Письма к жене: Невидимая сторона гения

11

Hombourg 24 Мая/67.

Аня, милая, друг мой, жена моя, прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я все проиграл что ты мне прислала, все, все до последнего крейцера, вчера-же получил и вчера проиграл. Аня, как я буду теперь глядеть на тебя, что скажешь ты про меня теперь! Одно, и только одно ужасает меня: что ты скажешь, что подумаешь обо мне? Один твой суд мне и страшен! Можешь-ли, будешь-ли ты теперь меня уважать! А что и любовь без уважения! Ведь этим весь брак наш поколебался. О, друг мой, не вини меня окончательно! Мне игра ненавистна, не только теперь, но и вчера, третьего дня, я проклинал ее; получив вчера деньги и разменяв билет я пошел с мыслью хоть что-нибудь отыграть, хоть капельку увеличить наши средства. Я так верил в небольшой выигрыш. Сначала проиграл немного, но как стал проигрывать, – захотелось отыграться, а как проиграл еще более, тогда уж поневоле [начал] продолжал играть, чтобы воротить по крайней мере деньги нужные на отъезд и – проиграл все. Аня, я не умоляю тебя сжалиться надо мной, лучше будь беспристрастна, но страшно боюсь суда твоего. Про себя я не боюсь. Напротив, теперь, теперь, после такого урока, я вдруг сделался совершенно спокоен за мою будущность. Теперь работа и труд, работа и труд и я докажу еще что я могу сделать! Как уладятся обстоятельства дальнейшие – не знаю, но теперь Катков не откажет. А все дальнейшее я думаю будет зависеть от достоинства моего труда. Хорош будет и деньги явятся. О еслиб только дело касалось до одного меня, я бы теперь и думать не стал, засмеялся-бы, махнул рукой и уехал. Но ты ведь не можешь-же не произнести своего суждения над моим поступком и вот это-то и смущает меня и мучает. Аня, только-бы любви твоей мне не потерять. При наших и без того скверных обстоятельствах, я извел на эту поездку в Гомбург и проиграл слишком 1.000 франков, до 350 рублей! Это преступление!

Но не оттого я истратил, что был легкомыслен, жаден, не для себя, о! у меня были другие цели! Да что теперь оправдываться. Теперь поскорей к тебе. Присылай скорей, сию минуту денег на выезд, – хотя бы были последние. Не могу я здесь больше оставаться, не хочу здесь сидеть. К тебе, к тебе скорее, обнять тебя. Ведь ты меня обнимешь, поцалуешь неправда-ли? Ох еслиб не скверная, не холодная эта сырая погода, я вчера по крайней мере хоть-бы в Франкфурт переехал. И не было-бы ничего, не играл-бы! Но погода такая, что мне с моими зубами и с моим кашлем возможности не было тронуться, чтоб проехать целую ночь в легком пальто. Это просто невозможное дело, это был прямой риск схватить болезнь. Но теперь не остановлюсь и перед этим. Сейчас-же по получении этого письма вышли 10 империалов, (т.-е. точно также как – тот вексель Robert Thore, и тут вовсе не надобно собственно империалов, а просто Anyeisung, как прошлый раз. Одним словом, точно также, как прошлый раз). Десять империалов, т.-е. 90 с чем то гульденов, чтоб только расплатиться и доехать. Сегодня пятница, в Воскресенье получу и в тот же день в Франкфурт, а там возьму Sclnellzug и в Понедельник у тебя.

Ангел мой, не подумай как-нибудь, чтоб я и эти проиграл. Не оскорбляй меня уж до такой степени! Не думай обо мне так низко. Ведь и я человек! Ведь есть же во мне сколько-нибудь человеческого. Не вздумай как-нибудь, не доверяя мне, сама приехать ко мне. Эта недоверчивость к тому что я не приеду – убьет меня. Честное тебе слово даю, что тотчас поеду, не смотря ни на что, даже на дождь и холод. Обнимаю тебя и цалую. Что-то ты теперь думаешь обо мне. Ох кабы мне тебя видеть в ту минуту, как ты читаешь это письмо!

Р. S. Ангел мой, обо мне не беспокойся! Повторяю, еслиб я был сам по себе, я-бы только засмеялся и плюнул. Мне ты, твое суждение одно мучительно! Вот что только одно меня и мучает. А я – замучил тебя! До свидания.

Ох кабы поскорее к тебе, поскорее вместе, мы-бы что-нибудь выдумали.

12

Hombourg.

25 Мая/67, Суббота, 10 часов утра.

Аня, ангел мой, единственное мое счастье и радость, – простишь-ли ты меня за все и все мучения и волнения, которые я заставил тебя испытать. О, как ты мне нужна. Вчера сидел целый вечер один, пробовал читать мои три перечитанные книжонки; а в голове все одно стучит, одно: что-то ты? Что с нами будет теперь? Я не говорю про дальнейшее. Дальнейшее просто неразгаданно. Но бог спасет как-нибудь. Я и никогда в жизни моей дольше шести месяцев не расчитывал, также как и всякий, живущий одним своим трудом, чуть неподенным. На труд-то вот я и надеюсь теперь. Пойми Аня: он должен быть великолепен, он должен быть еще лучше Преступл и Наказ. Тогда и читающая Россия моя, тогда и книгопродавцы мои.

В дальнейшее будущее наше я верю, только бы бог дал здоровья (а здесь припадков не бывает).

Но ближайшее дальнейшее неразгаданно (время когда придется возвращаться в Россию, с долгами и проч.). Уж и не знаю что будет. Теперь-же серьезно и решительно верю в помощь Каткова. (Помогши раз и увидев, что я к зиме работу кончу, поможет и другой, поможет и зимой, когда приедет, беда в том что все будет мало). Но теперь-то только-бы переждать, теперь-то только-бы быть обеспеченным, до присылки от Каткова. А с чем? У нас и тридцати талеров верно не наберется. Одна надежда, что пришлет мамаша. Удивительно, что там происходит и почему не высылают. Одно меня ободряет: если б нельзя было прислать, то верно написали-бы. Да и никто из них не пишет. Странно. Может быть выслать не умеют. Авось уведомят.

К тебе, к тебе Аня, теперь только и мысли чтоб поскорей к тебе. Вместе сойдемся, вместе обо всем переговорим, обо всем перетолкуем. Жду завтрашнего дня с нетерпением болезненным. Не смотря ни на какую погоду поеду и с вечера начну упаковываться. Одна беда: Раньше двенадцати часов наверно не получу письма (коли денежное) а может и в четыре по полудни. Но во всяком случае выеду и ни за что не останусь. Еще беспокойство одно есть: вчера подали счет хозяйский за неделю, ужасный счет, я отговорился, что еду в Воскресение и разом заплачу. Нахмурились, но еще молчат. Но вот беда: Счет еще подростет к воскресению и боюсь, что присланных денег не хватит на проезд и на счет. Поеду в третьем классе. Застану-ли в Франкфурте Шнель-цуг. (Ничего-то здесь узнать нельзя). Не пришлось бы ночевать где-нибудь. Погода-же ужасная, холодная и дождливая. Ночи как у нас в Октябре, но нужды нет, – непременно поеду, Надену двойное белье, две рубашки и проч. Но авось все сойдет хорошо. Аня, ангел, только-бы к тебе мне приехать, поскорее, а там все уладится исподволь. Как приеду – сейчас напишу к [Каткову] Каткову. Может ответ прийти и через 2 недели, но надо расчитывать на месяц. Я решил просить тысячу, хотя бы с рассрочкой. Тогда переедем, поскорее в Швейцарию. Проезд будет стоить 50 талеров, но ничего! И там за работу!

До свидания Аня, сердце мое! После завтра у тебя, меньше чем через 48 часов. Часы считаю. Дай бог, чтобы все удалось! Прости меня, ангел, прости сердце мое.

13

Homhourg.

26 мая/67. 10 часов утра.

Милый ангел, пишу на клочке; бумага и пакеты все вышли; взял хозяйской. Если получу сегодня от тебя деньги, то постараюсь изо всех сил сегодня же и поехать. Поезд отсюда идет в 3 часа 20 минут, но застану ли во Франкфурте – не знаю. В Шнель-цуге, как мне сказали нет третьего класса; если же поехать в третьем классе (не в Шнель-цуге), то надо ночевать дорогой: одно на одно и выйдет. А Шнель-цуг дорог. У хозяев счет дойдет сегодня до 70 гульденов. Останется 20, а 20 minimum стоит один Шнель-цуг. Без копейки ехать нельзя; но так как я имею непремененное желание выехать, то как нибудь обделаю. Одно всего больше беспокоит: холод. Простужусь – хуже будет. По газетам в Берлине холера, а в Париже, третьего дня, 24 Мая ночью был мороз, яблони и вишни пропали, никогда не запомнят. Все покрылось инеем а днем, 24 мая был снег и град. Вчера здесь в Гомбурге, днем дыхание замерзало. Попробую надеть двойное белье, а там что бог даст. Во всяком случае, ангел мой вечный не беспокойся. Я всеми силами хочу выехать. Если завтра не приеду и вместо меня получишь это письмо, то знай, что что-нибудь не уладилось, какая-нибудь мелочь, какое-нибудь обстоятельство, а что я всетаки на выезде. Обнимаю тебя мое сокровище крепко, цалую бессчетно, люби меня, будь женой, прости, не помни зла, нам ведь всю жизнь прожить вместе.

Твой вечный и верный

Воскресение сегодня, вряд ли конторы будут отперты чтоб разменять. Да вот что: Если получу не утром, а в 5 часов по полудни. Ох не желал-бы.

Ангел, друг мой, прости меня.

14

Bains-Saxon.

5-го октября 1867 г. 6 часов.

Милый друг мой, возлюбленный мой ангел, Аничка (и Сонечка[60]). Со мной случилось, с первого шага скверное и комическое приключение. Вообрази, друг милый, что как ни глядел я, во все глаза, а проехал Bains-Saxon мимо. и Три станции, а образумился в городке Sion, где и вышел, доплатив еще им, разбойникам, 1 ф. 45 сант. Каково! Не имею понятия как это устроилось. Я каждую станцию смотрел.

Дорога была скверная, холод, дождь ужасный и град. Как нарочно, когда я подъезжал к Bains-Saxon прояснело. А я их то и проехал.

Дорогой читал. 90 сантим. проел. Виды – восхищение! Истинно сказать, Женева стоит из всей Швейцарии на самом пакостном месте. Веве, Vernox, Montreux, Chillion и Вильнев – удивительны. И это в дождь и в град. Что-же было-бы при солнце. Горы очень высоки и очень снежны. Холод.

В Сионе прождал час и поел. В Restaurant у станции дали сосисок и супу. Это ужас ужасов! Стоило франков.

В 5 часов взял билет, заплатил опять 1 ф. 45 сант. и теперь сейчас только, в 6 часов приехал в Saxon les Bains. Ничего еще не видал. Сумерки полные. Saxon – деревнюшка жалкая. Но отелей много и на большую ногу. Сейчас объявили (без спросу моего) что тут рулетка и не угодно-ли на рулетку.

Спросил про письмо: Сказали, что из отеля пойдет в 10 часов и что раньше нельзя. Я и принялся писать, заказав росбиф и кофей, ибо совсем голоден.

Вот и все Аничка, дальше не знаю что будет, что бог даст.

Ангел, ангел милый, береги Соню, береги себя будь весела.

Сколько-бы хотел тебе рассказать. Всю дорогу ты мне представлялась. В Сионе на одной картинке видел твой портрет. У хозяйки дочка, 9 месяцев, хохочет и ко мне ручки протягивает. Я об тебе сейчас вспомнил. Милая, здорова-ли ты. То-то буду мучиться – по вечерам.

Я думаю что наверно приеду завтра.

Поездов завтра три отсюда: в 5 часов утра, в 11 часов утра, и в 5¾ вечера.

Прощай, ангел милый, обнимаю и цалую тебя Соню, Соню береги! Цалую твои ручки и ножки. Твой муж верный и любящий

Р. S. Письмо я положу в ящик отеля сейчас. Пойдет оно на почту сегодня в 10 часов. Но сама почта в Женеву пойдет не раньше как завтра утром в 5 часов утром. Стало быть ты раньше 12 часов не получишь. Я же, если поеду завтра, что я думаю наверно, поеду не иначе как в 11 часов утра. Следств. буду в Женеве в 5½ часов вечера.

Если же поеду отсюда с последним вечерним поездом в 6 часов, то приеду в 12-м часу ночи[61].

До свидания ангел милый

15

Воскресениe 6-го октября.

Saxon les Bains.

7½ часов вечера.

Аня, милая, я хуже чем скот! Вчера к 10 часам вечера был в чистом выигрыше 1.300 фр. Сегодня – ни копейки. Все! Все проиграл! И все оттого, что подлец лакей в Hotel des Bains не разбудил, как я приказывал, чтоб ехать в 11 часов в Женеву. Я проспал до половины двенадцатого. Нечего было делать, надо было отправляться в 5 часов, я пошел в 2 часа на рулетку и – все, все проиграл. Осталось 14 франков – ровно чтоб доехать. Иду в 5 часов на железную дорогу – объявляют что прямо в Женеву нельзя доехать, а надо ночевать в Лозанне. Вот сюрприз! А у меня всего 14 франков. Я беру кольцо, отыскал такое место чтоб заложить, обещались к 8 часам дать денег, но говорят 10 франк. Теперь я переехал ночевать к другому хозяину, Mr. Opca (пансион). Завтра утром хочу отправиться в 5 часов. Буду в Женеве в 11. Если не приеду – значит что ни будь задержало. Это письмо посылаю на случай, потому что приеду может быть раньше его. Я здоров. Аня, судьба нас преследует. Успел получить твое милое письмецо. Душа ты моя, радость ты моя! Не думай обо мне, не убивайся! Брани меня скота, но люби меня. А я тебя люблю безумно. Теперь чувствую как ты мне дорога.

До свиданья, до скорого.

16

Saxon les Bains.

Воскресенье. (16) 17 ноября, 67.

Милый мой голубчик, радость моя Анечка (с Соничкой и Мишкой[63]) целую вас всех троих, (если надо), крепко, а тебя Аня 50 раз. Что ты милый голубчик? Как ты время проводила? Здорова-ли ты? Из ума ты у меня не выходила. Приехал я без четверти четыре. Что за день! Что за виды дорогою! Это лучше вдвое, чем в прошлый раз. Какая прелесть н. прим. Vevey, не говорю уж об Montreux. Я подробно разглядывал Веве. Этот хороший город, в котором вероятно и хорошие квартиры есть и доктора и отели. На всякий случай, Аничка, на всякий случай; хотя наши cтарушенки тоже чего-нибудь стоят и помогут при деле. Ах голубчик, не надо меня и пускать к рулетке! Как только проснулся – сердце замирает, руки-ноги дрожат и холодеют. Приехал я сюда без четверти четыре, и узнал, что рулетка до 5 часов. (Я думал, что до четырех). Стало быть час оставался. Я побежал. С первых ставок спустил 50 франков, потом вдруг поднялся, не знаю насколько, не считал; за тем пошел страшный проигрыш; почти до последков. И вдруг на самые последние деньги отыграл все мои 125 франков и кроме того в выигрыше 110. Всего у меня теперь 235 фр. Аня, милая, я сильно-было раздумывал послать тебе сто франков, но слишком ведь мало. Еслиб по крайней мере 200. Зато даю себе честное и великое слово, что вечером, с 8 часов до 11-ти, буду играть жидом, благоразумнейшим образом, клянусь тебе. Если же хоть что-нибудь еще прибавлю к выигрышу, то завтра-же непременно пошлю тебе, а сам наверно приеду после завтра т.-е. во Вторник.

Не знаю когда пойдет к тебе это письмецо. – Сейчас меня прервали, принесли обедать. Забыли хлеба. Сошол вниз спросить, и вдруг хозяин отеля, встретив меня (и подозревая, что я Русский) спрашивает меня: «Не к вам-ли пришла телеграмма?» Я так и обмер. Смотрю: A Mr. Stablewsky. Нет, говорю, не ко мне. Пошол обедать и сердце не на месте. Думаю: С тобой что-нибудь случилось, хозяйки или доктор подали телеграмму по твоей просьбе; имена Русские все коверкают, на почте исковеркали, – ну что если от тебя ко мне?. Сошол опять: Спрашиваю: нельзя-ли узнать откудова телеграмма? (Так-бы кажется и распечатал, прочел) говорят: Из Пруссии. Ну, слава богу! А уж как испугался, господи!

Анечка, милая, радость ты моя! Все это время об тебе буду думать. Береги себя! Умоляю тебя, цалую тебя. Голубчик мой, как я раскаиваюсь: давеча я был такой нервный, так сердился, кричал на тебя. Ангел ты мой, знаешь как я тебя люблю, как обожаю тебя. Люби только ты меня.

До свидания милая. До вторника наверно. Цалую тебя миллион раз и обожаю на веки, твой верный и любящий

Федор Достоевский.

Здоровье мое очень хорошо. Право прекрасно себя чувствую. Дорога хорошая помогла.

Молюсь об тебе и об них.

На поле последней страницы написано:

Аня, милая, не надейся очень на выигрыш, не мечтай. Может быть и проиграюсь, но, клянусь, буду как жид благоразумен.

17

Saxon les Bains.

18 ноября/67, Понедельник.

Аня, милая, бесценная моя, я все проиграл, все, все! О, Ангел мой, не печалься и не беспокойся. Будь уверена что теперь настанет, наконец время, когда я буду достоин тебя, и не буду более тебя обкрадывать, как скверный, гнусный вор! Теперь роман, один роман спасет нас, и еслиб ты знала как я надеюсь на это! Будь уверена, что я достигну цели и заслужу твое уважение. Никогда, никогда я не буду больше играть. Точно тоже было в 65-м году[64]. Трудно было быть более в гибели, но работа меня вынесла. С любовью и с надеждой примусь за работу и увидишь что будет через 2 года.

Теперь-же ангел мой не беспокойся. Я надеюсь и рвусь к тебе, но до четверга двинуться не в состоянии. И вот почему: узнай все:

Я заложил и кольцо и зимнее пальто и все проиграл. За кольцо и пальто надо будет заплатить 50 франков, и я их выкуплю – (увидишь как). Но теперь не в том дело. Теперь три часа по полудни. Через полчаса я подам это письмо и пойду взять на почте твое, если есть (Утром толкался на почту – никого там нет, никто не сидит). Таким образом мое письмо пойдет завтра – или в 5 часов утра или в одиннадцать – не знаю. Но во всяком случае ты завтра его получишь. Но в [это] отели за все это время я задолжаю и выехать мне будет нельзя. И потому умоляю тебя Аня мой ангел-спаситель: Пришли мне чтоб расплатиться в отели 50 франков. Если в среду, утром рано или завтра во вторник вечером успеешь послать, то я получу в среду вечером и в Четверг, утром, или в 6-м часу вечера, буду у тебя.

Друг мой, не печалься что я разорил тебя, не мучайся за наше будущее. Я все, все поправлю!

Друг мой, я попрошу у Огарева[65] 300 франков до 15-го декабря. Во-первых он не Герцен[66], а во-вторых, хоть и тяжело мне это до мучительной боли, – я все таки не свяжу себя ничем нравственно. Я выговорю это, занимая, я благородно скажу ему. Наконец он поэт литератор, у него сердце есть, и кроме того сам он ко мне подходит и ищет во мне стало-быть уважает меня. Он не откажет мне на эти три недели.

В то же время напишу Каткову (который тоже не откажет) чтоб, в виде исключения прислал мне в декабре не 100 а 200 (а остальные 200 руб. по уговору, помесячно). 15 декабря мы Огареву заплатим 300 франков и у нас останется еще 380 франков.

Между тем из занятых теперь у Огарева 300 ф. мы заплатим: за пальто и кольцо – 50 ф. за твои платья 80 ф. За брилианты 150 ф.[67]. Итого 280 франков. Останется почти ничего, но зато останутся вещи. Без уплаты хозяйкам за одни брилианты и кольца можно прожить до получения денег. 15 Декабря можно опять выкупить и опять заложить и так будет продолжаться месяца три, а через три месяца я уже доставлю Каткову романа на три тысячи и уж наверно он [пошлет] пришлет тогда по моей просьбе, к твоим родинам[68], по крайней мере 300 ф. а [мож] еще через 2 месяца и еще 500.

Что же касается до трат на счет нашего будущего гостя и ангельчика, то я за это время, изобрету и достану деньги. Будем лезть из всех сил, сначала по маленьку, а потом поскорей и дело сделаем.

Аня, милая, ради бога не тревожься! Я теперь здоров, но каково мне будет сидеть до Четверга и ждать минуты, когда увидимся! Аня, я недостоин тебя, но прости мне за этот раз. Я еду с крепкой надеждой, и клянусь, обещаю тебе в будущем счастье. Люби только меня, так как и я тебя: бесконечно, вечно люблю. Не считай теперешних поступков моих за легкость и за маловесность моей любви. Бог видит как я сам наказан, и как я мучился. Но всего более мучаюсь за тебя. Боюсь что теперь ты будешь одна (до Четверга) тосковать, плакать, мучиться, не будешь беречь себя. Ангел мой святой, Аня, пойми что я серьезно говорю, что другая жизнь начинается; увидишь меня наконец на деле. Спасу и поправлю все. Прошлый раз я приезжал убитый, а теперь надежда в моем сердце, только одна мука – как дожить до Четверга! Прощай.

На поле 4 стр. приписано:

Мой ангел, до свидания, обнимаю и цалую тебя. О зачем, зачем я от тебя уехал! Цалую тебя твои руки и ноги твой вечно любящий

На 2 стр. приписано:

P. S. Деньги пошли так: Заверни 50 франковой билет (который достань у менялы) в письмо, вложи в конверт и прошли Saxon les Bains, poste restante, recommandé!

P. S. Но ради бога, не горюй, не печалься, как подумаю что ты заболеешь в эти дни – сердце кровью обольется! И я мог тебя оставить! Не знаю как и дожить до Четверга.

Не подумай, ради Христа, что я буду играть на эти 50 франков. О ради Христа не подумай! Сейчас к тебе

Я [пойду] потому приеду в шестом часу, (а не утром) что здесь, в этом проклятом отеле, никаким образом нельзя добиться, чтоб разбудили в четыре утра.

1868 г

18

Saxon les Bains.

Суббота, 4-го Апреля [1868 г.]

Милый мой ангел Нюта, я все проиграл, как приехал в полчаса все и проиграл. Ну что я скажу тебе теперь, моему ангелу божьему, которого я так мучаю. Прости Аня, я тебе жизнь отравил! И еще имея Соню!

Я снес кольцо; она кольцо взяла, но с большим отвращением и денег мне не дала, потому что говорит нет, а сказала притти за ответом в 7 часов. Теперь 6¼. Но говорит что больше 10 франков не даст. Просто за просто, по всему видно, она трусит и что ее скрутили, т. е. здешним начальством запрещают давать ей. Она даже проговорилась мне. Я буду умолять, чтобы она дала не 10, а 15 франков. Но не только с 15-ю а и с 20-ю франками (которых она наверно не даст! – мне уже нельзя теперь приехать. На отель надо все-таки положить хоть 17 франков, проезд, франков 8 и того 25 фр. А у меня – ничего, ровно ничего [ни одного], несколько сантимов.

Чтобы ни было Аня, а мне здесь невозможно оставаться. Выручи ангел-хранитель мой, (Ах ангел мой, я тебя бесконечно люблю, но мне суждено судьбой всех тех кого я люблю мучить!)

Пришли мне как можно больше денег. Не для игры (поклялся бы тебе, но не смею, потому что я тысячу раз тебе лгал). Вот счет самого худшего положения, хотя может быть и лучше, ноя беру самое худшее, потому что это вернее.

Если твои деньги придут после завтра утром, то в отеле надо считать дня за четыре

Ангел мой, пришли 100 фр. У тебя останется 20 или меньше, заложи что-нибудь. Только бы поскорее к тебе!

Играть не буду. Твои письма получал я прежде (с деньгами) утром (в последний раз до 9 часов) так что тотчас же успел и отправиться. Если получу теперь тоже утром, то мне будет время одуматься и я не пойду играть (игра начинается с 2-х часов).

– Я брал самое худшее. И потому я может быть наверно не истрачу 90 франков. Но если останется из присланных тобою ста за всеми расходами, даже сорок франков, то не пойду играть, а все привезу к тебе.

Слушай еще: в 7 часов эта гадина даст мне от 10 до 15 фр. Так как все равно мне ничего с этими деньгами нельзя будет сделать, а жить здесь для меня ужас, то я пойду их поставлю. Если только выиграю 10 франков, то завтра же утром, не дожидаясь твоего письма, отправлюсь к Вам, для письма же дам здесь, на почте свой адресс в Женеве, с тем, что когда, без меня, придет твое командированное[69] письмо и 100 фр., то чтоб немедленно мне переслали письмо в Женеву, по моему адрессу.

Вот шанс, по которому я может быть еще могу воротиться завтра. Но боже мой! какой слабый шанс!

Прости Аня, прости милая! Ведь я как ни гадок, как ни подл а ведь я люблю Вас обеих, тебя и Соню (вторую тебя) больше всего на свете. Я без вас обеих жить не могу.

Ради бога обо мне не грусти (клянусь тебе, что я [впри] бодрее смотрю, чем ты думаешь; а ты до того меня любишь, что наверно будешь обо мне грустить).

Не жалей этих ста франков Аня! С Майковскими[70] у нас все-таки 200 будет, а я как приеду, тотчас же исполню одно намерение: Ты знаешь, что я должен писать Каткову. Ну так я знаю чтó теперь напишу к нему! И будь уверена, что имею надежду. Я имел это в виду еще три дня назад.

Прости, прости меня Аня! Ноги твои цалую, прости своего [пус] беспутного. Соня-то, Соня-то, милая, ангел!

О не беспокойся обо мне! Но об тебе, об тебе как я буду беспокоиться. Что если 4 дня вместо одного!

Обнимаю, цалую вас обеих, бесконечно люблю, береги Соню, береги изо всех сил, хозяйке и всем скажи что получила письмо и что я может быть еще дни два не приеду!