Биверспрайт: как я создавала заповедник для животных

Введение

Это история семьи, членов которой зовут Самсон и Далила, Ханк и Чанк, Иджер, Биг, Тафи, Баунс и Уоддл. Они бобры. Есть еще два члена этой семьи, их зовут Дороти и Эл Ричардс, они не бобры, но они такие же славные и почти такие же занятые.

Все они участвовали в строительстве уникального заповедника дикой природы в предгорье Адирондакских гор в Штате Нью-Йорк. Заповедник называется «Биверспрайт»1, и это одно из трех известных мне мест в США и Канаде, где бобры - официальное животное-символ штата и национальное животное Канады - в безопасности. Второе место – это заповедник «Бобровое озеро» в Нью-Брансуике, Канада. Третье - «Неожиданный заповедник дикой природы» в Ньюфилде, штат Нью-Джерси, - дом моей дорогой подруги Хоуп, с которой Дороти Ричардс писала эту книгу.

Бобры – поистине невероятные существа. Работая вместе, они, как известно, могут построить плотину длиной до 2100 футов2. Работая в одиночку, бобр может повалить дерево диаметром 18 дюймов. Как ни странно, Дороти Ричардс, выросшая в Адирондакских горах, никогда не видела бобров. Когда они с Элом впервые оказались рядом с парой этих животных, она не была впечатлена. «Единственное, что меня удивило – написала она, - был их размер». Но скоро бобры настолько ее заинтересовали, что она начала внимательно наблюдать за ними:

«Кусали комары. Мои мышцы болели. Но я не двигалась, пока бобры были рядом. Мое терпение было вознаграждено, когда они начали есть яблоки там, где я их оставила, все время с тревогой поглядывая на меня, вместо того чтобы сбежать. Первый раз мы были так близко, лицом к лицу, и я смогла рассмотреть их пышноусые мордочки, округлые плоско лежащие уши, выразительные глаза».

Скоро Дороти будет сидеть, «как бабушка в окружении детей своих детей». Она узнала, что «хотя бобрам требуется много времени, чтобы преодолеть свой страх, но стоит им поверить человеку – и они отдадут ему свое доверие без остатка».

Однажды, Дороти и Эл, наблюдая за бобрами, поспорили, откуда бобры знают, как строить плотину. «Инстинкт», сказал Эл. «Разум», настаивала Дороти. В конце концов Эл пошел на компромисс. «Я думаю, - сказал он, – и разум, и инстинкт одновременно. Эти хитрецы точно знают, что делают».

Эта захватывающая книга не только о Дороти, Эле и диких бобрах, но и о бобрах, живущих в их подвале. До Ричардсов никому и нигде, даже в зоопарке, не удавалось содержать бобров в неволе в течение 12 лет. Ричардсы доказали, что бобр может прожить в неволе более 12 лет. Дезинформация Департамента окружающей среды становится очевидной, когда понимаешь, что это та же инстанция, которая завозит пару бобров для разведения, а потом открывает эту территорию на сезон отлова бобров. Это обычная практика для государственных «природоохранных» агентств во всем мире.

Но читатели этой замечательной книги смогут прикоснуться к духу тех, кто по настоящему любит бобров - к авторам Дороти и Хоуп, к труду их жизни и к их жизненному лозунгу, который гласит: «Они больше никогда не попадут в ловушку».

Кливленд Эмори, президент «Фонда защиты животных»

Предисловие к русскому изданию

Уважаемый Кливленд Эмори во введении пишет, что эта книга - о семье, состоящей из бобров и людей. Добавлю, что она еще и о контакте человека с Природой во всех ее проявлениях.

Дикая природа, о которой пишет Дороти Ричардс, и частью которой являются бобры, – это метафора нашей внутренней человеческой природы, контакт с которой мы практически утратили. В каждом из нас есть все нужные нам ответы, которые мы, часто безуспешно, ищем во внешнем мире. Глубоко внутри нас скрыто знание, данное нам природой, о том, как правильно воспитывать детей, как вести себя с партнером, какую профессию выбрать и какое решение принять в той или иной ситуации. Но мы, в отличие от животных, утратили путь к этому знанию.

Мы, современные люди, нагружаем себя делами и живем в бешеном темпе, не находя времени на то, чтобы остановиться, прислушаться к себе и почувствовать – что там, внутри, происходит. Потому что, если мы останемся наедине с собой, мы рискуем увидеть внутри себя пустоту, одиночество и разочарование. Большинство из нас не знает ответа на вопрос «Кто я вообще и зачем я в этом мире?». В погоне за брендами и статусами, мы разучились радоваться простым вещам. Мы используем разные способы ухода, чтобы не чувствовать то, что нам не нравится чувствовать. Мы разучились доверять и быть искренними в отношениях. Мы разучились ориентироваться на свои чувства, а не на социальные правила и мнение других людей. Мы разучились быть свободными…

Дороти Ричардс показывает нам другой мир – простой, понятный и искренний, без фальши, корысти и ложных ценностей. Этот мир, наполненный любовью и доверием, создан бобрами. Дороти через контакт с ними смогла стать частью этого мира. И это изменило ее жизнь.

Мы, современные люди, не умеем многое из того, что умеют бобры. Мы, считающие себя главными на этой планете, и распоряжающиеся ее ресурсами (на самом деле уничтожающие их), должны признать свою ущербность по сравнению с этими животными, умеющими глубоко чувствовать и сохранившими мудрость природы, и смиренно учиться у них, в том числе и человечности.

Дороти писала эту книгу не разумом, а сердцем. Поэтому невозможно не почувствовать описанную ею глубину переживаний людей и бобров. Дороти пишет: «Многими посетителями нашего заповедника двигало простое любопытство, но у тех из них, кто имеет открытый разум, сознание расширялось при наблюдении за действиями бобров». Дороти удалось передать в книге «бобровый дух», царящий в ее заповеднике. И я убеждена, что читатели, имеющие открытый разум, прочитав историю Биверспрайта, уже не будут прежними. Я, как и Дороти, верю в то, что когда-то человек вернется к себе, к своему внутреннему Я. И тогда то, о чем мечтала Дороти Ричардс, будет реальностью – люди, которые не боятся чувствовать, будут счастливо жить в гармонии с природой и друг с другом.

Светлана Крючкова, аналитический психолог, кандидат психологических наук

Глава 1. Лондонский мост

Я пишу эти строки с шестидесятифунтовым3 бобром, сидящим на моих коленях. Уже более 40 лет бобры являются источником моих самых плодотворных идей и дорогих воспоминаний. Знакомство с ними принесло мне неповторимую радость, смешанную с печалью, которая неизбежно приходит к тем, кто любит.

Бобры не выглядят эффектно и привлекательно на первый взгляд. Их круглые, бесформенные тела, короткие ноги, маленькие глаза и медленные движения отличаются от характеристик животных, вызывающих восхищение и интерес у большинства людей. Животные, грациозно бегающие на длинных стройных ногах, или преследующие и убивающие свою добычу, обеспечивают динамику событий и эффектное зрелище. Бобры – мирные вегетарианцы. В воде они прекрасные пловцы, и могут двигаться очень быстро, но на суше их движения медленны и продуманны, если только животные внезапно не почувствовали опасность или не находятся в игривом настроении.

Кроме зимних месяцев – и даже во время них в экстренных случаях – бобры ежедневно выполняют работы, необходимые для обслуживания своих домов и плотин, обеспечивающих им укрытие и питание. Результаты их труда впечатляющи, но обычно спрятаны в отдаленных, недоступных местах, окруженных болотами, лесами и кустарниками. Эти старательно построенные сооружения, за которыми ведется тщательный уход, служат источником воды и создают среду обитания для многих других живых существ. Рыбы, лягушки и другие водные организмы обитают в бобровых запрудах. Некоторые птицы и млекопитающие также селятся там, а некоторые приходят на водопой. Почва районов, которые когда-то были затоплены бобровыми плотинами, особенно богата питательными веществами. Она способствует буйному росту новых растений, которые привлекают оленей и других диких животных. Даже сухостой, образовавшийся в результате подтопления, активно используется насекомоядными птицами, а заброшенные бобровые хатки служат убежищем для выдр, ондатр и норок.

Бобровые хатки, плотины и каналы являются самыми сложными и обширными сооружениями, когда-либо созданными живыми существами, кроме человека, и, также, как и постройки человека, требуют самого тщательного планирования. Если бы бобрам было позволено беспрепятственно жить в верховьях всех ручьев, наводнения и засухи были бы в значительной степени предотвращены. Бобров по праву называют лучшими защитниками природы в мире.

Я выросла в долине реки Мохок в штате Нью-Йорк, в южном предгорье Адирондакских гор, где вдоль горных потоков когда-то благополучно жили миллионы бобров. История свидетельствует, что, когда голландцы в XVII веке впервые поселились вдоль Гудзона, они сочли бобров источником невероятного богатства. Европа тогда представляла собой безграничный рынок сбыта бобрового меха и бобровой струи. Из бобрового меха делали шапки и шубы, пользующиеся большим спросом, а бобровая струя, секрет желез, считался панацеей от болезней человека. Тысячи бобров были убиты, и прибыльный промысел продолжался более двух столетий, поскольку открывались все новые места для отлова.

К 1840 году в штате Нью-Йорк оставалось, по оценкам, всего 300 бобров, а в 1895 году, через год после моего рождения, были пойманы только два бобра, самые последние, которые, как было известно, существовали в штате в то время. В следующем году был принят закон, «полностью запрещающий их преследование». К этому времени, конечно, меховая промышленность продвинулась дальше и грабила Запад.

В 1903 году, когда я прыгала со скакалкой на тротуарах Литл‑Фолс, городка между Олбани и Сиракьюс, законодательное собрание обдумывало разумность выделения «небольших ассигнований» на то, чтобы вернуть бобров в ручьи и леса штата Нью-Йорк. В то время популяция бобров была практически уничтожена как в Канаде, так и в Соединенных Штатах. Несколько пар были закуплены штатом и завезены в Адирондакские горы. К 1915 году несколько тысяч бобров населяло обширную территорию штата. Шестьдесят лет спустя бобр был назван официальным животным штата Нью-Йорк.

Я выросла и вышла замуж, так ни разу и не увидев бобра. У нас с моим мужем Элом были два бостон-терьера, и мы хорошо относились ко всем животным. Но ни один из нас практически ничего не знал о дикой природе. Хотя работа Эл была связана с лесом, его интерес к деревьям носил сугубо коммерческий характер. Я сопровождала его в разных рабочих поездках, но он никогда не брал меня непосредственно в лес. Даже в леса Квебека, где мы проводили свободное время, играя в бридж вместе с другими сотрудниками лесозаготовительной компании.

Во время одной из рабочих поездок Эла мы жили в маленьком городке в северной части штата Нью-Йорк, в старом фермерском доме у ручья. Поблизости не было соседей, отсутствовало электричество и телефонная связь. Это был мой первый опыт жизни в деревне, и он мне понравился. Возможно, именно этот вкус деревенской жизни позже заставил меня искать дом в окружении природы. Недолгое время пребывания там подошло к концу. Эл потерял работу, и мы вернулись в Литл-Фолс. Там мы купили небольшой бизнес по продаже канцтоваров и переехали в дом сестры Эла. Вместе с нашими собаками, Голди и Багсом, мы ютились в двух маленьких комнатах на втором этаже.

В один из июньских уикэндов мы поехали прокатиться на машине. В трех милях от маленькой деревушки Долгвилл по грунтовой дороге мы подъехали к заброшенной ферме4. Вода пенилась, разбиваясь о камни, и спешила из глубины лесов на дальней стороне дороги к залитым солнцам пастбищам и сенокосным лугам, окружавшим старый, заросший сорняками, дом. Деревянный мост вел через ручей к дому, и когда мы шли по нему, я чувствовала, как он содрогается под нами. Мы остановились перед домом.

— Заброшенный, — сказал Эл.

До этого мы обсуждали идею аренды загородного дома для пикников в выходные дни, но этот вариант Эл отверг сразу же. А что касается меня — это была любовь с первого взгляда. Обветшалая деревянная обшивка, покосившаяся крыша и сгнившие балки крыльца не могли противостоять очарованию этого места. Я была поражена красотой покрытых мхом камней вдоль дороги, малиновых кустарников и пышно цветущей по берегам ручья недотроги. С музыкальным журчанием струилась вода, папоротники расправляли свои листья, и в тишине этого июньского вечера птицы пели песни, которые я раньше никогда не слышала.

— Давай заглянем внутрь, — сказала я.

Мы перешагнули через сломанные доски, чтобы открыть дверь. Она была заперта. Плотно задернутые за каждым окном шторы не давали нам увидеть внутреннее убранство дома.

Пока мы ехали дальше, я пыталась убедить Эла, что это место – как раз то, что нам нужно.

— Нам никогда не починить эту развалину, — сказал он. — И у нас есть еще долги за бизнес. Забудь об этом.

Здесь все начиналось

Он думал, что на этом все закончилось, но все только началось. В тот момент во мне проснулся бунтарь. На следующий день я извинилась перед Элом и уехала из офиса. Я выяснила, что владельцем дома был фермер по имени Ламфер, и я вернулась в Долгвилл, чтобы встретиться с ним. Когда я подошла к борозде, которую он вспахивал, он остановил упряжку. Я спросила, сдается ли в аренду тот дом, он почесал затылок. «Вы можете арендовать его за 4 доллара в месяц» — сказал он. Я была в восторге от такой низкой цены - низкой даже для времени Великой Депрессии. Владелец, видя мое удовлетворение, добавил: «Но сено – мое!». Я выписала ему чек на сумму арендной платы за год и получила ключ.

Утром следующего воскресения мы с Элом отправились в дом с запасом вещей на несколько дней. Во дворе Эл поставил на землю тюки с продуктами и постельными принадлежностями и уставился на шаткий мост и покосившееся крыльцо, которые, казалось, вот-вот рухнут.

— Я назову это место «Лондонский мост», — сказал он.

Наши собаки, Голди и Багс, сразу же умчались, счастливые от полученной свободы, и я слышала, как они лают за кустами. Я отперла дом и вошла внутрь. Когда я подняла пыльные шторы, испуганная белка прыгнула на дверной косяк и юркнула в прогрызенную дыру, из которой пахло плесенью. Коричневые пятна показывали, в каких местах протекает крыша. На кухне я нашла старую плиту на дровах с прикрепленным к ней ржавым дымоходом. Это был единственный предмет мебели в этом доме. Кухонное окно выходило на запад, где открывался вид на луг и излучину ручья.

Мы принесли продукты, посуду, и приготовили завтрак. Я позвала собак, они выскочили из кустов. Багс был впереди, он гарцевал ко мне, гордо держа в зубах детеныша сурка, шея которого была сломана. Я видела сурков вдоль дороги - они щипали траву или сидели возле своих холмиков. Сейчас, глядя на тело сурка, болтающегося в пасти Багса, я впервые осознала, что мои питомцы были потенциальными разрушителями дикой природы, - не ради пропитания, а для игры. Я забрала у него убитого сурка и заперла собак в доме. После этого, выпуская их на улицу, мы всегда были рядом. Когда Голди и Багс состарились и умерли, мы не стали заводить других собак.

В тот день мы завтракали у ручья Мидлспрайт, протекавшего мимо дома. Потом мы поднялись на холм за амбаром и посмотрели вниз, на заброшенные поля, за которыми блестела вода.

— Это должно быть Литлспрайт, — сказала я. — Видимо, он соединяется с Мидлспрайтом дальше на западе.

Той ночью я не могла уснуть - была переполнена планами. Потом у меня начался зуд.

— У меня тоже, — сказал Эл. — Интересно, кто нас кусает?

С помощью фонарика мы выяснили, что это были клопы.

— С меня хватит! — возмутился Эл. — Мы убираемся отсюда и больше никогда не вернемся!

У меня были другие планы. Я купила серу, подожгла ее и плотно закрыла дом. По мере того, как сера тлела внутри, из миллиона дыр и щелей в старой обшивке валил дым.

— Слишком много дыр, — сказал Эл. — Не сработает.

Но сработало. После трех обработок клопы больше никогда нас не беспокоили.

В конце лета, богатого пикниками и купанием, Эл согласился, что с нашей стороны было разумно арендовать «Лондонский мост». Тогда он еще не знал, что я планировала его купить. Когда пришла весна, я почувствовала большую привязанность к этому месту, чем когда-либо. В мае по лесу разносился запах белой ирги и цвели ранние яблони. Звук воды и звуки дикой природы были повсюду, вокруг росли молодые деревья на невозделанных полях. Гигантские сахарные клены выстроились вдоль дороги. Все это плюс чистый воздух, открытое пространство и бегущие потоки – покорило меня. Казалось, что это уже принадлежало мне, но мое шаткое право на собственность зависело от Ламфера. Я должна была решить с ним этот вопрос.

Он доил корову в сарае, когда я быстро подошла и сказала, держа в руках чековую книжку:

— Пришло время продлить аренду.

Он оторвал взгляд от ведра с пенящимся молоком, прищурившись, посмотрел на меня из-за коровы и прокашлялся.

— С этого момента аренда будет 5 долларов в месяц, — сказал он. — И сено все еще мое.

Он с торжествующим видом сунул мой чек в карман своего комбинезона. Я почувствовала огромное облегчение. Однако, на обратном пути моя первоначальная уверенность сменилась сомнением. А что, если кто-то другой купит это место? Сейчас, когда мы сделали его более пригодным для жизни, это более вероятно. На следующий день я снова была у Ламфера. «Вы бы рассмотрели продажу?» — спросила я напрямую.

Цена, которую он назвал, была сильно завышенной по тем временам. «Наличными» — добавил Ламфер.

К счастью, моя мать оставила мне небольшое наследство, которое я планировала использовать на ремонт дома. «Хорошо» — сказала я, и мы пожали руки.

Когда я сообщила Элу о покупке дома, он мрачно ответил: «Это твои деньги». Но я видела, что он доволен.

Той зимой мы не остались в «Лондонском мосту», так как еще не были готовы к зимовке в деревне. Дорога, ведущая туда, была такой узкой, что если одна машина встречалась с другой, то той, которая находилась ближе к развилке, приходилось сдавать назад и ждать, пока другая проедет. У нас не было электричества и телефона, дороги в сезон дождей превращались в густую грязь, а зимой были занесены глубоким снегом. Позже, когда мы круглый год жили в «Лондонском мосту» и ездили в город на работу, мы заготавливали дрова задолго до зимних месяцев. Благодаря плите на кухне и пузатой чугунной печке в спальне, нам было тепло, даже когда температура на улице опускалась до 30 градусов ниже нуля. Именно тогда я познала новую прелесть зимы, когда, передвигаясь на снегоступах по сверкающему и скрипящему снегу, мы исследовали холмы и долины нашего участка.

Аарон ван Аллен жил в четверти мили от нас, в конце тупиковой дороги. Каждый день он привозил молоко от своих двух коров на молочную станцию5: летом – на повозке с лошадью, зимой – на санях. Когда, после нашей первой зимовки в «Лондонском мосту» наступила весна, я пошла проведать его и спросить, сможет ли он помочь нам с кое-каким ремонтом по дому. Аарон согласился при условии, что он сможет работать вместе со своим напарником Дэлом Луманом, который жил неподалеку. Аарон и Дэл взялись за работу с большим энтузиазмом.

Они часто вспоминали другие заказы, которые когда-то выполняли. Дэл любил хвастаться:

— Я запечатал ту молочную так плотно, что ни одна блоха не пролезет, правда, Аарон? — он подталкивал Аарона локтем.

— Да, так и было, — великодушно отвечал Аарон. — А как насчет коровника, который мы починили для Айка Вандергрифта? Теперь никакой мороз туда не проберется.

Эти два прекрасных мастера выполнили множество ремонтных работ в «Лондонском мосту», пока мы с Элом работали в Литл-Фолсе. Наш дом постепенно становился удобным и защищенным от непогоды.

Это было мое первое знакомство с бобрами

В один из мартовских выходных Уилфред Сандерсон, маммолог, друг Эла со времен колледжа, заехал навестить нас. Он осмотрел наши поля, леса и ручьи, и заявил, что они подходят для проекта, в котором он участвует. По его словам, в штате практически не осталось бобров. Департамент охраны окружающей среды завез несколько особей из Пенсильвании и теперь пытается найти подходящие районы для их расселения. По предложению Сандерсона, Эл направил письмо официальному представителю в Олбани с просьбой выпустить пару бобров в наших местах. Я забыла обо всем этом до 1 апреля, когда перед нашим магазином остановился фургон и двое крепких мужчин вошли со словами: «У нас ваши бобры. Куда их нести?» Телеграмма, которая должна была сообщить об их прибытии, не пришла.

Эла не было, но его сестра смогла присмотреть за магазином, пока я показывала им дорогу к «Лондонскому мосту». Я ехала впереди на нашем седане «Шевроле». Земля была покрыта инеем, было дождливо, ветрено и грязно. В какой-то момент моя машина застряла в грязи, но фургон помог мне выбраться. Мы добрались до дома, и я показала мужчинам бегущий Мидлспрайт, разбухший от талой воды и выходящий из своих берегов.

— Слишком быстрый, — сказал официальный представитель. — Они не смогут ничего построить среди этих валунов.

— За холмом есть ручей поменьше, — сказала я, указывая на юг в сторону Лилтспрайта. — Хотя до него долго идти.

— Неважно.

Я успела заметить две темные сжавшиеся фигуры, сидевшие в фургоне за проволокой, прежде чем мужчины переместили их из клеток в мешки. Они взвалили мешки на плечи, и с трудом пошли вверх по холму за амбаром. Когда они вернулись, мешки были пусты.

— Это хорошее место, — сказал главный. — Медленная вода и много еды.

Это была моя первая встреча с бобрами, и, так как это меня особо не занимало, она могла бы стать и последней. Единственная вещь, которая меня впечатлила – это их размер. Они были намного больше, чем я себе представляла. Я была рада покончить с этим делом и поехать обратно по опасной дороге, спрятавшись в машине от дождя и холодного ветра.

Молодой бобер ест яблоко

Когда я рассказала Элу о прибытии бобров, он ответил: «Хорошо. Схожу, проверю их, как только у меня будет время». Однако, он не сходил. В нашем бизнесе произошла череда кризисов, и тем летом у нас практически не было времени, которое мы могли бы провести в «Лондонском мосту».

Глава 2. Самсон и Далила

Была середина августа, когда я, привлеченная красотой этих мест, почувствовала желание осмотреть окрестности, расположенные за амбаром. С вершины холма открывалось заброшенное поле, идущее вниз по склону, яркое от золотарника и диких астр, цветущих среди старых яблонь, и простирающееся вплоть до поросших кустарником краев Литлспрайта. Серебристая линия ручья казалась шире, чем я ее помнила, а растительность – пышнее. Я спустилась с холма.

Внизу я свернула на восток, следуя за зарослями ольшаника. Я шла рядом с ручьем, но никак не могла увидеть его из-за пышной растительности. Я уже собиралась повернуть на север и подняться по крутому склону в направлении дома, когда я услышала новый звук – журчание водопада, там, на спокойном Литлспрайте. Бобры! Они все еще здесь? Это они поработали? Эл рассказывал мне о бобровых плотинах и хатках, и о том, что бобры улучшают лес, строя плотины и удерживая воду.

Звук падающей воды всегда привлекал меня. Перед этим журчанием, скрытым за толстой стеной растительности и кустарников, было невозможно устоять. Сильное волнение заставило меня пробираться сквозь заросли ольхи и ивы, через кустарники шиповника, которые были выше моей головы. Ветки цеплялись за мои волосы, а шипы царапали руки, пока я, раздвинув густые заросли болотной травы, не увидела чудо. Два бобра за четыре с половиной месяца превратили тоненький ручеек в широкое водное пространство, занимающее несколько акров. Темные сосны и ели с дальнего склона отражались на водной глади. Пока я рассматривала все это, с воды поднялись две кряквы и улетела, взмахнув крыльями, голубая цапля. Бобры создали благоприятное место кормежки и отдыха для уток и цапель.

Рябь от взлетевших уток достигла берега и успокоилась. Цапля исчезла за высокими деревьями. Я начала всматриваться в детали этой сцены, чтобы потом описать ее Элу. Следуя за звуком падающей воды, я спустилась вниз по течению от плотины и приблизилась к ее северному краю. Вода переливалась через центр плотины, которая, как я видела, еще не была достроена. Плотина была 200 футов в ширину и 5 футов в высоту в русле ручья, в то время как по бокам плотина удерживала всего лишь несколько дюймов воды. Нижняя сторона плотины была сделана из веток, помещенных раздвоенными концами вниз по течению и прочно переплетенных. Среди них проглядывали старые очищенные ветки и черенки ольхи, на которых еще оставалась кора.