Убийство в теологическом колледже

Он прошел, даже не заметив, эти формальные полмили между Бродвеем и Парламентской площадью, а перед мысленным взором разворачивался иной, куда более мирный пейзаж: рыхлые песчаные утесы, осыпающиеся на изрытый дождем пляж, дубовые волнорезы, наполовину разрушенные многолетними приливами и отливами, но все еще не поддающиеся натиску моря, гравийная дорога, когда-то пробегавшая в миле от берега, а теперь проходящая в опасной близости от края утесов. И, конечно, сам колледж Святого Ансельма, две потрескавшиеся башни эпохи Тюдоров, обрамляющие передний двор, дубовая дверь, обитая железом, и в задней части большого кирпично-каменного особняка в викторианском стиле изящные крытые галереи, окружавшие западный двор: северная вела прямо к средневековой церкви. Для защиты от ветра, который не покидал эти берега, студенты носили сутаны и коричневые шерстяные плащи с капюшонами. Дэлглиш воскресил в памяти, как, облаченные для вечерни в стихари, они сидели в церкви, вдохнул благоухающий ладаном воздух, увидел алтарь, на котором свечей было больше, чем его отец – англиканский священник – посчитал бы пристойным, а над алтарем – картину Рогира ван дер Вейдена, изображавшую Святое семейство. Интересно, она еще там? И осталось ли в колледже более тайное, более загадочное и более ревностно охраняемое имущество – спрятанный древний папирус Ансельма?

Он лишь трижды провел летние каникулы в колледже. Отец как-то поменялся приходами со священником из бедного района, чтобы дать тому возможность сменить обстановку и ритм жизни. Родители Дэлглиша не горели желанием замуровывать ребенка в промышленном городе на большую часть летних каникул и предложили пожить в доме приходского священника вместе с новоселами. Однако новость о том, что у преподобного Кутберта Симпсона и его жены четверо детей в возрасте до восьми лет, в том числе семилетние близнецы, мгновенно отбила у него охоту остаться. Несмотря на юный возраст – а Адаму на тот момент стукнуло четырнадцать, – в дни долгих каникул ему хотелось побыть одному. Поэтому мальчик согласился принять приглашение директора колледжа Святого Ансельма, хотя, по мнению матери (о котором он знал и потому испытывал неловкость), он мог бы проявить бо́льшую щедрость души и помочь с близнецами.

Колледж наполовину пустовал, осталась лишь парочка студентов-иностранцев, которые, стараясь наряду со священниками порадовать мальчика, расставляли воротца для крикета на участке со специально скошенной травой за церковью и не покладая рук подавали ему мяч. Еда, по воспоминаниям, была несоизмеримо лучше, чем в школе, и, более того, лучше, чем дома, а гостевые комнаты, хотя из них не было видно моря, пришлись ему по вкусу. Но больше всего доставляли удовольствие уединенные прогулки на юг к озеру или на север к Лоустофту, возможность в любое время пользоваться библиотекой, царящая, но не довлеющая тишина и уверенность в том, что и завтра его свободу никто не станет оспаривать.

А потом, во время вторых каникул, 3 августа, появилась Сэди.

Как-то раз отец Мартин сказал:

– Адам, к миссис Миллсон приезжает погостить внучка. Примерно твоя ровесница. Может, вы подружитесь.

Миссис Миллсон работала кухаркой, хотя ей было за шестьдесят и она давно вышла на пенсию. С Сэди они и правда подружились. Это была худенькая пятнадцатилетняя девчонка с густыми пшеничными волосами, свисающими по обе стороны узкого лица, и с маленькими глазками поразительного цвета – серого с зеленцой, которые при первой встрече уставились на него с обидной проницательностью. Ей, похоже, нравилось с ним гулять, изредка перебрасываясь словечком, иногда подбирая камушек, чтобы зашвырнуть его в море, или вдруг решительно поддать ходу, а потом развернуться и поджидать его, почти как щенок, играющий с мячиком.

Дэлглиш вспомнил, что как-то раз после шторма, когда небо уже прояснилось, но ветер еще не стих, большие волны обрушивались на берег с такой безудержной силой, как и в темноте накануне ночью. Спрятавшись за волнорезом, они сидели рядышком и пили лимонад, передавая друг другу бутылку. Он написал ей стихотворение, которое, насколько он помнил, вылилось больше в подражание Элиоту, нежели в попытку отдать дань истинному чувству. Она читала, нахмурившись, из-за чего ее и без того маленькие глаза были совсем не видны.

– Это ты написал?

– Да, я. Для тебя. Это стихотворение.

– Не похоже. Оно не в рифму. Один мальчик из нашего класса – Билли Прайс – пишет стихи. Всегда в рифму.

– Стихи бывают разные! – возмутился он.

– И что? Если это стихотворение, то слова в конце строки должны рифмоваться. Так говорит Билли Прайс.

Позже он поверил, что Билли Прайс говорил дело. Но в тот момент он вскочил, порвал листок на мелкие клочки и бросил их на мокрый песок, а потом смотрел, как очередная накатившая волна засасывает их в забвение. Вот тебе и хваленая сила поэзии!.. Однако женская головка Сэди, стремясь достичь поставленной природой цели, задумала менее изысканную, но более атавистическую шалость.

– Спорим, ты не прыгнешь с этого волнореза. Духу не хватит, – стала подначивать она.

Билли Прайс уж точно сиганул бы с волнореза, мало того что писал стихи, в которых концы каждой строки рифмуются… Ни слова не говоря, юный Дэлглиш встал и сорвал с себя рубашку. В одних шортах цвета хаки побалансировал на волнорезе, замер, без труда прошел по скользким водорослям до конца и нырнул вниз головой в бурлящее море. Оказалось мельче, чем он думал, и он ободрал ладони о камни. Даже в августе Северное море было холодным, но шок от переохлаждения длился недолго. Он будто попал во власть некой неудержимой силы, и чьи-то сильные руки держали его за плечи, увлекая все дальше от берега и толкая под воду. Он барахтался, пытаясь двигать руками и ногами, как вдруг перед ним, заслонив берег, выросла стена воды, а затем обрушилась сверху. Его отбросило назад, потом швырнуло вверх, навстречу дневному свету. Он направился к волнорезу, но тот с каждой секундой становился все дальше. Он видел, как Сэди стоит на краю, размахивая руками, а ее волосы развеваются на ветру. Она что-то кричала, только он ничего не слышал, все заглушала барабанная дробь в ушах. Он собрался с силами, подождал, когда волна покатится вперед, немного поддался ей, отчаянно стараясь удержаться на гребне, однако в обратной волне потерял те несколько футов, которые отыграл.

Он уговаривал себя не паниковать, разумно расходовать силы, использовать любое движение воды вперед. Наконец шаг за шагом – каждый рывок давался с огромным трудом – он добрался до цели и, задыхаясь, ухватился за край волнореза. Несколько минут не мог двигаться… Сэди протянула руку и помогла взобраться наверх.

Они сели рядышком на кучу камней, она молча сняла платье и стала вытирать ему спину. Потом, так же без слов, протянула рубашку. Он вспомнил, что тогда вид ее тела – маленькая острая грудь и розовые нежные соски – вызвал не желание, а несколько иную эмоцию: смесь симпатии и жалости.

– Не хочешь пойти к озеру? Я знаю потайное местечко, – сказала Сэди.

Озеро раскинулось там же: отделенная от живого моря галечной насыпью полоса темной стоячей воды, маслянистая поверхность которой намекала на бездонные глубины. Застойное озеро и соленое море почти никогда не пересекали этот зыбкий барьер, разве что во время сильнейших штормов. На краю прилива, словно тотемные столбы давным-давно вымершей цивилизации, чернели стволы окаменелых деревьев. Озеро служило пристанищем для морских птиц, среди деревьев и кустов прятались деревянные укрытия, но лишь самые страстные любители природы пробирались к этим темным и мрачным водам.

Под секретным местечком Сэди имела в виду деревянный остов потерпевшего крушение судна, наполовину торчащий из песка на отмели между морем и озером. Вниз в каюту, где они провели остаток этого дня, равно как и все последующие, вели несколько подгнивших ступенек. Свет проникал внутрь только через щели в досках, и ребята смеялись оттого, что тела были словно разлинованы, и водили по этим полоскам пальцами. Он читал, писал или молча сидел, облокотившись на изогнутую стену каюты, а Сэди навязывала их крошечному мирку свою рациональную, хотя несколько странную, любовь к уюту. Еда, приготовленная для пикника ее бабушкой, тщательно раскладывалась на плоских камнях, потом чинно передавалась ему и съедалась только по ее разрешению. Они наливали в банки из-под варенья озерную воду и ставили туда камышинки, злаковые и еще какие-то растения с листьями словно из резины, которые рвали в расщелинах утесов. Вместе рыскали по пляжу в поисках камушков с дырочками, которые Сэди нанизывала на веревку, создавая ожерелье, украшающее стену каюты.

Даже спустя много лет запах смолы и теплого гниющего дуба, смешанный с ощутимым привкусом моря, приводил его в возбуждение. Ему стало интересно, где она теперь. Наверное, замужем, с кучей золотоволосых деток, если, конечно, в процессе предварительного отбора Сэди не утопила, не убила током или не ликвидировала как-нибудь по-другому их отцов. От корабля вряд ли что-то осталось. Его заливало водой несколько десятков лет, поэтому, скорее всего, море уже заявило права на свою добычу. А задолго до того, как последнюю доску утащил набегающий прилив, истрепалось ожерелье, порвалась веревка и тщательно собранные камушки скользнули кучкой на песок на полу каюты.

12 октября Маргарет Манро сделала последнюю запись в дневнике. Это был четверг.

Когда я просматриваю старые записи, бо́льшая часть дневника кажется такой скучной, что возникает вопрос, зачем я упорно продолжаю писать. После смерти Рональда Тривза я лишь отмечала повседневные дела, прерываясь на описание погоды. Когда закончилось следствие и провели заупокойную службу, стало казаться, что произошедшую трагедию официально замяли и мальчика на свете как бы и не было. Студенты о нем не вспоминают, во всяком случае, при мне или при священниках. В колледж тело не привозили, даже на заупокойную службу. Сэр Элред решил, что кремация пройдет в Лондоне, поэтому после следствия тело Рональда забрали сотрудники лондонского похоронного бюро. Отец Джон упаковал одежду, а сэр Элред послал двух мужчин на машине, чтобы ее забрать и отогнать «порше». Страшные сны стали отступать, и я больше не просыпалась в поту, представляя, как ко мне на ощупь пробирается облепленный песком ослепший кошмар.

Отец Мартин оказался прав. Я описала все в деталях, и стало легче, поэтому не буду на этом останавливаться. Так вышло, что я даже жду, когда закончится день, я приберусь после ужина и смогу сесть за стол, достав этот блокнот. Других талантов у меня нет, но вот слова я люблю, люблю вспоминать прошлое, пытаться посмотреть со стороны на то, что со мной произошло, и во всем разобраться.

Сегодня запись будет особенной, интересной. Вчерашний день был не похож на остальные. Случилось кое-что важное, и мне просто необходимо все записать, чтобы завершить свой рассказ. Я не уверена, что правильно облекать это в слова. Ведь это чужой секрет. И хотя никто, кроме меня, не будет читать этот дневник, я не могу отделаться от мысли, что есть вещи, которые нельзя доверять бумаге.

Невысказанные и незафиксированные секреты тихо и мирно хранятся в нашей памяти, но стоит их только записать, как они вырываются на волю и пыльцой распространяются по воздуху, проникая в чужие умы. Звучит надуманно, но в этом есть здравое зерно, иначе почему я так отчетливо понимаю, что должна остановиться? С другой стороны, какой смысл продолжать вести дневник, если опускать самое важное? Ведь на самом деле нет никакого риска, что кто-то прочтет мои записи, даже если я положу дневник в незапертый ящик стола. Ко мне редко заходят, а кто заходит, не станет копаться в моих вещах. Хотя, наверное, следует больше заботиться о личном пространстве. Завтра я об этом подумаю, а сейчас запишу столько, сколько осмелюсь.

Самое странное, что я ничего не вспомнила бы, если бы Эрик Сертис не принес мне лук, который вырастил сам. Целых четыре пучка. Он знает, что я люблю его на ужин с сырным соусом, и часто бесплатно приносит овощи со своего огорода. И не только мне. Он предлагает овощи и другим сотрудникам колледжа.

До его прихода я перечитывала свой рассказ о том, как обнаружила тело Рональда, и когда разворачивала лук, сцена на пляже была еще свежа в памяти. А потом все встало на свои места, и я вдруг вспомнила. В памяти всплыло все настолько ясно, как будто перед глазами была фотография. Я припомнила каждый жест, каждое произнесенное слово, все, за исключением имен – не уверена, что вообще их знала. Это произошло двенадцать лет назад, но с таким же успехом могло случиться вчера.

Я поужинала и решила обдумать все на свежую голову. Утром я поняла, что должна поговорить с человеком, который имеет к этому самое прямое отношение. После этого можно хранить молчание. Но сначала стоило проверить, что мои воспоминания верны, и, отправившись днем в Лоустофт за покупками, я сделала один телефонный звонок. А два часа назад рассказала о том, что знала. По правде говоря, меня это вообще не касается, и от меня едва ли потребуется что-то еще. Как выяснилось в конце концов, все обстоит просто, и не о чем переживать.

Я рада, что обо всем рассказала. Мне было бы некомфортно продолжать здесь жить, зная то, что знаю, и не имея возможности поделиться, при этом каждую секунду сомневаясь, правильный ли сделала выбор. Теперь как камень с души упал. Так странно, ведь если бы Эрик не принес мне этот лук, вещи не встали бы на свои места, и я бы ничего не вспомнила. День выдался утомительный, я очень устала, наверное, даже слишком, и теперь будет трудно заснуть. Думаю, посмотрю начало «Ньюснайт», а потом пойду лягу.

Она взяла со стола записную книжку и положила ее в ящик. Потом сменила очки на более удобные для просмотра телевизора, включила его и устроилась в кресле с высокой спинкой, на подлокотнике которого покоился пульт дистанционного управления. Слышала она уже не так хорошо. Пока женщина не отрегулировала громкость и не закончилась вступительная мелодия, телевизор почти орал. Она бы, наверное, так и заснула в кресле, даже попытка встать и перебраться в кровать казалась выше ее сил.

Она почти клевала носом, как вдруг почувствовала порыв холодного воздуха и скорее интуитивно поняла, чем услышала, что кто-то вошел в комнату. Задвинулся дверной засов. Вытянув голову за боковину кресла, она увидела гостя и произнесла:

– А, это вы. Наверное, удивились, что у меня горит свет. Я как раз подумывала идти спать.

Человек подошел к креслу сзади, и женщина, ожидая ответа, подняла голову и посмотрела вверх. Потом на нее надавили руки, сильные руки в желтых резиновых перчатках. Они зажали ей рот, закрыли нос и силой прижали голову к спинке кресла.

Она поняла, что это конец, но страха не было, лишь безграничное удивление и усталое смирение. Бороться было бесполезно, да и желания такого она не испытывала. Хотелось уйти в мир иной легко, быстро и без боли. Последнее, что она ощутила на земле, – холодная гладкость перчатки на своем лице и бьющий в ноздри запах латекса. А сердце тем временем, стукнув в последний раз, затихло.

Во вторник 17 октября ровно без пяти минут десять отец Мартин направился из маленькой комнатки в башне, которую занимал в южной части главного корпуса, вниз по винтовой лестнице и по коридору к кабинету отца Себастьяна. Последние пятнадцать лет каждую неделю по вторникам в 10 утра проходило собрание священников. Отец Себастьян делал доклад, обсуждались возникшие проблемы и затруднения, согласовывались детали воскресной обедни и других служб, проводимых на неделе, думали, кого приглашать следующим читать проповедь, и рассматривали мелкие административно-хозяйственные дела.

Потом на личную встречу с отцом Себастьяном вызывали старшего студента, который сообщал, что хотели обсудить студенты: любые мнения, поводы для недовольства или идеи. А затем он получал инструкции и информацию от педагогического состава, в том числе и подробности служб на следующую неделю. Участие студентов этим и ограничивалось.

В колледже Святого Ансельма придерживались устаревшей трактовки in statu pupillari[2], здесь четко соблюдали границы между учителями и учениками. Несмотря на это, сам режим был, на удивление, легким, особенно в отношении субботнего выходного: студентам следовало покинуть колледж не раньше, чем закончится пятичасовая вечерня в пятницу, и без опозданий вернуться к десятичасовой обедне в воскресенье.

Кабинет отца Себастьяна располагался над крыльцом и выходил окнами на восток; из него, в просвет между двумя позднеготическими башнями, можно было любоваться морскими просторами. Для кабинета он был великоват, но – как ранее поступил и отец Мартин – чтобы не нарушать пропорции помещения, священник отказался ставить перегородки. Соседнюю комнату занимала секретарь, мисс Беатрис Рэмси. Она работала со среды по пятницу, при этом успевая за три дня сделать столько, сколько у большинства секретарей заняло бы пять. Добродетель и набожность этой женщины средних лет достигали устрашающих масштабов, и отец Мартин постоянно переживал, как бы нечаянно не пукнуть в ее присутствии. Она была совершенно предана отцу Себастьяну, но без всяких проявлений сентиментальности и неловкости, которые иногда характеризуют чувства старой девы к священнику. Даже более того, казалось, что мисс Рэмси больше уважает кабинет, а не человека, и считает частью своих обязанностей поддерживать отца Себастьяна в хорошей форме.

Помещение отличалось не только размерами: там хранились самые ценные вещи, завещанные колледжу мисс Арбетнот. Над каменным камином, где были высечены слова credo ut intelligam[3], составляющие основу теологической теории святого Ансельма, висела огромная картина Бёрна-Джонса, на которой невероятной красы кудрявые девушки резвились во фруктовом саду. Когда-то она висела в столовой, но отец Себастьян перенес ее в свой кабинет без объяснений.

Отец Мартин старался не поддаваться собственному подозрению, что директора на такой шаг подтолкнула не столько любовь к искусству или восхищение конкретным художником, сколько желание, чтобы ценности колледжа как можно дольше украшали его кабинет и были под присмотром.

В этот вторник собраться должны были только трое: отец Себастьян, отец Мартин и отец Перегрин Гловер, так как отцу Джону Беттертону пришлось срочно ехать к зубному врачу в Хейлсоурт, и он передавал свои извинения. Отец Перегрин – библиотекарь – присоединился к ним через несколько минут. Сорокадвухлетний священник был самым молодым из них, но отцу Мартину частенько казалось, что он самый старший. Огромные круглые очки в роговой оправе на располневшем лице с нежной кожей придавали ему сходство с совой. Густые темные волосы с короткой челкой создавали образ средневекового странствующего монаха – оставалось только выбрить тонзуру. Черты лица отца Перегрина были такими мягкими, что о его физической силе складывалось неверное представление. Когда они раздевались, чтобы поплавать, отец Мартин не переставал удивляться, насколько крепко сложен был отец Перегрин. Сам он теперь плавал лишь в самые жаркие дни, нерешительно плескаясь на мелководье, стоя на непослушных ногах и изумленно наблюдая, как отец Перегрин, упругий словно дельфин, с силой бросает свое изогнутое тело на буруны. На собраниях отец Перегрин говорил мало, чаще сообщая факты, нежели высказывая мнение, но к нему всегда прислушивались.

Его академические успехи были выше всяких похвал: в Кембридже он получил степень бакалавра естественных наук, а затем и теологии, обе с отличием, и предпочел стать англиканским священником. В колледже Святого Ансельма он преподавал историю церкви, порой неожиданно акцентируя внимание на достижениях научной мысли и научных открытиях. Отец Перегрин ценил уединение и жил на первом этаже в задней части здания рядом с библиотекой. Он решительно отказывался покидать свою маленькую комнатушку, вероятно, из-за того, что ее закрытость и аскетизм напоминали о монашеской келье, тайной мечте священника. Рядом находилось подсобное помещение, и единственное, что беспокоило отца Перегрина, – когда студенты включали шумные и довольно допотопные стиральные машины после десяти вечера.

Отец Мартин расположил три кресла полукругом перед окном, и священники встали, склонив головы, пока отец Себастьян читал обычную молитву:

Даруй нам, Господи, во всех делах наших твое всемилостивейшее благоволение, и не откажи нам в твоей постоянной помощи; чтобы во всех делах наших, начатых, продолженных и завершенных, мы могли прославлять Твое святое имя, и милостью Твоей получить жизнь вечную, через Иисуса Христа, Господа нашего, Аминь.

Они устроились в креслах, сложив руки на коленях, и отец Себастьян открыл собрание.

– Для начала я должен сообщить кое-что неприятное. Мне позвонили из Нового Скотланд-Ярда. Очевидно, сэр Элред Тривз выразил недовольство вердиктом, который вынесли по делу Рональда, и попросил Скотланд-Ярд провести расследование. В пятницу днем после обеда прибудет начальник следственного отдела коммандер Адам Дэлглиш. Естественно, я заверил, что мы предоставим ему любую помощь, которая потребуется.

Новость приняли молча. Отец Мартин почувствовал, как желудок сжала холодная рука, а потом сказал:

– Но ведь тело кремировали. Было следствие, вынесли вердикт. Даже если сэр Элред с ним не согласен, не понимаю, что полиция надеется обнаружить сейчас. Зачем привлекать Скотланд-Ярд? Почему приезжает коммандер? Любопытно там распределяют кадры.

Тонкие губы отца Себастьяна сложились в саркастическую улыбку.

– Думаю, мы понимаем, что сэр Элред дошел до самого верха. Как обычно и поступают люди его положения. Вряд ли он стал бы просить полицию Суффолка снова возбуждать дело, тем более что именно они проводили предварительное расследование. Что касается коммандера Дэлглиша, насколько я понял, он и так собирался в наше графство немного отдохнуть, к тому же он знает колледж Святого Ансельма. Скорее всего, Скотланд-Ярд пытался успокоить сэра Элреда с минимальными неудобствами для нас и неприятностями для них. Кстати, коммандер упомянул вас, отец Мартин.

Отцу Мартину это доставило удовольствие, хотя одновременно он почувствовал и неясное беспокойство.

– Я работал в колледже, когда он проводил здесь летние каникулы три года подряд. Его отец был приходским священником в Норфолке, правда, я забыл, в каком именно приходе. Адам был очаровательным мальчишкой, такой смышленый и чуткий. Конечно, я не знаю, какой он сейчас. Но буду рад с ним встретиться.

Тут вмешался отец Перегрин:

– Очаровательные и чуткие мальчишки имеют дурную привычку вырастать в равнодушных и отвратительных взрослых. Однако так как у нас все равно нет права голоса, я рад, что один из нас предвкушает удовольствие от этого визита. Не понимаю, чего надеется добиться сэр Элред. Если коммандер придет к выводу, что имела место «грязная игра»[4], то есть было совершено убийство, местной полиции придется принять расследование на себя. Странное выражение «грязная игра»: само слово «грязный» существует в языке давно, но к чему тут спортивная метафора? Уместнее бы был «грязный поступок» или «грязное деяние».

Священники настолько привыкли к тому, что отец Перегрин проявлял почти маниакальный интерес к семантике, что даже не подумали комментировать такое предположение. Удивительно, подумал отец Мартин, слышать эти два слова, два слова, которые со времени трагедии никто в Святом Ансельме не позволил себе произнести. Отец Себастьян воспринял это спокойно.

– Конечно, само предположение об убийстве просто смешно. Если бы существовала хоть минимальная вероятность, что смерть произошла не в результате несчастного случая, то в ходе следствия нашли бы какие-то улики.

Была, разумеется, и третья версия, которая пришла в голову всем собравшимся. Когда вынесли вердикт – несчастный случай, – в колледже облегченно вздохнули. Но все равно смерть мальчика посеяла семена катастрофы. И эта смерть была не единственной. Наверное, подумал отец Мартин, возможное самоубийство Рональда спровоцировало сердечный приступ у Маргарет Манро. Впрочем, этого как раз следовало ожидать. Доктор Меткалф предупреждал, что она может скончаться в любой момент.

Когда рано утром ее нашла Руби Пилбим, женщина мирно сидела в своем кресле. А спустя всего пять дней, казалось, ничто уже не напоминало о ее жизни в Святом Ансельме. Ее сестра, о существовании которой никто и не подозревал, пока отец Мартин не просмотрел бумаги Маргарет, организовала похороны: приехала на грузовике за мебелью и вещами, вычеркнув колледж из процесса погребения. Один лишь отец Мартин понимал, как сильно повлияла на Маргарет смерть Рональда. Иногда он думал, что был единственным, кто ее оплакивал.

– На выходных все гостевые комнаты будут заняты, – продолжал отец Себастьян. – Помимо коммандера Дэлглиша, из Кембриджа, как и планировалось, приезжает Эмма Лавенхэм и три дня будет читать лекции по поэтам-метафизикам. Из Лоустофта прибывает инспектор Роджер Джарвуд. Последнее время, после того как его брак распался, он страдает от депрессии, хочет недельку пожить у нас. Конечно, он никак не связан с расследованием. Клив Стэннард снова приезжает на выходные, чтобы продолжить изучать быт и нравы ранних трактарианцев. Так как все гостевые комнаты будут заняты, ему лучше пожить в комнате Питера Бакхерста. Доктор Меткалф хочет, чтобы Питер пока оставался в комнате для больных. Там тепло и намного удобнее.