезда гостиницы. Вы меня узнаете по клеенчатой шляпе и букетику красной гвоздики. Отвечайте „да“ и бойтесь ответить „нет“.
Ваша, как Вы моя,
Анна Стрекачева».
Недурная почтовая бумага.
«Бисмарк[14], а не дама!
Это Вы чудно придумали. Пугнуть Аносова философией! Теперь он Ваш! Любит, чтоб с ним философствовали. Этакий идиот!
Пуганите его так:
„Глубокоуважаемый Агафон Петрович! Индивидуализм, – пишете Вы. – Пусть будет индивидуализм! Но возьмем формулу Тарда[15], – надеюсь, Вы его не отвергаете? „Толпа глупее самого глупого человека среди нее“. Следовательно, публика глупее самого глупого зрителя. И, руководясь ее восприятиями и переживаниями, я буду руководиться самым глупым из зрителей? Где же выход, дорогой Агафон Петрович? Где выход? В чем, кроме индивидуализма, я найду стимул для творческой работы? Вот что мучает меня, разрывает мою артистическую совесть. Актер или толпа? Мое „Я“, – или их „Они“? Мое или их переживанье? Чувство или его отражение? В чем задача искусства? Вот о чем мечется моя бедная душа. Вот что прошу Вас разрешить, cher maître! [16] (По-русски подходящего слова нет). Очень Ваша“.
Следует подпись.
Глупее ничего нельзя составить. Ему понравится.
Хотите ушибить его окончательно, добавьте:
„Где же постулат? Постулат где?“
Постулат здесь ни при чем. Но он будет польщен, что к нему обращаются с этим непонятным словом.
А самое лучшее, по-моему, позовите его как-нибудь, когда не играете, и сделайте его счастливым. Ему удовольствие. А Вам все равно. А то еще с философией!
Ваш М.»
Недурная почтовая бумага:
«Письмом моим, милостивая государыня, воспользовались, а меня ругаете. Вот благодарность и логика! Но ведь Вам потому со мной и приятно, что я единственный человек, который в Вас не влюблен. По крайней мере, не уверяю Вас в этом по вечерам.
Вы меня даже за мужчину не считаете, и я так и жду, что Вы, забывшись, начнете при мне раздеваться. Это-то Вам и приятно. Не правда? Отрадно, что уцелел на свете хоть один человек, не „поклонник Вашего сложения“. Без удовольствия не могу вспомнить этого выражения. До чего пошло! Хотя, знаете ли, я с удовольствием посмотрел бы Вас в водевиле „Девушка-гусар“[17] или „Чудо нашего столетия“[18]. Ну, вот видите, и рассмеялись? А говорите: „сердитесь! Как не стыдно такие советы насчет Аносова давать?“ Да разве на меня сердиться можно? На меня еще никогда никто не сердился. Не сердитесь вообще, это плохо для цвета лица.
Ваш М.»
Клочок почтовой бумаги голубого цвета, вверху напечатано:
«Живите в театре, умрите в театре. Белинский».
Написано:
«Где стимул? Где постулат? Страшные вопросы задаете Вы, Елизавета Ивановна!»
Остальное оторвано.
На обороте можно прочитать слова:
«Ваше пластическое сложение дает возможность эллинских переживаний…»
Письмо на бумаге с изображением двух кошек.
Мелким-мелким почерком:
«Я ненавижу Вас и люблю. У меня серная кислота для Вас и нашатырный спирт для себя. Я ненавижу Аносова, – как он смел Вам поцеловать руку? Предупредите его, что если он посмеет сделать это еще раз, он получит пулю в затылок. Я не выхожу без револьвера. Да, это я украла пудру из Вашей уборной, когда Ваша разиня горничная побежала кокетничать с маленькими актерами. Я пробралась за кулисы. Я проберусь везде. Я торжествовала, когда Вы ударили по щеке Вашу горничную. Ваша рука была послушна моей воле. Я бы ее исколотила, как она смеет дотрагиваться до Вас. Я с упоением слушала, как Вы кричали и бранились, и сжимала пудру до того, что у меня внутри одна пудра! Я бы как музыку слушала Вашу брань и терпела, как поцелуи, Ваши удары. Я не позволю Вам иметь другую горничную. Жду ответа с нашатырным спиртом. Бойтесь ответить „нет“.
Готовая на все Анна Стрекачева».
Письмо с массой ошибок:
«Многоуважаемая госпожа артистка! Хотя Вы на мое первое письмо ничего не ответили, но у меня есть случайное кружево. Отпущу в кредит. Насчет того, чтоб Вы могли расплатиться, я позабочусь сама. Вы меня понимаете. И никто не узнает.
Уважающая Вас
Дарья Арбузникова, домовладелица».
Недурная почтовая бумага.
«Веселая Елизавет[19]!
Вы меня спрашиваете, что я думаю о Гедде Габлер[20]? Я совсем не думаю о Гедде Габлер! Ну ее к черту, Гедду Габлер! Ребус, а не пьеса. Если и в театр еще ходить, для того, чтобы думать, – на кой тогда шут и жизнь? Так и не проживешь, а продумаешь жизнь. Театр есть место удовольствия. Так и публика думает, и требует, чтобы ей в театре даже буфет был. Играйте, как бог на душу положит. Поклонники, все равно, подведут философское объяснение под игру. Целую Ваши милые пальчики.
Ваш М.»
Письмо сначала было разорвано на четыре части, но потом положено в конверт.
«Мой милый друг!
Вы знаете, как едят спаржу. Едят кончик и бросают остальное. Поступим также с любовью. Съедим одно увлечение. Пусть о том, что случилось вчера, останется воспоминание, как о головокружении. И только. Поскользнулись и упали в грязь. Но грязь из розовой воды и цветов. Переменили костюмчик, – и пошли дальше. Костюмчик запачкан, – все-таки грязь. Но вспомнить приятно: цветы и запах роз. И угрызения совести есть: поскользнулась. Но и сознание: а все-таки было недурно, кружилась голова. Мы чокнулись и выпили по бокалу шампанского. Зачем же пить непременно „дюжину“? Ни похмелья, ни головной боли, – ничего. Вы очаровательны. Я бы хотел обнять Вас, – и буду жить с этим очаровательным желанием и воспоминанием.
А лучше друга и преданнее Вам не найти.
Ваш М.»
Письмо с массой ошибок:
«Многоуважаемая госпожа актриса!
Я хочу, чтобы у Вас была вещь. У меня есть серьги случайные. Вы мне ничего не отвечаете, может быть, через то, что Вы обо мне не так поняли. Ну, так пишу яснее. У меня есть три господина, которые за эти сережки заплатят. Теперь, надеюсь, поняли. А потому поспешите, потому что господа могут и уехать. Пишу Вам в последний раз. Если и это письмо оставите без ответа, – то каша за брюхом не ходит. Я хотела Вам сделать доброе, а там как знаете. Я бы не писала, если бы меня к Вам не посылали. А впрочем, уважающая Вас
Дарья Арбузникова, домовладелица».
Недурная почтовая бумага.
«Вот нахал! – скажете Вы, – а я все-таки пишу. Вы не отвечаете на поклон? Это даже хорошо при нынешней моде. Когда дама кланяется, султан некрасиво колышется. Но Вы сердитесь? Милый друг! В разных городах Российской империи у меня 14 жен. „С ума сойти!“ – как любите говорить Вы. Подумайте! И Вы были бы 15-ой? Ну, рассудите Вашей милой умной головкой. Ну, что было бы хорошего? Ей-богу, мне страшно жаль, что я Вас огорчил. Честное слою! Но что же делать? Случилось и случилось. Плюньте. Забудьте. Не сердитесь. Не допускайте, чтобы жизнь причиняла Вам царапины. Скользите. В этом вся мудрость.