- -
- 100%
- +
А Люба, Люба, о как я был подл! Но я об тебе только думаю Воображу только что с тобой будет, когда ты это прочтешь! Да и до этого письма сколько измучаешься, видя что я не еду, надумаешься! Принесут-ли письмо тебе это во время? А что коль затеряется! Но как же затеряться если телеграма дошла по этому же адрессу. Напишу на всякий случай еще poste restante несколько строк. Завтра и отдам в продолжение дня.
Думаю: получу иль не получу от тебя завтра письмо? верно нет! Ты ждешь меня завтра самого и писать не будешь.
Если в воскресенье тебе не удастся выслать мне деньги, то напиши мне письмо. Я так буду счастлив, хотя бы ты и прокляла меня, хоть несколько строк твоею рукой. Если же не успеешь в воскресение написать то пошли письмо в понедельник пораньше вместе с деньгами (если и деньги не поспеешь в воскресение). Письмо во всяком случае прежде денег придет. А я [тут] так был-бы счастлив твоим письмом! Аня, как подумаю что с тобою будет, когда получишь это: то точно обмираю весь. Только эта и будет мука. А прочее все (скуку, тоску, неизвестность) все это я вынесу. Мало мне! Постараюсь заняться чем нибудь; сяду писать в эти три дня два нужные письма – Каткову и Майкову! Аня, верь что настало наше воскресение и верь, что я отныне достигну цели – дам тебе счастие!
Цалую вас обеих, обнимаю, прости Аня!
Твой весь отныне.
Федор Достоевский.P. S. К священнику не пойду, ни за что, ни в каком случае. Он один из свидетелей старого, прошедшего прежнего, исчезнувшего! Мне больно будет и встретиться с ним!
P. S. S. – Аня, радость моя вечная, одно впредь мое счастье – не беспокойся, не мучайся, сохрани себя для меня!
Не беспокойся и об этих проклятых, ничтожных 180 талерах, правда, теперь опять мы без денег, – но ведь не-долго, недолго (а может и Стелловский выручит[90]. Правда наступает время проклятых закладов, которые так тебе ненавистны! Но ведь уж это в последний раз, вполне в последний! А там я добуду денег, знаю, что добуду! Только бы в Россию поскорее[91]! Напишу к Каткову и буду умолять его ускорить и, я уверен, он примет в соображение. Так напишу что примет[92].
Ради бога только не беспокойся обо мне (ведь ты ангел, ведь ты меня и проклянешь, а пожалеешь) а стало быть будешь беспокоиться. Но не тревожься: я перерожусь в эти три дня, я жизнь новую начинаю. О кабы поскорее к вам, поскорее вместе! Только одно и страшно: Что с тобой будет как получишь письмо это? Одному только верь – моей бесконечной любви к тебе. И теперь уже не буду мучить тебя никогда ничем.
Р. S. S. Всю жизнь помнить это буду и каждый раз тебя ангела моего благословлять. Нет уж теперь твой, твой нераздельно весь твой. А до сих пор наполовину этой проклятой фантазии принадлежал.
23
Висбаден.
29 апреля 71. Суббота.
Милый друг Анечка, я уже послал тебе сегодня (в 9 часов утра) мое вчерашнее, ночное, письмо, по адрессу Moritz Strasse и т. д., это же посылаю теперь в предположении что то не дойдет, или как нибудь замедлится и адрессую на poste restante, по всегдашнему, и таким образом буду уверен, что во всяком случае завтра, в воскресенье, ты получишь от меня известия.
Я тебе описал все в том письме; я проиграл твои последние тридцать рублей и прошу тебя еще раз спасти меня, в последний раз, выслать мне еще тридцать рублей.
Друг мой, я проснулся сегодня в 8 часов, а заснул в 4 часа ночи, спал всего четыре часа. Надо было сбегать на почту отнести мое ночное письмо. Днем еще пуще страх за тебя: Господи, что с тобой будет и что я наделал.
(Телеграму не посмел послать чтоб тебя не испугать и рассудил что лучше письмо на Moritz-Strasse и т. д. чтоб вернее и может быть скорее дошло к тебе. Все это я тебе разъяснил в вчерашнем ночном письме).
Предстоит суток трое мучений нестерпимых, нравственных конечно. Телом я здоров кажется. Но ты-то, ты-то здорова-ли? Вот что сокрушает меня!
К Священнику не пойду. Забыл тебе приписать в том письме кое что может быть важное: Если получишь письмо мое дома, т.-е. по адрессу Moritz-Strasse и т. д., и так как ты вместо письма ждала меня, то ты бы могла сказать мамаше, которая знает разумеется, что ты меня ждала, что со мной случился припадок и что я, в припадочном состоянии не мог уже рискнуть выехать, чтоб пробыть в вагоне 17 часов в натянутом положении и ночь без сна и потому дня два или три остался еще отдохнуть, чтоб не повторился припадок. Вот чем объяснить мое замедление в ее глазах. Если же она узнала или догадалась что ты понесла закладывать вещи чтоб выслать мне, то и тут можно кое-что сказать, [например, что по обыкновению, в припадке, я испортил тюфяк и что там потребовали с меня за это талеров 15, и так как я, стыдясь заводить дело их тотчас же заплатил, чтоб не кричали], что у меня и денег не осталось воротиться в Дрезден, и так как денег надо ждать трое суток от тебя, то эти трое суток лишняя трата и потребовалось уже не 15 талеров выслать, а более.
Аня, все об тебе думаю и мучаюсь. Думаю и об нашем возвращении в Россию, все расчитал, на Каткова и на Майкова деньги мы обернуться можем и Катков пришлет скорее Июня (я буду писать ему и просить), но Майкову я буду писать настоятельно. Я расчитал, что все можно обделать, даже запастись платьем и бельем и доехать – все на эти средства. Ну, а в Петербурге я достану денег. В этом я убежден. И кроме того убежден что не откажет мне И. Гр. в 4 тысячах взаймы[93] и это все в первый месяц решится. Он будет жить все лето в Царском Селе. Ты представить не можешь, Аня, как я надеюсь что мы воскреснем и отлично поправимся, к зиме же. Бог поможет и я верую в это.
Я пришел к убеждению, что в нашем положении, с нашими экстренными тратами, какие бы не получались деньги – все нам будет мало, все мы будем иметь вид разоренных, а чтоб вылечить это – нужна разом сумма значительная, кроме наших средств, т.-е. 4 или 5 тысячь. Тогда, став на ноги, можно будет итти. Так я и сделаю. И сколько ни размышляю – невозможно чтоб Ив. Гр. мне отказал. Невозможно ни под каким видом.
Но главный первый шаг теперь – переезд в Россию! Вот бы что осуществить прежде всего. Сегодня же сяду писать к Каткову.
Аня, не тоскуй по деньгам. Понимаю как тяжелы тебе заклады, но скоро, скоро все кончится навсегда, и мы обновимся. Верь.
Ах, береги себя, для будущего ребенка, для Любы, для меня. Не тоскуй и не сердись, что я так пишу: я сам понимаю каково мне говорить тебе: береги себя, когда сам тебя не берегу.
Аня, я так страдаю теперь, что поверь слишком уж наказан. На долго помнить буду! Но только бы теперь тебя бог сохранил, ах что с тобой будет! Замирает сердце как подумаю.
Сегодня дождь, сырость, мокрять. Так все уныло и грустно, – но о будущем думаю с бодростию. Мысль о будущем даже обновляет меня. Если только чуть-чуть будет у меня спокойного времени и роман мой выйдет превосходен, а стало быть второе издание[94], в журналах кредит вперед [и примем опять поклон]; и мы на ногах.
Поскорее бы только в Россию! Конец с проклятой заграницей и с фантазиями! О, с какою ненавистью буду вспоминать об этом времени.
Прости только ты меня и не разлюби.
До свидания друг мой, обнимаю тебя и Любу, завтра опять напишу.
Твой весь Ф. Достоевский.P. S. Я слишком понимаю, что в воскресение тебе никак почти нельзя будет достать и выслать денег. Буду ждать до Вторника, но и в понедельник на авось наведаюсь на почте. На почте я по крайней мере два раза в день бываю. В среду может и увижусь с вами. т.-е. наверно если бог поможет и получу не позже чем во вторник в три часа.
Я потребовал себе счет в Отеле. 18 флоринов, но зато цены варварские. Значит ко вторнику будет флоринов тридцать или немного больше, на остальные доеду в третьем классе.
До свидания ангел мой, до свидания, цалую тебя
Ф. Д.24
Висбаден.
1 Мая 71-го. Понедельник.
Милый друг мой Аня, пишу тебе только несколько строк в ожидании твоего письма. Иду сейчас на почту и если не получу от тебя хоть какого-нибудь письма, хоть нескольких строк – буду очень несчастен. Денег получить от тебя я сегодня, разумеется, не надеюсь.
Только и думаю о том как-бы поскорее воротиться. Живу как в лихорадке, но очень тошно. Вчера был очень тяжелый день для меня и ктому-же дождь. Вечером только прояснилось и я ходил гулять. Но вечером мне всегда грустнее. Беспрерывно думаю о тебе: как на тебя подействовало, представляю себе это. Сплю дурно, с дурными снами.
Что Люба? Расцалуй и скажи ей, что папа цалует. Напоминай ей обо мне изредка чтоб она не забыла.
Страшно боюсь что при расчете не хватит на все денег. Но я как нибудь обделаю (Будь уверена – не пойду туда. Впрочем об этом и писать лишнее).
Вот уже неделя как мы не видались.
Ну до свидания милая, я как в лихорадке, что-то почта скажет сейчас! Проклятый почтмейстер, он пожалуй не выдаст письма или затеряет. Еслиб ты знала какая здесь небрежность и высокомерность в почтамте.
Если надо будет тебе еще что нибудь приписать, то ворочусь домой, распечатаю и припишу.
До свидания бесценный друг мой.
Обнимаю всех троих
твой Ф. Достоевский.½ второго.
Сейчас (ровно в час) получил твое бесценное письмецо и приписываю несколько слов.
Всего больше (совсем не шучу) огорчило меня то, что Люба принимает хозяина за меня. Неужели успела забыть? Но ведь она и всех мужчин называет папа. Легкомысленное создание! и легкосердечное; но таковы все женщины.
Кроме тебя одной: Спасибо Аня, заслужу тебе, выручила.
Теперь о самом необходимом:
Я получил только письмо, а денег еще нет.
Я объяснил все почтмейстеру и он мне положительнейшим образом объявил (толково обо всем распросив) что раньше 7 (семи) часов вечера, я сегодня денег не получу. Я все таки зайду на почту в три часа.
Ну что теперь делать Аня! Если не выеду отсюда в 4 часа, то не выеду сегодня и из Франкфурта! Нет поезда.
Ночевать стало быть в Франкфурте (здесь дорого и хлопотливо, а счет ужасный, вряд-ли хватит денег). Если ночевать то где? В гостинице? Но разбудят-ли утром? Просидеть ночь на станции? Но ведь станция всетаки на ночь запирается.
Как нибудь решу. Вернее всего жди меня завтра до 12 часов ночи. Поезд приходит к одиннадцати. Ради бога не сделай глупость не выйди на станцию в этот час. Ради бога, слышишь, прошу тебя.
Важнейшее замечание: Если я не приеду завтра (т.-е. во Вторник) к полуночи, то ради Христа умоляю тебя не отчаявайся и не подумай что я опять проиграл. Не будет этого и не может быть. А если случится, что опоздаю то каким нибудь образом был задержан в дороге. Мало-ли случаев, мало-ли задержек?
Последнее: Вероятно я [буду] приеду голодный, потому что, кажется, не хватит денег для обедов в дороге. И потому прошу приготовить кусочек чего нибудь (ну хоть чего нибудь) к моему приезду. И если ты вполне христианка, голубчик Аня, то не забудь приготовить к моему приезду пакет папиросок, потому что у меня наверно ничего не будет курить.
Я и теперь весь измок и дождь все льет, а зонтика нет. Плохо если не обсохну к отъезду.
До свидания, до скорого.
Обнимаю тебя
твой Ф. Достоевский.1872 г
25
Москва 2 Января/72 года.
Милая, бесценная моя Аня, вчера был обрадован твоим письмом и от Любочки. Ангельчик мой! воображаю как она писала. Расцалуй ее и будь подобрее к ней если она капризится. Федька[95] истинно обрадовал меня тем что выздоровел, здоровы ли вы только теперь? Расцалуй мальчишку моего; бьюсь об заклад что он узнает меня по приезде и улыбнется мне. – Слушай Аня, меня ваши 13 градусов беспокоят (Здесь в этом роде но сегодня не более 8). У тебя пальто не для 13 градусов, не простудись ради бога, береги себя и если что – извести по телеграфу. Беспокоюсь я за вас очень и, главное, хочется увидеть. А между тем здесь, (по поводу праздничного времени) я узнал как много трачу времени даром, что и скучно и убыточно. Вчера оставил только визитные карточки Каткову и его супруге; Сегодня же, несмотря на то, что Катков ужасно занят, и главное, что и без меня бездна людей поминутно мешают ему своими посещениями – отправился в час к Каткову, говорить о деле. Едва добился; в приемной комнате уже трое, кроме меня, ждали аудиенции. Наконец я вошел и прямо изложил просьбу о деньгах и о сведении [«прежних»] старых счетов. Он обещал дать мне окончательный ответ после завтра (4-го числа). И так только 4-го получу ответ, а там на счет выдачи и прочего опять потребуется свое время. Хорошо если я выеду 5-го, а ну как если 6-го или 7-го? Главное проживусь. Обедать звал меня Аверкиев[96][97] завтра; у Верочки[98] же я провожу только вечера, а обедать совещусь, потому что у них кажется очень тонко и это видно, так что обедаю на свой счет. Итак после завтра я тебе напишу о результате окончательно. Если же [удастся выехать 5-го то уж] что случится напишу и завтра. Кажется Катков даст что нибудь – и это верно. Я сужу по его тону и не захотел бы он сам меня задерживать напрасно. От Каткова поехал к Аксакову, который прекрасно и радушно принял меня и у которого просидел часа три. Звал в четверг к себе вечером, но только случай какой нибудь может задержать меня и в Четверг в Москве.
Я все думаю, голубчик мой, не испугал бы тебя как нибудь Поляков[99]. Но ради бога не тревожься, он никаких мер дурных не успеет принять до моего возвращения, еслиб и хотел повредить. Вот с Гинтерлах[100][101] так надо бы было объясниться; эта меня более беспокоит.
Где встречала Новый Год? Я разумеется у Верочки. Был Саша Карепин[102] и было довольно забавно. Но все таки грустно очень. Плещеева[103][104] здесь нету. Думаю заехать к Чаеву[105][106]. В Беседе[107][108] кажется не буду. У Елены Павловны быть еще не успел, а главное – дети у ней в скарлатине. Береги наших, ради бога береги. Глаз немного стал болеть больше (но не такие припадки, как в Петербурге). До свидания, ангел мой. Я думаю после 4-го числа тебе уже и нечего писать ко мне, потому что мы с письмом разъедемся. Но 4-го напиши и если что-нибудь случится, то пиши или телеграфируй. Но дай бог чтоб не было никаких этих крайностей.
Обнимаю тебя от всего сердца, люблю тебя очень. Цалую и благословляю детей, очень благодарю Любу за пифо[109]) поцалуй ей за то ручку, купи нададу и скажи что от папи. Разиняротого Федюрку цалую прямо в ротик.
Твой весь
Ф. Достоевский.26
Москва. 4 Января 1872 г.
Добрый, бесценный голубчик мой Аня, был сегодня у Каткова и – опять затруднение: Извинялся и просил повременить когда сведут счеты, которые еще свести не успели. Дело думаю решится завтра, но если и благоприятно, то вряд ли (с здешнею медлительностию и неакуратностию) решится в один день. Думаю, однако, что никак позже 6-го или maximum 7-го не засижусь, тем более, что проживаюсь ужасно и не хватит пожалуй денег, хуже всего если решение будет неблагоприятно, а я боюсь, что так пожалуй и будет, хотя Катков чрезвычайно желает сделать мне все, что возможно. От Каткова я прошел (в том же доме) к Воскобойникову (прежнему знакомому, а теперь работает у Каткова в Редакции Москов. Ведомос.). От него я узнал, что счеты мои у них в большом беспорядке, но что он сам, по просьбе Аверкиева, проверял их третьего дня и в результате должно быть 1300 руб. моего долга. Заметь, что два последние забракованные ими листа романа в счет не вошли[110].
Потом он мне сказал, что с прошлого года, все выдачи денег производятся не иначе как с согласия Леонтьева, которому сам Катков уступил в этом добровольно деспотическую власть. Таким образом все зависит от согласия Леонтьева, а в расположении этого человека ко мне, я не могу быть уверенным. Воскобойников[111] даже полагает что Катков не отвечал мне сегодня единственно потому, что не успел еще переговорить с Леонтьевым, который очень занят в Лицее.
Так что я опять совсем не уверен и, главное, если мне откажут, принужден буду с ними просто порвать, что уже очень худо.
Как я жалею, что написал тебе, чтобы ты мне с 4-го числа уже не писала. Можно бы было и 5-го написать без опасения, что мы с письмом разъедемся.
Твои письма, ангел мой, меня очень радуют. Но все ли у вас теперь хорошо? Рад за тебя и за Любу что вы обе повеселились на елке. Поцалуй ее. Боюсь что забудет обо мне. Что Федя? Здоров-ли, тепло ли у вас? Топи, голубчик, если у вас чуть-чуть холодно! Сегодня здесь 20 градусов. Вчера Аверкиев принес утром мне билет в Театр и я видел его драму, после того у него обедал, а вечером был у Верочки. У них какое-то уныние и совсем нет денег. Я предлагал на перехватку по братски у меня – она не взяла. Но сегодня Соня должна была получить из Р. Вестника 140 р.
Вообще мне здесь скучно, а главное – совершенная неизвестность. Завтра во всяком случае напишу тебе.
До свидания, голубчик, радость моя Аня. Обнимаю тебя от всего сердца. Признаюсь тебе, что я все еще крепко надеюсь. Вот черта: я рассказал Каткову, глаз на глаз, сюжет моего будущего романа и слышал от Аверкиева что он уже рассказал сюжет двум лицам.
Если так, то не может-же он относиться к моей просьбе пренебрежительно. (Иное дело Леонтьев).
Обнимаю детишек Любочку, Федюрку. Корми их получше Аня, не скупись на говядинку. Боюсь, что пристают к тебе кредиторы… Полякова боюсь ужасно.
До свидания Ангел мой, цалую Любочку и Федю, обнимаю тебя твой весь, тебя любящий
Федор Достоевский.Что делаешь запись имения на брата – это хорошо.
Тебе все кланяются. Мое почтение Ольге Кириловне[112] и супругу ее.
27
Старая Русса Суббота 27 Мая/72.
Милый друг мой Аня, сегодня, в час по-полудни увидал Федю. По моему он совершенно здоров и весел. Тотчас узнал меня и полез срывать шляпу. Я боюсь, что он помешается на шляпе. Священник уже подарил ему в полное владение свою старую-старую шляпею. Но не в шляпе главное дело, а [все], чтоб сорвать ее с головы. Теперь его закачивают спать (3 часа), а все два часа он лез ко мне и без умолку болтал. Очень тоже любит ползать по полу. Не похудел ни мало. Но маленьких пятнушек, с горошинку, и не очень ярких по лицу много. Но мне сказали что пятнушки были первоначально больше и краснее, а что теперь сильно проходят. Животик у него совершенно хорош и марается очень хорошо и акуратно. Вид очень веселый. Первые дни говорят грустил больше, т.-е. тянулся из комнаты в комнату и все искал. А первую ночь, няня говорит, совсем напролет не спал, но с апетитом впрочем ел. Теперь же спит хорошо. Вообще все, что до него касается хорошо. Вчера здесь открыли воксал. Я подожду еще день а если пятнушки не пройдут обращусь к Рохелю[113][114] или к Шенку[115] за советом.
Священник встретил меня с радостию, все распрашивали и я все рассказывал. Няня тоже довольна удачей операции, но кажется недовольна, что не едешь ты сама.
В настоящую минуту у меня голова кружится потому что я ничего не [спал] спал. В Новгороде парохода не застали, потому что он, по поводу открытия воксала, сделал экстренный рейс с губернатором, но пришел в 6 часов утра и все таки приняли на пароход не иначе как по взятии билета уже в ¼ 8-го. С двух до 6 часов провел я в гостиннице Соловьева, где впрочем спал часа полтора. Здесь погода ясная, но каждый день вспрыскивают дожди, и не так знойно как в Петербурге. Впрочем великолепно.
Теперь главное о Любе. Я о ней очень беспокоюсь. Ну что если ты с ней пойдешь на улицу, а с тобой случится обморок? Наконец ты можешь заболеть. Кроме того, выпрямится-ли ручка когда снимут перевязку через три недели? Довольно зла произошло от нашей небрежности и доверчивости. Надо чтоб косточки совершенно срослись. Не подействовали бы на нее тоже зной и духота, не заболела бы она? А что если и ты расхвораешься? Ради бога проси Маму не оставлять тебя. Твое положение с Лилей несравненно хуже и неприятнее, чем положение Ольги Кириловны, которая будет окружена всеми удобствами и утонченностями науки. Да и сами они, я убежден, маме недадут даже вымыть своего ребенка. Думаю тоже о том, как ты будешь возвращаться сюда: переезды хлопотливые, с задержками, ломкие.
Тоскую тоже без Лили. Оставил я ее в такое критическое время и хоть пользы не много бы ей принес, но все таки на глазах, сам бы не тосковал.
Осторожно ходи с нею по улицам. В Петербурге так толкаются, столько пьяных. Ради бога не ходи смотреть на праздник 30 Мая. Ей сломают опять ручку в толпе наверно. – Все об этом думаю и об тысячи вещах и все тоскую.
Сбила тоже меня с толку твоя записка. Во первых, у нас прачки нет, кому же я, сейчас, отдам все мыть? Я думал что у нас давно есть прачка. Марья привела какую то, и я выдал ей на пробу постирать несколько вещей, (записав белье, разумеется). Во вторых, в твоей записке, которая лежит теперь передо мною, ясно и точно сказано что все белье, чистое и черное, и большое я найду в большом сундуке. Совершенно исковерканный и измученный дорогой, едва стоя на ногах, принялся я искать в большом сундуке и что же – ничего не нашел белья[116]. To-есть в полном смысле слова хоть бы одну штуку. Есть две или три твоих рубашки, кажется еще Дрезденской стирки, а больше нет ничего, кроме разных лоскутьев. Правда есть еще какая то салфетка, в которую тоже завернуты какие то лоскутки – и только. А белья нет никакого. Лежит же белье какое то в шкапике, потом черное мое в большом платяном шкапу, да какие то штуки на стульях, да в комоде во втором ящике две-три салфетки и черные простыни – одним словом все разбросано и разметано в совершенном беспорядке. Прачка придет опять в Понедельник, тогда соберу все остальные лоскутья, выдам и запишу. А теперь ноги подламываются. Я часа полтора перебирал сундук. Ничего не помял. Впрочем там еще буду искать. Вообще не имея реестра нашего белья, трудно мне будет придти к порядку.
Здесь, чтоб письмо пошло в тот же день, надо непременно доставить его на почту до девяти часов утра. И так, это письмо никоим образом не могло бы пойти сегодня, а пойдет разумеется завтра.
Обо всех других делах не думаю, слишком устал и клюю носом. Мучусь только не случилось бы чего с вами и предчувствую что все три недели не буду покоен.
Здесь, когда начинают купать детей в соленых ваннах, то через две недели начинает появляться сыпь, а месяца через три проходит (т.-е. проходит золотуха). Не золотушлив ли и Федя? Может еще до купанья, а просто от одного здешнего воздуха, у него уже появились пятнышки? Не надо-ли стало быть его покупать. Впрочем если пятнушки пройдут сами собой, то нечего ходить к Шенку или Рохелю.
Кроме этих пятнушек (которые исчезают), повторяю, он совершенно здоров и весел.
Цалую Лилю бессчетно. Говори ей обо мне, напоминай. Спрашивала ли она обо мне хоть разок. Ну до свидания, прошу тебя очень писать ко мне, хоть по пяти строк, но чаще и, главное, с полною откровенностию.
Очень цалую тебя, твой совершенно усталый
Федор Достоевский.(На поле четвертой стр.):
Пятнушки на лице у Феди гораздо меньше горошинки, (я ошибся), а цвету бледно-коричневого, были же вначале у него красные. Очень расчесал себе руки и ноги. – Очень кусается. Проснулся, весел совершенно.
(На верху 4-й стр. с обратн. стор.):
Вообрази: Священник еще не получил моего второго письма.
28
Старая Русса. Воскресение 28 Мая/72.
Милый друг мой Аня, хочу написать тебе еще раз, а уж там начну писать, как уговаривались, через день. Очень жду от тебя письма, но вот уже семь часов и по всей вероятности сегодня не получу. Что Люба? Ужасно беспокоюсь об Вашем предстоящем житье в Петербурге. – Федя вчера вечером был в бане, но ночью часто просыпался, впрочем совершенно здоров, какает чудесно, отменно весел, срывает шляпы и смеется. Подозреваю, что хотят вырезаться зубы, потому что он очень уже кусается, но жару нет. Мне кажется няня слишком уж любит его закачивать спать, по моему от этого только кровь густеет, а ему надо бы побольше гулять. Семейство Священника, а главное сам он, кажется очень любят Федю. Пятнушки все еще продолжаются, мелкие, почти совсем под цвет волос его, крапинками. Сегодня даже три новых красных больших пятнушка. Но я вижу и убедился, что это совсем не болезнь, а просто цветет. Тут произошли три большие перемены: воздуха, воды и пищи. Сейчас священник мне рассказывал, что встретил какого то доктора и спросил его, что такое если пятнушки на лице, как у Феди? Тот отвечал, что это всегда у маленьких при таких переменах, и что довольно одной из них, например воздуха, чтоб произвести на несколько дней не то что цвет, а даже сыпь. При этом спросил: худенький или полный мальчик? Коли полный, то непременно слегка зацветет на несколько дней. Узнав же, что весел, кушает и ходит отлично, жару нет, сказал, что совсем не о чем беспокоиться и что так именно и должно происходить. Я впрочем если завтра, или после завтра не пройдут еще пятнушки, то не смотря на его полное здоровье позову Шенка. Признаюсь тебе, что я до твоего приезда, боюсь советываться с докторами: нападешь на дурака, который тотчас же закричит что надо лечить от золотухи, тогда как у Феди никакой нет золотухи. Это случается между докторишками сплошь.