Вязьмин. Детектив-призыватель

Глава 1

— Стёпин не падал с лестницы. Его держали за руки, пока ломали правую ногу. — Я положил лицензию частного детектива агентства «Верное дело» рядом с чашкой Виктора Уварова, гербовой стороной вверх, и прижал краем документа первый снимок из травмпункта. — А теперь вы расскажете, кто держал.

Уваров дёрнулся к фотографии и едва не опрокинул кофе. Тёмная капля перелетела через блюдце, попала на полированную столешницу; он растёр её большим пальцем, словно именно это пятно сейчас требовало всего его внимания. Телефон он сдвинул к краю стола экраном вниз. За его спиной высокое окно было заперто на зимний шпингалет, справа от меня потрескивал камин, а в пяти шагах за спиной вздрагивала от сквозняка дубовая дверь. Один выход, одно закрытое окно и человек за дверью, который уже дважды задел створку каблуком.

— Посмотрите на руки Стёпина. — Я развернул фотографию к хозяину кабинета. — Чистые. Человек, который летит по лестнице и пытается спасти лицо, оставляет кожу на перилах, забивает пыль под ногти, сдирает кожу хотя бы с одной кисти. У вашего инженера на обоих предплечьях, сразу над суставом, по четыре синяка. В правой голени — два перелома; между ними — ширина фаланги. Ступень не выбирает одну точку и не бьёт туда дважды. Это сделали чем-то тяжёлым, пока двое держали его лицом к полу.

Уваров наконец поднял глаза. За первым испугом уже собиралась злость: знакомая, хозяйская, уверенная, что любой вошедший в этот кабинет либо проситель, либо подчинённый. Он взял третий снимок — перила без единой свежей царапины — и перевернул рубашкой вверх.

— Он был пьян, упал сам, а теперь его сестра решила заработать на несчастном случае. Забирайте лицензию, Матвей Сергеевич, пока я не позвонил людям, которые объяснят вам разницу между расследованием и вымогательством.

— Позвоните. Заодно спросите у отдела кадров, зачем вы требовали при найме справку нарколога у человека, который пятнадцать лет не пьёт. — Я вытянул снимок из-под его руки и вернул к остальным. — Сестра Стёпина пришла ко мне после того, как брат очнулся и успел сказать: в среду он видел что-то в вашем гараже. Что именно, договорить не успел. Челюсть ему тоже сломали.

У окна мягко щёлкнула камера телефона. Валерия Светлова, мой партнёр по агентству, снимала открыто, не пряча ни аппарат, ни красную точку диктофона на экране. Её больше занимал поднос у кресла: два бокала, один с влажным отпечатком большого пальца, и серебряная запонка в форме подковы возле ножки. На манжетах Уварова блестела монограмма. Подкова принадлежала тому, кто ждал снаружи.

— Уберите телефон, Светлова, — велел Уваров, глядя только на меня.

— Тогда попросите вашего человека перестать подслушивать, — Лера присела, подняла запонку салфеткой и показала её в камеру. — Левый манжет, судя по царапине на застёжке. И мокрый: от серебра пахнет сырой штукатуркой. Говорите громче, Виктор Павлович, у меня памяти хватит на всех присутствующих.

Уваров машинально потрогал собственную запонку. Потом сомкнул обе руки вокруг чашки, спрятал их в фарфоровом тепле и заговорил уже тише:

— Скорую вызвал я. Ровно в семь утра. Соседи подтвердят и звонок, и то, что никакой драки ночью не слышали.

— Соседка из дома напротив подтвердит время, — сказал я. — А ваш охранник у ворот подтвердит, что в семь вас ещё не было на объекте. Он открыл вам в семь двадцать три и очень гордится точностью новых часов.

Фарфор скрипнул в руках Уварова. Он поставил чашку, промахнулся мимо блюдца и оставил на столе второй кофейный круг.

— Если Стёпина держали двое взрослых мужчин, он бы орал. Соседи услышали бы.

— Двое, — подхватил я раньше, чем он успел понять собственную оговорку. — Стёпин лежал лицом вниз и не видел ни одного. Про двоих я вам ещё не говорил, Виктор Палыч. Который из них сейчас ждёт за дверью?

Уваров открыл рот, но ответил не мне. Взгляд ушёл поверх моего плеча, и в нём на миг показалась такая просьба, какую хозяева обычно берегут для тех, кому платят за грязную работу.

— Косой.

Дверь распахнулась сразу. Человек с чуть съехавшим в сторону левым глазом шагнул в кабинет, будто всё это время держал ручку двери нажатой. На его левом манжете не хватало запонки. Ботинки промокли до щиколотки, хотя третий день стояла сухая погода: гараж Уварова окружал асфальт, зато утром под окнами Стёпина прорвало трубу, и вода ещё час текла по двору.

Косой увидел телефон в руке Леры и больше ни на кого не посмотрел. Два шага — и стол отрезал её от двери. Лера попятилась к окну, прижала аппарат к груди, а свободной рукой нашарила на подоконнике тяжёлое стеклянное пресс-папье.

— Уже поздно, — сказала она Косому и чуть повернула экран, показывая ползущую полосу загрузки. — Запись ушла.

Он сжал Лерин рукав выше кисти раньше, чем она успела поднять пресс-папье. На ткани проступили четыре вдавленные полосы, с обратной стороны — одна, глубже. Точно так держали Стёпина. Только сейчас передо мной была не фотография.

Я врезался Косому плечом в бок, отрывая его от Леры. Он качнулся, но не отпустил её; пришлось довернуть корпус и ударить предплечьем под локоть. Хват разжался. Лера выскользнула к двери, а Косой поймал меня за ворот, развернул вместе с собой и швырнул спиной к камину.

Край каминной полки вошёл под основание черепа. Кабинет вспыхнул белым, правая рука онемела от плеча до кисти, колени сложились. Вместе со мной из решётки высыпались угли; один провалился в ворс ковра, второй лёг на мой рукав и прожёг шерсть до кожи.

— Матвей! — Лера плеснула на меня водой из вазы, просунула руку под плечо и потащила прочь от огня. — Ноги ставь! Слышишь меня? Ставь ноги!

Я слышал. Ноги — нет. Каблуки волочились по паркету, цепляясь за край ковра, а от правого плеча вниз будто отрезали всё тело. Косой настиг нас у двери, оторвал Леру от меня и вытолкнул в приёмную. Она успела вцепиться в его мокрый манжет; ткань затрещала, на пол отлетела нитка, но Косой выбил её в коридор и захлопнул створку.

Ключ повернулся снаружи один раз, коротко и буднично. Косой запер внутри и меня, и Уварова. Запись уже ушла на сервер; живые свидетели ему больше не требовались.

Лера ударила пресс-папье в замок. Дубовая створка вздрогнула, из филёнки вылетела щепка. Второй удар смешался с её кашлем.

— Матвей, файлы дошли! Я вызвала пожарных, слышишь? Ползи к двери!

Огонь нашёл портьеру и одним рывком поднялся выше человеческого роста. Кабинет, ещё минуту назад просторный, сжался вокруг стола и кресла. Уваров вылез из-за него на четвереньках, дополз до окна и вцепился в шпингалет. Металл за зиму прикипел. Уваров рванул ещё раз, сорвал ногти и закричал — впервые за всё утро честно.

Я подтянулся к двери левой рукой. Полметра. Ещё рывок. Дыхание приходило короткими горячими глотками; ковёр лип к локтю расплавленным ворсом. С той стороны Лера снова ударила в замок и заорала моё имя.

Третий удар отозвался уже не в дубе — в камне под моими коленями.

— Барон Вязьмин! — рявкнул незнакомый голос. — Формулу до конца, или покиньте круг!

Я вдохнул дым, а в горло вошли горячий мел и озон. Вместо горящего ковра под локтем оказался начищенный паркет, расчерченный голубыми линиями; вместо Леры за дверью — сто с лишним людей на скамьях амфитеатра. Молодое сердце било в рёбра чаще, чем должно было моё. Правое плечо слушалось. Ноги держали. Только кожа выше кистей ещё хранила давление чужой хватки, а шея под воротником всё ещё ждала жара. Мел сухо скрипнул под сапогом и окончательно вытеснил треск огня.

Магистр Долгих поднял длинную указку и снова ударил металлическим наконечником возле моего сапога. От кругов по голубому огню дрогнула фамильная печать на запястье.

— Последняя попытка, барон. Комиссия ждёт.

Я выпустил несуществующий ковёр, выпрямился внутри мелового круга и услышал собственный голос — моложе прежнего на двадцать лет, но с той же привычкой не отдавать последнее слово чужому человеку:

— Именем крови и памяти рода — явись!

Печать обожгла запястье ледяным кольцом. Голубые линии рванулись к центру, встретились под моими сапогами, и над кругом хлопнул воздух. Что-то мохнатое, тяжёлое и до крайности недовольное собственной доставкой рухнуло сверху на паркет, перекатилось через плечо, снесло медный подсвечник и с разбега вскарабкалось мне на левый сапог.

Зверь оказался размером с хороший чемодан: серый, широкоспинный, с белыми полосами на морде и когтями, испачканными свежей землёй. Он пах лесной норой после дождя сильнее, чем весь экзаменационный зал пах мелом. Одним глазом зверь осмотрел комиссию, другим — меня, затем втянул носом воздух и выразительно поморщился.

— Это и есть великий наследник рода? — Хрипловатый голос прозвучал прямо в голове, с интонацией существа, которое разбудили ради чужой глупости. — Дайте другого.

Зверь фыркнул и отряхнулся, обдав мои сапоги мелом.

— Фыр? — попробовал я звук вслух.

— Это я плюнул.

— Поздно. Будешь Фыром.

Он задрал морду, будто выбирал между укусом и оскорблением, и остановился на третьем варианте:

— Тогда ты будешь Должником. От тебя пахнет чужими деньгами и пустым желудком.

Короткий толчок памяти молодого тела разложил зал по именам и ценам. Академия Магического Сыска. Выпускное испытание. Родовой Реестр Вязьминых, слабый настолько, что комиссия уже оставила в ведомости место под «отклонение». Без зачёта Лев Вязьмин не получит сыскную лицензию и право практики. До контрольной даты по займу под заложенную усадьбу — одиннадцать дней.

— Пустой желудок исправим после экзамена, — тихо ответил я барсуку.

— Мясным пирогом. Я не нанимался спасать великий род на каше.

Магистр Долгих следил за мной поверх раскрытой ведомости. Против имени «Лев Вязьмин» уже сохло аккуратное «отклонение», а после моего разговора с пустотой перо легло к бумаге снова.

— Потрудитесь прокомментировать результат родового призыва, барон.

— Род Вязьминых расширил список традиций. — Я присел рядом с Фыром, провёл рукой над его спиной и отдёрнул её прежде, чем он успел проверить добычу на вкус. Молодое колено хрустнуло под непривычным углом; тело напоминало о себе не болью, а избытком силы. — Отныне фамильяр выбирается по компетенции, а не по перьям.

— Компетенция, — возмутился Фыр. — Ты призвал меня в зал, где сто человек пахнут страхом, трое — чернилами, один мертвецом, а пирогом не пахнет никто.

Слово ударило раньше смысла.

— Кто пахнет мертвецом?

Фыр повернул голову к составной ширме за моей спиной, но ответить не успел. Из служебного прохода между её секциями вылетел тощий парень в форменном сюртуке, явно перешитом с чужого плеча. Он зацепил локтем ткань; за ширмой грохнул опрокинутый стул. В правом кулаке блеснул узкий серебристый футляр с гербом Академии.

— Держите его! — Ректор Игнашевич вскочил так резко, что кресло опрокинулось ему под ноги.

Двое конвойных бросились от стены наперерез. Парень метнулся между рядами, поскользнулся на вощёном паркете и на один удар сердца потерял равновесие. Этого хватило. Я поймал его выше кисти, второй рукой перехватил локоть и развернул спиной к себе, не позволяя рвануть к открытому окну.

— Не бейся, только хуже сделаешь. Вдохни и поставь обе ноги на пол.

— Я не крал! — Он ударил затылком мне в подбородок, дёрнулся всем телом и невольно раскрыл кулак, выставив футляр перед сотней свидетелей. — Мне велели отнести, я уже возвращал! Я не открывал его!

Один конвойный ухватил парня за свободную руку и потянул локоть вверх. Я перехватил конвойного за предплечье.

— Так вы получите вывих и испорченное показание. Держите плечо, не кисть.

— Кто вы такой, чтобы указывать конвою?

— Человек, который первым посмотрел на руки.

Я поднял кисти задержанного к свету. Кожа была гладкой и чистой: ни серебристого блеска индикаторной пыли, которая въедалась в каждого, кто лез в зарядное гнездо Ключа, ни ссадин от тугой защёлки. Зато на левом плече форменная ткань смялась четырьмя глубокими полосами, а с обратной стороны проступал отдельный тёмный след.

Пожар, кабинет Уварова, хватка Косого поверх Лериного рукава — всё это ещё жило в моих мышцах. Теперь память наконец отдала долг.

— Его долго держали за плечо, — сказал я. — Потом сунули уже закрытый футляр. Он не открывал гнездо сам.

Конвойный ослабил нажим, но руки не убрал. Фыр протиснулся между его сапогами, бесцеремонно боднул носом полу сюртука и втянул воздух так глубоко, что бока раздались.

— Дешёвое мыло, страх и чужой пот, — сообщил барсук. — Чужой злой. Этот больше пахнет голодом. И чем-то сладким из кармана.

— Там ничего нет! — парень попытался отодвинуться от морды.

— Имя, — я повернул его лицом к себе, не выпуская локтя. — Полностью и так, чтобы слышал ректор.

— Денис Леонтьев, первый курс. Пустите, пожалуйста. Я правда не крал.

— Денис, медленно достань всё из внутренних карманов. Сам. Никому не передавай, клади на пол перед собой.

Он полез за пазуху дрожащей рукой. Сначала достал билет на утренний трамвай, затем дешёвую карамель в прозрачной обёртке — Фыр оскорблённо отвернулся, — и наконец смятый тетрадный листок. На сгибе темнело пятно красного сургуча; такая же крошка зацепилась за нитку на правой манжете.

— Читай, — сказал я.

Денис развернул бумагу. Лист шуршал громче, чем шептались ближайшие ряды.

— «Отнеси футляр за дальнюю ширму, оставь на столике, никто не заметит. Долг по практике закрыт». Утром записка лежала в шкафчике вместе с деньгами. Я отнёс футляр, услышал за ширмой шум, испугался и забрал обратно. Я хотел вернуть, честное слово.

— Ярослав, боковой выход!

Высокий студент у крайнего ряда среагировал прежде, чем остальные поняли приказ. Перешагнул через скамью, оказался у створки и вцепился в латунную ручку. Кто-то с другой стороны нажал. Ярослав подался плечом, удержал дверь и посмотрел на меня через зал.

— Закрыто, Лев. Но там был человек.

— Не геройствуй. Стой сбоку от полотна и запоминай каждого, кто подойдёт.

Я передал локоть Дениса конвойному и повысил голос, обращаясь уже ко всему амфитеатру:

— Он назвал дальнюю ширму и столик до того, как мы увидели, что там спрятано. Значит, его привели сюда по готовому маршруту. Кожа чистая, футляр получен закрытым, на плече след удержания. Денис — свидетель, а не вор. Магистр Долгих, добавьте это к вашей ведомости. Компетенция действительно проверяется не только внутри круга.

Магистр оторвался от слова «отклонение». Перо повисло над бумагой; тяжёлая капля чернил вытянулась на кончике, но так и не упала.

За ширмой тонко вскрикнула женщина и сразу зажала себе рот. Зал ответил единым выдохом. Скамьи заскрипели, кто-то встал, кто-то ударил коленом по спинке впереди. Один студент машинально полез за телефоном и вытащил пустую руку: перед закрытым испытанием все аппараты сдали в номерные ячейки у входа. Камеры под потолком тоже молчали; возле рубильника горела красная табличка «ЗАПИСЬ ПРИОСТАНОВЛЕНА». Тот, кто спрятал тело, выбрал единственный час, когда сотня свидетелей не могла ничего снять.

Фыр прижал уши и оскалился на толпу.

— Все сидят, — рявкнул я раньше магистра. — Кто поднимется, затопчет следы.

— Никому не двигаться! — голос Долгих накрыл мой приказ и заставил дальние ряды замереть.

Я наклонился к конвойному, который всё ещё держал Дениса:

— Руки ему не вытирать, манжету не трогать. Держите отдельно от футляра.

И шагнул за ширму первым.

Аркадий Гурьев-Долгин, пятикурсник факультета менталистики, полусидел в узком простенке между батареей и сложенной секцией. Ноги вытянуты, затылок упирается в стену, веки приоткрыты; по роговице уже расползлась сухая муть. Пальцы правой руки обожжены до тёмной корки, будто он пытался удержать сорванный призыв. На белой манжете лежал серый налёт с пола, а на коленях налёта не было. Аркадия тащили за плечи, потом усадили здесь уже мёртвым.

Женщина, которая нашла тело, стояла у стены, прижимая кулак ко рту. В другой руке она держала поднос с экзаменационными жетонами; два жетона упали и продолжали покачиваться на ребре возле её туфли.

— Отойдите по собственным следам, — попросил я. — Медленно. Не наступайте на серую полосу.

— Он… он жив?

Я видел ответ на её лице и не стал добивать ложной надеждой. Фыр обошёл тело по дуге, втягивая запах у пола, затем остановился у правого рукава и чихнул.

— Умер не здесь, — сказал он мне в голову. — Кровь старая. От ткани идёт чужой холод, в ногах уже теряется.

— Насколько старая?

Барсук повернул ко мне полосатую морду.

— Я умею копать землю и чувствовать кровь. Если тебе нужны часы, призови часы.

— Не подсказывай Реестру, он и без того впечатлительный.

Я присел, чтобы рассмотреть две параллельные борозды на сером налёте. Под подошвой влажно скрипнуло. Край полосы расплылся на добрых полшага.

Собственная ошибка ударила горячее чужого замечания. Я поднялся, оставив ногу точно там, где она стояла, и сказал прежде, чем кто-нибудь успел увидеть сам:

— Я наступил в след волочения. Правый край у ширмы, длина смазанного участка — половина моего шага. Сначала сфотографируйте подошву и место, потом я отойду.

— Уже распоряжаетесь следствием, барон? — спросила декан Смольцева из-за моего плеча.

Она появилась бесшумно и остановилась за границей серого налёта, на расстоянии, с которого можно было рассмотреть тело и сохранить чистыми носки туфель. Чёрное платье сидело на ней без складки, волосы оставались уложены так, будто крик за ширмой прервал скучную лекцию, а не выпускной экзамен. Смольцева ни разу не спросила, жив ли Аркадий. Зато взгляд сразу нашёл мой сапог в испорченном следе.

— Сохраняю то, что через час понадобится настоящему следователю, — ответил я. — Если Академия предпочитает, могу отойти сейчас и позволить сотне студентов пройти здесь следом.

— Вы уже прошли. Собственным сапогом, если я верно вижу.

— Верно. Поэтому вы услышали об этом от меня раньше, чем спросили. Ошибка меняет один след. Умолчание портит всё дело.

Смольцева перевела взгляд на мои руки, на меловую пыль у локтя, на Фыра у тела. В её лице ничего не дрогнуло, зато голос стал мягче — именно настолько, чтобы ближайшие люди прислушались.

— Дерзко для человека с непогашенным долгом перед покойным.

Глава 2

Обвинение ударило точно: молодая память отозвалась кислым стыдом. Аркадий давал Льву деньги на дополнительные занятия по призыву; весь курс видел, как последний Вязьмин собирал рубли на родового ворона. Смольцева не искала эту связь после крика. Она принесла обвинение с собой готовым.

— Долг погашен две недели назад вместе с процентами. Расписка лежит в моей комнате. Магистр Тропинин видел расчёт и подтвердит, почему испытание назначили на сегодня: слабый Реестр иногда держит вызов дольше обычного. Задержка экзамена объясняется магией рода, а не удобным временем для убийства кредитора.

— Это подтвердит следствие, если расписка существует.

— Пусть подтверждает быстро. До его приезда я буду полезен, а удобным подозреваемым успею побыть после.

Седой магистр Тропинин уже пробирался к ширме между застывшими студентами. Увидев лицо Аркадия, он замедлил шаг, будто ещё мог отложить последнюю секунду незнания. Потом опустился на колено, посветил в зрачок карманным фонариком и выпрямился с трудом, дважды задев оправу прежде, чем поправил очки.

— Аркадий, — произнёс он одними губами. — Пятый курс. Менталистика. Я видел расчёт Вязьмина. Гурьев получил всё до последнего рубля.

Смольцева приняла подтверждение коротким наклоном головы, будто услышала не неудобный факт, а ожидаемую формальность.

— Лидия Павловна, — я обратился к ассистентке, которая всё ещё прижимала к груди коробку с бланками. — Перчатки, бумажные пакеты и телефон с камерой. Футляр, записку и билет Дениса упакуйте отдельно. Не в пластик: конденсат съест то, что осталось на бумаге. След от моего сапога снимите до того, как я сдвинусь.

Лидия посмотрела на декана. Смольцева выдержала паузу достаточно долгую, чтобы все заметили, кто здесь решает, и кивнула.

Ассистентка поставила коробку, достала из нижнего ящика пакеты и натянула перчатки. Руки у неё дрожали, бумажный клапан дважды выскользнул из ладоней. Тропинин молча взял у неё телефон и присел к следу. Он не хвалил меня и не спорил; просто снял сапог рядом с серой полосой с трёх углов, и это подтверждение весило больше слов.

За нашими спинами Денис повторял конвойному одно и то же:

— Я лица не видел. Только край сапога из-за складки. Подумал, кто-то из комиссии сидит. Я поэтому и не полез туда.

— Удобное уточнение, — заметила Смольцева, не оборачиваясь к нему.

— Проверяемое, — сказал я. — Зарядное гнездо Ключа пишет резервную копию каждые пятнадцать минут. Поднимите время, когда футляр вынули из зарядки, и сравните с входом Дениса в зал.

Лидия Павловна подняла голову от пакета.

— Основной журнал могли стереть.

Она осеклась под взглядом декана, но сказанное уже услышали и я, и ректор, и ближайшие студенты.

— Основной могли, резервную копию — нет, — закончил я за неё. — Спасибо, Лидия Павловна. Теперь у следствия есть первая твёрдая точка времени.

Ассистентка порозовела, затем расправила бумажный пакет, положила рядом телефон и сама включила диктофон. Назвала дату, время, зал, имена присутствующих и каждое из трёх изымаемых доказательств. На третьем пункте голос перестал дрожать.

Ректор Игнашевич выбрался из-за опрокинутого кресла. Его высокий воротник съехал набок, но поправлять одежду при мёртвом студенте он не решился и от этого выглядел человеком, которого собственная должность застала врасплох.

— Экзамен переносится, — объявил он, сначала комиссии, потом уже залу. — Городская следственная группа и медики вызваны. Выпускников выводить по рядам, каждого фиксировать поимённо. Барон Вязьмин…

— Прежде чем вы назовёте мой статус, разрешите закончить с его. — Я указал на Дениса. — Он получил закрытый футляр: ладони чистые, на плече чужой хват. Аркадий умер в другом месте, а человек за ширмой направил первокурсника прямо к телу. Кто сейчас назовёт Дениса убийцей, тот поможет настоящему убийце закрыть подставу.

Слова дошли до дальнего ряда не сразу. Шёпот прокатился сверху вниз, несколько человек привстали, чтобы увидеть Дениса. Конвойный посмотрел на его тонкую шею, на слишком широкий форменный воротник и переставил ладонь с заломанного локтя на плечо. Держать не перестал, но причинять боль больше не пытался.

— Какая предусмотрительность, барон, — Смольцева подошла к краю ширмы. — Вы будто заранее готовились защищать простолюдина от Академии.

— Подставы одинаково устроены при любом титуле. Сперва выбирают того, кому никто не поверит, потом торопят остальных произнести приговор вслух. В прошлый раз выбрали инженера. Сегодня — голодного первокурсника.

Она задержала взгляд на моём лице, словно услышала в последней фразе больше, чем мог знать Лев Вязьмин.

— Вы торгуетесь над телом мёртвого студента?

— Над телом не торгуются. — Я посмотрел на обожжённые пальцы Аркадия. — Работу делают так, чтобы следующего тела не появилось. Счёт выставляют живым, если они сами приходят за помощью.

В первом ряду кто-то негромко сказал: «Правильно». Смольцева услышала. Лицо осталось спокойным, но рука на краю ширмы сжалась сильнее и смяла ткань, которой она до этого не касалась.

У боковой двери поднялся шум. Ярослав Оболенский передал ручку конвойному и направился ко мне с решительностью человека, привыкшего, что перед его фамилией двери открываются сами.

— Лев, что здесь происходит? Я поговорю с ректором.

— Происходит убийство. Останься у двери и смотри, кто пытается выйти.

Ярослав стянул одну перчатку и протянул руку, собираясь взять меня за плечо.

— Я княжеского рода. Меня никто не посмеет обвинить в давлении. Пойдём, пока они не сделали из тебя удобного покойнику должника.

— Именно поэтому ты останешься там. — Я понизил голос, но в замершем зале всё равно слышали каждое слово. — Завтра напишут, что дом Оболенских давил на комиссию ради нищего барона. Убийство превратится в войну родов, а следы утонут в чужой гордости. Мне нужен свидетель у выхода, Ярослав, а не князь над ректором.

— Межродовой конфликт, — сквозь зубы поправил он.

Рука всё ещё была протянута. Он мог увести меня одним словом, мог публично встать рядом — и сделать хуже именно потому, что хотел помочь. Ярослав понял это не сразу. Потом снова натянул перчатку, расправляя каждый палец до идеальной складки.