Убийство в теологическом колледже

– Мистер Дэлглиш? Я ждал вас, сэр. Мистер Уильямс разрешил, если вы заедете, воспользоваться его кабинетом. К сожалению, шеф сейчас в Лондоне на заседании ассоциации руководителей полицейских служб. Сюда, сэр, пожалуйста.

Проследовав за ним через боковую дверь с вставкой из непрозрачного стекла, а потом вдоль по узкому коридору, Дэлглиш заметил:

– Вы далеко забрались от дома, сержант.

– Так и есть, мистер Дэлглиш. Четыре сотни миль, если быть точным. Понимаете, женился на девушке из Лоустофта, а она единственный ребенок. Ее матушка не слишком хорошо себя чувствует, и Дженни лучше быть поближе. Я перевелся из Говера, как только выдался шанс. Мне тут неплохо, во всяком случае, пока я рядом с морем.

– Но море здесь не то.

– По счастью, несчастных случаев мало. Парнишка первый за три с половиной года. Везде стоят предупреждения, а местные и сами в курсе, что на утесах всякое может случиться. Уже выучили. Да и берег довольно уединенный. Семьи с детишками тут не попадаются. Сюда, сэр. Мистер Уильямс убрал все со стола. Не бог весть какие важные документы, но все же… Кофе будете? Только включить осталось.

На подносе с двумя чашками, ручки которых были аккуратно выровнены, стояли кофейник, банка с этикеткой «кофе», кувшинчик с молоком и электрический чайник. Сержант Джонс быстро, хотя несколько суетливо, со всем справился. Мужчины расположились на двух низеньких стандартных стульях перед окном.

– Я так понимаю, вас вызвали на пляж. Так что произошло? – поинтересовался Дэлглиш.

– На место происшествия я приехал не первый. Сначала там побывал молодой Брайан Майлс, местный констебль. Из колледжа позвонил отец Себастьян, и он сразу поехал. Довольно быстро, не больше получаса прошло. Рядом с телом были только двое: отец Себастьян и отец Мартин. Парнишка был мертв, никаких сомнений. Брайан – он хороший парень, и ему все это не понравилось. Не говорю, что он посчитал обстоятельства подозрительными, но ведь странная какая-то смерть, точно. Он мой подчиненный, поэтому решил посоветоваться. Я был здесь, когда он позвонил незадолго до трех, и так как Маллинсон, наш штатный врач, оказался в участке, мы и поехали на место происшествия вместе.

– На «скорой»? – поинтересовался Дэлглиш.

– Нет, не сразу. Наверное, в Лондоне у коронера есть своя машина «скорой помощи», но здесь, когда нужно перевезти тело, приходится довольствоваться городской службой. Машина была на вызове, поэтому мы его перевезли примерно часа через полтора. Когда мальчика доставили в морг, я переговорил с офицером при коронере: тот был уверен, что коронер запросит криминалистическую экспертизу. Мистер Мелиш очень осмотрительный человек. Тогда и решили считать, что это смерть при подозрительных обстоятельствах.

– А что именно вы нашли на месте происшествия?

– Ну, в общем, мальчик был мертв. Доктор Маллинсон сразу констатировал. Часов пять или шесть. Когда мы приехали, он еще был в песке. Мистер Грегори и миссис Манро откопали большую часть тела и макушку. Отец Себастьян и отец Мартин оставались на месте происшествия. Помочь они уже ничем не могли, но отец Себастьян настоял на том, чтобы остаться, пока мы не достанем тело. Наверное, хотел помолиться. Мы выкопали беднягу, перевернули, положили на носилки, и доктор Маллинсон смог его получше рассмотреть. Не то чтобы там было на что смотреть. Вот как-то так.

– Вы заметили какие-нибудь явные повреждения?

– Никаких, мистер Дэлглиш. Понятно, когда такое происшествие, всегда немного сомневаешься. Само собой. Но доктор Маллинсон не обнаружил ни следов насилия, ни следов удара по затылку, вообще ничего. Хотя, конечно, никто не знал, что найдет на вскрытии доктор Скаргилл, наш районный судмедэксперт. Доктор Маллинсон объяснил, что может только определить время смерти и нужно ждать вскрытия. Не сказать, чтобы мы считали, будто здесь что-то не чисто. Вроде все ясно: парень копался на склоне, подошел слишком близко к нависающему выступу, тот на него и свалился. Так и подтвердилось на следствии.

– А ничего не показалось вам странным или подозрительным?

– Скорее странным, чем подозрительным. Странное положение тела – головой вниз, будто нору на склоне копал, словно кролик какой или собака.

– Рядом с телом ничего не обнаружили?

– Там лежали вещи: коричневый плащ и что-то такое длинное, черное, с пуговицами – сутана вроде. Аккуратно так были сложены.

– Ничего, что могло бы оказаться орудием убийства?

– Только какая-то деревяшка. Мы откопали ее, когда доставали тело. Она лежала почти рядом с его правой рукой. Я решил, что лучше взять ее с собой в участок, вдруг это окажется важно, но на нее не обратили особого внимания. Она у меня здесь, сэр, если вы захотите на нее взглянуть. Даже не знаю, почему ее не выкинули сразу, как закончили следствие. Там пусто: ни отпечатков, ни крови.

Он прошел к шкафу в конце комнаты и вытащил из пакета какой-то предмет: кусок светлого дерева примерно два с половиной фута длиной. Присмотревшись, Дэлглиш заметил следы голубой краски.

– Она не была в воде, сэр, во всяком случае, так мне кажется, – продолжил сержант Джонс. – Возможно, парень нашел ее на песке и подобрал, просто так, без задней мысли. Инстинктивно. Все что-то подбирают на пляже. Отец Себастьян предположил, что она от старой кабинки для переодевания, которая была над лестницей к пляжу. Но ее снесли. Видно, директора старая бело-голубая кабинка несколько коробила своим видом, и он хотел построить что-то более скромное, из простого дерева. Так и поступили. Там еще хранят надувную лодку на случай, если кто заплывет далеко или что случится. Старая уже разваливалась.

– А следы на песке?

– Так это ж первое, на что обращаешь внимание. Следы парня засыпало песком, но мы все-таки нашли одну прерывистую линию дальше по пляжу. Точно его, у нас были ботинки. Хотя бо́льшую часть пути он прошел по гальке, и так же мог поступить кто угодно. На месте происшествия песок был весь зашаркан. Наверное, миссис Манро, мистер Грегори, да и священники особо не заботились о том, куда наступать.

– А вас не удивил вердикт?

– Малость удивил, должен признаться. Открытый вердикт, наверное, был бы логичным. Мистер Меллиш присутствовал на обсуждении вместе с присяжными, он любит так делать, если дело не из простых или к нему есть интерес. Так вот, присяжные вынесли вердикт единогласно, все восемь человек. Открытый вердикт редко кому нравится, это правда, а колледж Святого Ансельма очень здесь уважают. Они, конечно, ведут уединенный образ жизни, тут ничего не скажешь, но молодые люди читают проповеди в здешних церквах и приносят местным пользу. Имейте в виду, я не хочу сказать, что присяжные ошиблись. Так или иначе, решение есть.

– Сэр Элред, – сказал Дэлглиш, – вряд ли пожалуется на скрупулезность проведенного расследования. Думаю, вы сделали все, что могли.

– Я тоже так думаю, мистер Дэлглиш, и коронер сказал то же самое.

Решив, что здесь больше искать нечего, Дэлглиш поблагодарил сержанта Джонса за помощь и кофе и покинул здание. Деревяшку с остатками голубой краски, после того как ее завернули и надписали, он забрал с собой. Не потому, что она могла пригодиться, а, скорее, потому, что именно этого от него и ждали.

В дальнем конце автостоянки какой-то мужчина загружал на заднее сиденье «ровера» картонные коробки. Обернувшись, он заметил Дэлглиша – тот садился в свой «ягуар», – на секунду уставился на него в упор, а потом, словно внезапно приняв решение, подошел к коммандеру. Тот взглянул в преждевременно состарившееся лицо, на котором бессонные ночи, а может, перенесенные страдания оставили свой неизгладимый след. Это выражение было трудно не узнать, слишком часто он его видел.

– Вы, наверное, коммандер Адам Дэлглиш. Тед Уильямс говорил, что вы заедете. Инспектор Роджер Джарвуд. Я в отпуске по болезни, забираю тут кое-какие вещи. Подошел сказать, что мы увидимся в Святом Ансельме. Святые отцы время от времени дают мне там приют. Все подешевле, и компания не чета постояльцам местных психушек. Больше тут деваться некуда. Ну и, конечно, кормят лучше.

Фразы лились словно отрепетированные, а в темных глазах читался и вызов, и стыд одновременно. Новость не пришлась Дэлглишу по вкусу. Он почему-то думал, что будет единственным постояльцем.

– Не беспокойтесь, я не стану ломиться к вам в комнату после повечерия, чтобы выпить по кружечке, – сказал Джарвуд, словно почувствовав реакцию. – Не горю желанием общаться на полицейские темы, как, полагаю, и вы.

Он кивнул, развернулся и быстро направился к своей машине. Дэлглиш успел лишь пожать ему руку.

Дэлглиш предупреждал, что прибудет в колледж после обеда.

Но для начала, еще в Лоустофте, он нашел гастрономический магазин и купил булочек, масла, зернистый паштет и полбутылки вина. Кружку и кофе в термосе он, уезжая из города, всегда брал с собой.

За городом его путь лежал сначала по второстепенным дорогам, а затем по изрытому колеями проселку, ширины которого едва хватало, чтобы проехал «ягуар». В одном месте, где через какую-то калитку открывался шикарный вид на осенние поля, он припарковался на пикник. Первым делом Дэлглиш отключил мобильный телефон. Потом вышел из машины и, облокотившись на воротный столб, закрыл глаза, чтобы насладиться тишиной.

Именно таких моментов ему не хватало в перенасыщенной заботами жизни: моментов, когда никто в мире понятия не имел, где он, и не мог его достать. Душистый воздух доносил слабые, почти неразличимые звуки деревни, вдалеке пела какая-то птица, в высокой траве шелестел ветерок, а где-то над головой скрипела ветка. Дэлглиш поел и решительно прошел вдоль дорожки с полмили. Затем вернулся к машине и выехал на шоссе A12, направляясь к озеру Балларда.

Поворот оказался несколько раньше, чем он ожидал. Дэлглиш увидел все тот же гигантский ясень, теперь уже увитый плющом и вот-вот готовый рухнуть, а слева два милых сельских домика с опрятными палисадниками. Узенькая дорога слегка просела, и спутанная зимняя изгородь, возвышавшаяся над берегом, загораживала вид на мыс. Лишь вдали, сквозь проплешины в изгороди, время от времени мелькали высокие кирпичные трубы и южный купол – это виднелся колледж Святого Ансельма.

Как только коммандер достиг края утеса и свернул на север, на идущую по берегу песчаную проселочную дорогу, он увидел причудливое строение из кирпича с прослойками из камня, настолько яркое и нереальное, что на фоне голубого неба оно смотрелось вырезанным из картона. Казалось, не Дэлглиш едет к зданию, а здание приближается к нему, неумолимо навевая воспоминания юности, воскрешая полузабытые перепады эмоций: от восторга до страдания, от неуверенности до сияния надежды. Сам главный корпус совсем не изменился. Парные столбы из кирпича эпохи Тюдоров, в трещинах которого пучками торчала трава и сорняки, все еще стояли часовыми на входе в передний внутренний двор, и, проезжая мимо них, он снова увидел колледж во всем его непростом величии.

Когда он был ребенком, считалось модным презирать викторианскую архитектуру, и он тоже смотрел на здание колледжа с должным, хотя несколько виноватым, пренебрежением. Архитектор, на которого, наверное, излишне повлиял первый владелец, запихнул в проект все самое на тот момент современное: высокие дымоходы, эркерные окна, центральный купол, южную башню, зубчатый фасад и каменное крыльцо необъятных размеров. Сейчас Дэлглиш подумал, что вся композиция порождала не настолько чудовищный диссонанс, как казалось в пору юности. По крайней мере архитектор, создав потрясающую смесь средневекового романтизма, неоготического стиля и показного викторианского домашнего уюта, добился баланса пропорций, которые не производили отталкивающего впечатления.

Его ждали. Не успел он захлопнуть дверь автомобиля, как открылась парадная дверь, и по трем каменным ступеням, прихрамывая, аккуратно спустилась хрупкая фигура в черной сутане.

Отца Мартина Петри он узнал с первого взгляда. И тут же поразился, что бывший директор все еще здесь – ему наверняка стукнуло по меньшей мере лет восемьдесят. Но ошибки быть не могло, именно этого человека он в юности почитал и, конечно, любил. Пролетевшие годы не проявили к нему милосердия, но, как ни странно, не затронули главного. Сильно исхудало лицо над тощей, высохшей шеей; длинная прядь тонких, как у ребенка, волос на лбу, когда-то сочно-коричневая, теперь серебрилась белизной; подвижный рот с полной нижней губой уже не выглядел таким твердым. Они пожали друг другу руки, и Дэлглишу показалось, что он пожимает раздробленные кости в перчатке из тончайшей замши. Однако в руках отца Мартина по-прежнему чувствовалась сила, а серые глаза под сморщенными веками все еще светились. Стала более заметна хромота, подарок военной службы, но священник пока обходился без палки. Неизменно добродушное лицо по-прежнему излучало харизму духовного авторитета. По глазам отца Мартина Дэлглиш понял, что его ждали не только как старого друга: в пристальном взгляде святого отца он заметил и опасение, и облегчение. И снова, сам удивляясь тому, что так долго не приезжал, коммандер почувствовал укол вины. Он вернулся случайно, практически поддавшись порыву, и только сейчас впервые задумался, что же ждет его в Святом Ансельме.

По дороге к главному зданию отец Мартин сказал:

– Боюсь, я вынужден попросить тебя переставить машину на лужайку позади. Отец Перегрин не любит, когда машины стоят на переднем дворе. Но это не к спеху. Мы тебя поселили, как и раньше, в «Иерониме».

Из просторного холла, где полы были выложены пестрым мрамором, наверх в комнаты вела широкая дубовая лестница. Вместе с запахом ладана, мебельной политуры, старинных книг и еды на Дэлглиша нахлынули воспоминания. Казалось, все осталось на своих местах, вот только слева у входа появилась маленькая комнатка. Сквозь приоткрытую дверь Дэлглиш смог мельком заметить алтарь. Он решил, что комнатка служит молельней. У подножия лестницы гостей все так же встречала деревянная статуя Девы Марии с младенцем на руках, внизу горела красная лампа, а на постаменте у основания, как и раньше, стояла одна-единственная ваза с цветами. Коммандер остановился посмотреть; отец Мартин терпеливо ждал рядом. Статуя копировала, и весьма искусно, «Мадонну с младенцем» из Музея Виктории и Альберта, вот только Дэлглиш не мог припомнить автора оригинала. В ней не было ни скорбной добродетели, столь характерной для подобных статуй, ни символического изображения грядущих страданий. Мать с ребенком смеялись, ребенок протягивал свои пухлые ручки, а юная Дева Мария радовалась малышу.

Поднимаясь по лестнице, отец Мартин произнес:

– Ты, должно быть, удивился, увидев меня. Официально я, конечно, на пенсии, но остался в колледже преподавать пастырское богословие. Последние пятнадцать лет директором здесь работает отец Себастьян Морелл. Думаю, тебе хочется заглянуть во все знакомые уголки, но отец Себастьян нас ждет. Он наверняка услышал звук подъезжающего автомобиля.

Мужчина, который поднялся из-за стола и, сделав шаг навстречу, поприветствовал вошедших, разительно отличался от добродушного отца Мартина. Он был выше шести футов и моложе, чем ожидал Дэлглиш. Русые волосы, слегка тронутые сединой, были зачесаны назад, открывая красивый высокий лоб. Несговорчивый рот, нос с едва заметной горбинкой и крупный подбородок придавали волевое выражение лицу, которое могло бы считаться привлекательным в традиционном смысле, хотя и отличалось строгостью. Но больше всего поражали глаза ярко-синего цвета. Этот цвет, как подумалось Дэлглишу, однозначно вступал в противоречие с проницательностью взгляда. На коммандера смотрел деятельный человек, скорее солдат, чем преподаватель. Элегантная сутана из черного габардина казалась неуместным одеянием для того, кто излучал такую скрытую силу.

В этой комнате даже предметы обстановки диссонировали между собой. Рабочий стол с компьютером и принтером смотрелся вызывающе современно, зато на стене над ним висело резное деревянное распятие, вероятно, средневековое. На противоположной стене расположилась коллекция карикатур на прелатов викторианской эпохи из журнала «Ярмарка тщеславия»: усатые лица, гладко выбритые лица, тощие, румяные, бледные или благочестивые – все они излучали уверенность, покоясь над наперсными крестами и батистовыми рукавами. С обеих сторон камина, на каменных плитах которого был вырезан девиз, стояли в рамках фотографии людей и пейзажи – видимо, они занимали особое место в памяти владельца. А над камином висела совсем иная картина. Прекрасная романтическая мечта кисти Бёрн-Джонса. Четыре девушки, украшенные венками, одетые в длинные платья из розово-коричневого муслина с цветочным узором, собрались вокруг яблони. Одна из них сидела с открытой книгой, бережно держа котенка в правой руке; другая, отложив лиру, задумчиво смотрела вдаль; две другие стояли: одна, протянув руку, срывала спелое яблоко, а другая изящными длинными пальцами приподняла подол фартука, чтобы положить сорванный фрукт.

Напротив правой стены Дэлглиш заметил еще один шедевр Бёрн-Джонса: сервант с двумя ящиками на высоких прямых ножках с колесиками и двумя цветными панно: на одном женщина кормила птиц, а на другом ребенок играл с ягнятами. Он помнил и картину, и сервант, но в его детстве они стояли в трапезной. Их сияющий романтизм явно диссонировал с церковным аскетизмом оставшейся части комнаты.

Приветственная улыбка промелькнула на лице директора настолько быстро, что могла бы сойти за мускульный спазм.

– Адам Дэлглиш? Добро пожаловать. Отец Мартин рассказал мне, что вы не были у нас очень давно. Жаль, что вашему возвращению не сопутствуют более приятные обстоятельства.

– Мне тоже, отец, – ответил Дэлглиш. – Надеюсь, мне не придется стеснять вас слишком долго.

Отец Себастьян жестом указал на кресла по обе стороны камина, а отец Мартин пододвинул себе один из стульев.

Когда все устроились, отец Себастьян сказал:

– Должен признаться, звонок заместителя комиссара меня порядком удивил. Начальник следственного отдела столичной полиции намерен проверить, как местная полиция справилась с делом, которое, несмотря на всю трагичность, едва ли можно назвать серьезным инцидентом. К тому же расследование официально закрыто. Вам не кажется, что так использовать кадры несколько расточительно? – Он помедлил, а затем добавил: – Или даже незаконно?

– Абсолютно законно, отец. Разве что не совсем в порядке вещей. Я все равно собирался в Суффолк. Было решено, что мой визит позволит сэкономить время и к тому же, возможно, не доставит колледжу неудобств.

– По крайней мере в этом есть какой-то плюс: у вас появился повод нас навестить. Конечно, мы ответим на все ваши вопросы. Сэру Элреду Тривзу не хватило деликатности обратиться к нам напрямую. На следствии он не присутствовал – как мы поняли, был за границей, – но и поверенного, чтобы следить за процессом, тоже не присылал. Если мне не изменяет память, недовольства он не выражал. Общались мы с сэром Элредом нечасто, с ним не так-то легко иметь дело. Он никогда не скрывал, что недоволен тем, какую стезю выбрал его сын, – конечно, сэр Элред не мог считать ее призванием. Хотя непонятно, зачем ему понадобилось заново возбуждать дело. Есть только три варианта. Убийство мы даже не рассматриваем: здесь у Рональда врагов не было, от его смерти никто не выигрывает. Самоубийство? Такая печальная вероятность не исключается, однако ни его поступки в последнее время, ни поведение в целом не говорили о том, что мальчик был настолько подавлен. Остается смерть в результате несчастного случая. Я полагал, сэр Элред примет этот вердикт с некоторым облегчением.

– Все дело в анонимке, – сказал Дэлглиш. – Думаю, заместитель комиссара вам пояснил. Если бы сэр Элред ее не получил, меня бы здесь, скорее всего, не было.

Он вытащил письмо из бумажника. Отец Себастьян мельком взглянул на листок.

– Очевидно, напечатано на компьютере.

– Вы не знаете, кто мог его послать?

Отец Себастьян пренебрежительным жестом вернул письмо, почти на него не взглянув.

– Понятия не имею. У нас тоже есть враги. Хотя это слишком сильное слово. Выражаясь точнее, есть люди, которые предпочли бы, чтобы колледж не существовал. Но мы с ними противники лишь в сферах идеологии, богословия или финансов, когда дело касается средств церкви. Не могу поверить, чтобы кто-нибудь мог опуститься до такой оскорбительной клеветы. Странно, что сэр Элред принял все всерьез. Как человек, наделенный властью, он должен был давно привыкнуть к анонимным сообщениям. Мы поможем, чем сможем, не сомневайтесь. Для начала вы, конечно, захотите побывать там, где умер Рональд. Прошу меня простить, но я вас оставлю на попечении отца Мартина. Сегодня днем у меня посетитель и еще куча неотложных дел, требующих моего внимания. Если захотите присоединиться – вечерня будет в пять часов. А перед ужином жду вас в своем кабинете. По пятницам мы не подаем вино за столом – вы, наверное, помните, – но когда приезжают гости, разумно предложить им перед едой бокал хереса. В эти выходные у нас еще четверо гостей. Архидьякон Крэмптон, попечитель колледжа; доктор Эмма Лавенхэм, она приезжает раз в семестр из Кембриджа и знакомит студентов с литературным наследием англиканства; доктор Клив Стэннард пишет в нашей библиотеке исследование; и еще один полицейский, инспектор Роджер Джарвуд из местного отделения, который в настоящий момент в отпуске по болезни. Когда погиб Рональд, никого из них здесь не было. Если вам интересно узнать, кто в тот момент находился в колледже, отец Мартин предоставит список. Вас ожидать к ужину?

– Не сегодня, отец, с вашего позволения. Я хочу вернуться к повечерию.

– Тогда увидимся в церкви. Надеюсь, вам будет у нас удобно.

Отец Себастьян поднялся – беседа явно была окончена.

– Полагаю, ты бы хотел по дороге заглянуть в церковь? – спросил отец Мартин.

Было заметно, что он воспринял согласие, даже энтузиазм Дэлглиша как должное. Коммандер и в самом деле был не прочь зайти в небольшую церковь.

– А «Мадонна» ван дер Вейдена все еще висит над алтарем? – спросил он.

– Да, конечно. Она и «Страшный суд» – две наши главные достопримечательности. Хотя слово «достопримечательность» здесь не совсем уместно. Я не хочу сказать, что мы поощряем гостей. К нам приезжают нечасто, и все по приглашениям. Мы не афишируем свои сокровища.

– Отец, а ван дер Вейден застрахован?

– Нет и никогда не был. Страховые взносы нам не по карману, к тому же, как сказал отец Себастьян, эта картина незаменима. Нельзя купить такую же ни за какие деньги. Но мы держим ухо востро. Конечно, наша уединенность играет нам на руку, и у нас теперь есть современная сигнализация. Пульт управления находится внутри на двери, которая ведет из северной галереи в святилище, южный парадный вход тоже под охраной. Систему установили значительно позже твоего последнего приезда. Епископ настоял, чтобы мы приняли меры безопасности, если картина остается в церкви, и, естественно, он был прав.

– Мне кажется, что раньше церковь была открыта весь день, – заметил Дэлглиш.

– Да, но это было до того, как специалисты решили, что картина – подлинник. Мне самому не по себе. Как можно держать церковь на замке, причем в теологическом колледже! И я, еще будучи директором, устроил небольшую молельню. Ты, наверное, заметил ее слева от двери, когда заходил. Саму молельню освятить нельзя, она относится к другому зданию, а вот алтарь можно, и у студентов хотя бы есть место, чтобы помолиться или поразмышлять, когда после служб закрывается церковь.

Они прошли через гардероб в задней части здания, где располагалась дверь в северную галерею. Комната была разделена рядом вешалок, возвышавшихся над длинной скамьей. Под каждой вешалкой располагалась полка для уличной обуви. В основном крючки пустовали, но примерно полдюжины оказались заняты – там висели коричневые плащи с капюшонами. Носить плащи и черные сутаны в помещении наверняка предписала студентам грозная основательница колледжа Агнесса Арбетнот – не иначе как памятуя о силе и жестокости восточных ветров на этом незащищенном побережье. Справа от гардероба, через полуоткрытую дверь в хозяйственную комнату, можно было заметить четыре огромные стиральные машины и сушилку.

Из тусклого помещения мужчины вышли в галерею; слабый, но пропитавший все запах англиканского учебного заведения уступил место свежему воздуху в залитом солнцем тихом внутреннем дворике. У Дэлглиша возникло ощущение, словно он попал в прошлое: вычурность викторианской архитектуры сменилась каменной простотой.

Мощеный внутренний двор с трех сторон окружали галереи с узкими и стройными колоннами, выложенные плиткой из камня. В двухэтажные жилища студентов вел ряд одинаковых дубовых дверей. Гостевые апартаменты – все четыре – выходили на западную сторону основного здания. От церковной стены их отделяли кованые железные ворота, за которыми протянулось поле с чахлыми кустами, а дальше участки поживее, где росла сахарная свекла. В центре внутреннего двора раскинулся взрослый каштан, уже демонстрирующий признаки осеннего увядания. У подножия искривленного ствола, где струпьями отваливались частички коры, пустили ростки маленькие веточки и появились молодые листики, зеленые и нежные. Сверху на нависших громадных сучьях еще оставались желтые и коричневые листья, а засохшие, свернувшись, падали на булыжники, сухие и хрупкие, словно пальцы мумии, на фоне блестящих орехов коричневато-красного цвета.