Время перерождения

д) Собеседование в шараге

Войдя в железную дверь тёмно-бордового цвета, я оказываюсь в не слишком просторном вестибюле, перегороженном посередине допотопным карусельным турникетом – так называемой «вертушкой» – и будкой с охранником. Дедок в будке тихонько дремлет, свесив подбородок на грудь. Справа от меня простая деревянная дверь, из-за неё доносится шум воды и запах туалета. Слева точно такая же дверь с табличкой «Отдел кадров». Я стучусь и захожу. В крошечной прихожей сидит за обычным офисным столом белокурая девушка лет двадцати и что-то печатает на компьютере. Понятно, секретутка. У неё приятное лицо с остреньким носиком и выразительными глазами. Когда она, не ожидавшая никаких посетителей, поднимает на меня удивлённый взгляд, то становится похожа на галчонка, который в мультфильме про Простоквашино кричал «Кто там?».

– Вы по какому вопросу? – спрашивает секретутка удивительно нежным и мелодичным голосом, какой я мог бы слушать бесконечно.

Мне становится немного обидно. Везде берут секретаршами либо ушлых, но уродливых мымр, либо смазливеньких куколок-дурочек. Похоже шарага не исключение… Этот поспешный вывод, к счастью, окажется весьма далёк от истины, но пока я этого не знаю и растягиваю губы в дежурной улыбке.

– Здрасьте. Говорят, у вас освободилась вакансия айтишника? Мне товарищ дал ссылку, нашёл где-то в интернете…

При необходимости я умею врать и не краснеть. Хорошо подвешенный язык – обязательный атрибут сталкера Мета-игры. Необходимый защитный механизм в условиях, когда само мироздание против тебя. Я ещё в детстве заметил: когда говоришь правду, рожа сама собой расплывается в довольной ухмылке от осознания собственной честности, но все почему-то воспринимают твои слова как ложь, и наоборот, когда врёшь с непроницаемым покер-фейсом, ожидая от взрослых неминуемой нахлобучки, все почему-то тебе верят.

В ответ на мою улыбку галчонок тоже улыбается и от этого её миловидное личико делается по-настоящему красивым.

– Конечно, – щебечет галчонок ангельским голоском, – сейчас сообщу Виктор Палычу.

Она снимает трубку и набирает внутренний номер, а у меня внутри срабатывает генератор прозвищ. Виктор Палыч… Палыч… Палыч-Копалыч.

Галчонок показывает, что я могу пройти в кабинет. Я вхожу и вижу ещё один стол, посолиднее, и шкафы вдоль стен, заставленные толстыми папками. За столом восседает мужчина, похожий на Тиграна Кеосаяна. В волосах седые пряди, на крючковатом носу очки.

– Проходите, – приглашает он меня и указывает на стул перед собой. – Значит вы соискатель? Хотите айтишником работать?

Я киваю.

– Раньше где работали? Опыт есть? Трудовая книжка? Военный билет?

Я мысленно чертыхаюсь в адрес Братка и Куратора. Вакансию мне обеспечили, а про самое главное забыли. И ладно Браток – подобные ему сроду нигде официально не работают, – но Куратор-то мог бы сообразить! Я же знать не знаю, есть ли у меня трудовая книжка и военный билет. Просто не помню. Но поскольку я сталкер, то без труда выкручиваюсь.

– Раньше я работал в основном в мелких фирмочках, по паспорту, внештатным сотрудником, – говорю я. – Трудовой книжки пока не имею. А военный билет не взял, в следующий раз принесу.

– Это ничего, – утешает меня Копалыч. – И то верно, в другой раз принесёте. Только, пожалуйста, не забудьте, у нас с этим строго. А трудовую книжку мы вам новую выпишем, делов-то!

Я продолжаю:

– Навыками обладаю самыми разносторонними. Программирую на нескольких языках и вообще с любой офисной техникой на «ты».

Когда что-то идёт не по плану, люди волнуются, организм выбрасывает в кровь дополнительные дозы адреналина, отчего учащается сердцебиение, руки мелко дрожат и мысли путаются. Но я под таблеткой, я не волнуюсь, у меня ничего не дрожит и не путается. Я должен получить эту проклятую работу, чтобы Браток позаботился о Марчелле, а Куратор забыл про педофильские фото.

Интуиция сталкера подсказывает, что от меня хотят услышать другие люди, и это позволяет находить и произносить нужные слова. Если Мета-игра действительно похожа на компьютерную игру, наличие интуиции может означать, что я уже проходил этот уровень и облажался, после чего где-то в подсознании сохранились остаточные воспоминания о прошлых прохождениях. Я просто повторяю фразы, которые уже неоднократно произносил.

Несколько минут я выпендриваюсь, строю из себя крутого и бывалого парня, заваливаю Копалыча специальными терминами и хакерским слэнгом. Кадровик ухмыляется и кивает, как будто ему всё понятно.

– Сможешь наладить? – показывает он на пожелтевший от времени системный блок, сиротливо примостившийся в углу, рядом с цветочным горшком, в котором растёт нечто, похожее на большой лопух с продолговатыми листьями.

Ага, проверка на профпригодность! Вдвоём с Копалычем мы ставим блок на стол и подключаем к кинескопному монитору, пылящемуся в другом углу. Не будь я под таблеткой, у меня отвисла бы челюсть – на компе стоит давно забытая девяносто восьмая Винда.

– Привыкай, – говорит Копалыч, резко переходя на «ты». – У нас полно такой техники. Почти весь софт, используемый в производстве, совместим лишь со старой Виндой. Обновлений не существует в принципе, даже на семёрке ничего работать не будет, не говоря уже про десятку.

– Наймите программиста, – предлагаю я, – пусть пропатчит.

Копалыч таращится на меня сквозь очки.

– Знаешь, сколько это стоит? У нас таких денег нет.

Синий экран смерти намекает на неполадки в железе. Я снимаю крышку с системного блока и сразу нахожу неисправность – оперативка неплотно закреплена в слоте. Закрепляю, перезагружаюсь, всё работает. Если с такого рода «неисправностями» мне придётся иметь дело, работёнка действительно непыльная.

– А как вам такая идея? – говорю я. – Закупите современные мощные компьютеры и поставьте на каждый виртуальную машину, а уже на неё старую Винду и весь ваш олдскульный софт. Неужели прошлый айтишник вам не подсказал? Шагайте в ногу со временем и избавьтесь от допотопного хлама.

Копалыч внимательно смотрит на меня и достаёт из стола чистый лист бумаги.

– Пиши заявление. Берём тебя на двухмесячный испытательный срок.

Стало быть, проверка пройдена. Пока я пишу, Копалыч звонит куда-то и докладывает обо мне.

– Образование у тебя какое?

Будто я знаю…

– Высшее. – Снова приходится врать. – Плюс регулярные курсы повышения квалификации. У меня сейчас с собой ничего нет, я на съёмной хате живу, все документы остались у родителей.

– Ничего, – говорит Копалыч, – потом принесёшь, когда будем тебя насовсем оформлять. И военный билет не забудь.

Меня восхищает его безграничная вера в то, что я непременно свяжу свою жизнь с шарагой. Нет уж, разнюхаю, что хотят Браток с Куратором и сразу отсюда слиняю.

– Теперь тебе следует навестить первый отдел, – говорит Копалыч, забирая моё заявление. – Объект у нас закрытый, режимный, секретный, с повышенными мерами безопасности. Без профилактического собеседования в первом отделе не обойтись, ты уж извини. Иришка тебя проводит.

Уж не сонного ли дедульку-вахтёра Копалыч называет повышенной мерой безопасности? Ему ж по кумполу дай, вот и вся безопасность… На ум приходят слова Братка и Куратора о провале нескольких попыток силового захвата шараги и я мысленно ругаю себя. Старикашка-вахтёр – это всего лишь фасад, оценивать надо не его, а изнанку. В этом и заключается моё задание – изучить изнанку шараги.

– Пошли! – зовёт меня галчонок, заглядывая в кабинет. Пока она сидела за столом, мне была видна лишь верхняя её половина, теперь я вижу всю секретутку целиком и мне сразу бросается в глаза неслабая диспропорция между верхом и низом. Выше пояса Иришка безупречна. Белоснежная блузка подчёркивает не изнурённую диетами талию и пышную грудь четвёртого, а то и пятого размера. А вот снизу… Ниже пояса все объёмы чрезмерны и избыточны, вдобавок втиснуты в джинсы, что лишь подчёркивает общую несуразность. Мне становится жаль галчонка. А ещё я понимаю, что Копалычу по вкусу мясистые окорока.

– Дядь Миш! – кричит Иришка сонному старичку, когда мы выходим из отдела кадров. – Нам в первый отдел!

Я знаю, что в большинстве офисов турникеты открываются прикладыванием электронного пропуска, как в метро. В НПО «Сигнал» не так. Чтобы разблокировать вертушку и пропустить человека, дядя Миша нажимает специальную педаль в полу. Не кнопку – педаль! Идя через проходную, сотрудники предприятий обычно предъявляют пропуск, в шараге опять всё по-другому. Пропуска всех сотрудников изначально находятся в будке и пределов шараги не покидают никогда. Считается, что так их не смогут подделать гипотетические засланцы. Подходя к будке, сотрудник называет номер своего пропуска, допустим, Ж-133. Дядя Миша достаёт его из ячейки и сличает фейс сотрудника с фотографией. Кроме того, на пропуске отмечено, когда ты должен приходить на работу и когда уходить. Идёшь не вовремя, получаешь втык. Дядя Миша выдаёт сотруднику пропуск и тот держит его у себя весь день, а в конце рабочей смены возвращает вахтёру. Если пропуск пересекает косая черта, это даёт владельцу дополнительные преимущества. Полосы бывают разных цветов. Одна позволяет ходить через проходную в любое время, другая открывает доступ к секретным отделам, третья позволяет заезжать на территорию предприятия на личном автотранспорте и так далее. Всех тонкостей и нюансов я за неделю так и не узнал, но поверьте, их много.

По ту сторону вертушки моё внимание сразу же привлекают странные выпуклые штуки, торчащие из стен. Каждая размером со стиральный тазик обсидианово-чёрного цвета, издаёт низкое гудение, которое почему-то не воспринимается как шум, наоборот, оно убаюкивает. Не из-за этих ли штук дядя Миша постоянно клюёт носом? Я никогда не был в режимных секретных шарагах, но что-то мне подсказывает, что подобных штук здесь быть не должно. Их нигде быть не должно. Что это вообще такое?

– Подожди здесь, – говорит галчонок, не проходя вместе со мной через вертушку. – Сейчас за тобой придут.

Глазея на гудящие штуки и стараясь понять, для чего они могут понадобиться, я не замечаю двух типов, подкравшихся сзади. Под таблетками я иногда торможу, особенно в задумчивом состоянии, как тогда, при встрече с Братком на Кузнецком Мосту. Один из типов ломает у меня под носом стеклянную ампулу и я уже второй раз за день просыпаюсь в неестественных условиях. Вас когда-нибудь вырубали под таблетками? Если нет, лучше не пробуйте. Мозги натурально превращаются в густой кисель и мысли в них такие же тягучие, вязкие, ленивые.

Я полулежу в кресле, похожем на зубоврачебное, совершенно голый, как утром в ванне. Мои конечности крепко пристёгнуты ремнями, а кожа облеплена датчиками и электродами – все самые чувствительные места, включая и мужское хозяйство. Верхнюю часть головы охватывает что-то, похожее на шапку из проволоки и тонких металлических полос. Ремни затянуты крепко, не дают мне пошевелиться. Я пытаюсь скосить глаза и замечаю, что провода от электродов, датчиков и металлической шапки тянутся к стойке с приборами, за которыми сидит лицо кавказской национальности в белом халате. Глубоко посаженные глаза субъекта прячутся под нависшим лбом и кустистыми бровями, придавая ему облик карикатурного злодея.

К креслу подходит рослый крепыш с широкими ладонями, одетый в потёртый камуфляж. Не иначе бывший военный, о чём свидетельствует стрижка бобриком. Его мясистый нос покрыт узором из красных прожилок – результат пристрастия к зелёному змию. Через мгновение к нему присоединяется плюгавенький человечек в невзрачном сером костюме. Этот похож на отставного партийного инструктора. В целом троица выглядит неприятно и зловеще.

– Меня зовут Сан Саныч, – представляется плюгавый инструктор тихим вкрадчивым голосом. – Я возглавляю первый отдел НПО «Сигнал». Добро пожаловать на вторую и самую главную фазу собеседования. Это мои коллеги, – он показывает на носатого, – Борис Вячеславович, начальник охраны предприятия. А там, – он кивает в сторону кавказца, – Гиви Ираклиевич, главврач нашей санчасти. Он здесь на тот случай, если в ходе собеседования вам вдруг поплохеет.

Я сомневаюсь, что под таблетками мне поплохеет, наоборот, мне сейчас очень хорошо. Таблетки и то, чем меня вырубили, смешались в причудливый коктейль, от которого я словно плыву в вязком киселе и тот приятно обволакивает всё моё естество. Мне неохота сообщать об этом злодейской троице, вдруг они выберут для собеседование другое время и заставят проходить через голое унижение ещё раз. Вместо этого я активирую генератор прозвищ, после чего Гиви Ираклиевич становится «Геракловичем», Борис Вячеславович «Брячиславовичем», а Сан Саныч – как главный инициатор всего безобразия – «Ссаным Санычем».

Гераклович следит за приборами, остальные двое склоняются надо мной.

– Мы будем задавать вам вопросы, – говорит Ссаный Саныч, – на которые вы должны отвечать максимально честно и искренне. За ложь и недомолвки будете получать анти-поощрение. Вот такое.

Он делает знак Геракловичу и тот пропускает сквозь меня разряд тока. Не сильный, но достаточный, чтобы вызвать неприятные ощущения в мужском хозяйстве. Не плавай я в вязком киселе, мне было бы куда больнее.

Даже моему заторможенному рассудку ясно, что кричать бесполезно, меня никто не услышит. Мы, судя по всему, находимся в каком-то глубоком подвале, типа каземата. Оштукатуренные стены, низкие сводчатые потолки, плохое освещение. Раз снаружи сюда не проникает ни звука, значит и отсюда наружу не проникнет. Идеальная шумоизоляция. Именно в таких подвалах гестапо, инквизиция, опричники и кровавая гэбня истязали людей. Меня, судя по всему, ждёт нечто подобное, лукаво обозначенное «второй фазой собеседования».

– Считайте это кресло чем-то вроде детектора лжи, – говорит Брячиславович. – Датчики считывают ваш пульс, частоту дыхания и сердечных сокращений, интенсивность потоотделения, температуру, кровяное давление, электролитический потенциал и множество других параметров, включая биоритмы мозга. Когда мы говорим правду и когда мы лжём, эти параметры заметно разнятся.

Не очень-то напуганный инквизиторами, я интересуюсь:

– Неужели все соискатели проходят подобное собеседование? А если бы, к примеру, на моём месте оказалась девушка, вы бы её так же раздели и били током?

– Пока вы были в отключке, мы вкололи вам сыворотку правды, – стращает меня Брячиславович, игнорируя мои вопросы. Бедняга ещё не знает, что пока я плаваю в кисельной трясине, никакая сыворотка на меня не подействует. Вот если б я не был под таблеткой…

Первым начинает допрос-собеседование Ссаный Саныч. Поначалу его вопросы выглядят логичными и разумными. Инквизитора интересует моё настоящее имя, возраст и адрес, моё семейное положение, наличие жены и детей, имена и краткие биографии родителей, моя собственная краткая биография. Между его вопросами то и дело вклинивается Брячиславович и постепенно градус терминальности нарастает. Бывшего военного интересует: состою ли я в экстремистских молодёжных организациях? В легальных или нелегальных партиях и общественных движениях? Являюсь ли иноагентом? Что думаю о власти? Как отношусь к религии? Каковы мои политические взгляды? Принадлежу ли к какой-нибудь секте? Что думаю о духовных скрепах и национальных традициях? Исповедую ли сатанизм или иные деструктивные культы? Какова моя сексуальная ориентация? Выступаю ли я против абортов? Считаю ли ЛГБТК+ сборищем извращенцев? Расист ли я? Действительно ли важны жизни чёрных? Называю ли представителей нацменьшинств хачами и чучмеками? Виноваты ли во всём евреи? Нормально ли использовать во время половых актов кал и мочу? Какие ассоциации возникают у меня при упоминании следующих имён: Гитлер, Пол Пот, Усама бен Ладен, Пиночет, Саддам Хуссейн, Муамар Каддафи, Андреас Брейвик, Марцинкевич-Тесак? Как отношусь к Pussy Riot, FEMEN и крестоповалу? Считаю ли допустимым осквернение святынь? Одобряю ли публичное обнажение интимных мест? Какое устройство мира мне больше по душе – буржуазное или социалистическое? Контактирую ли с криминалом? Согласен ли с мораторием на смертную казнь? С какого возраста людям уместно сношаться? Верю ли я в эволюцию? Какую порнуху предпочитаю смотреть? Имею ли контакты с иностранной разведкой? Страдаю ли непроизвольным мочеиспусканием и дефекацией? Ласкал ли когда-нибудь орально половые органы животных? Совокуплялся ли с ними? Пробовал ли когда-нибудь совать себе в задний проход посторонние предметы?

Я понимаю, что эти вопросы призваны сбить меня с толку, заставить растеряться, испугаться и стать послушной овечкой. На самом деле их намного больше, я озвучиваю лишь самые приличные, потому что иногда Брячиславовича заносит в такие физиологические и психологические экстремумы, какие у меня язык не поворачивается повторить. Войдя в раж, этот человек нависает надо мной и орёт прямо в лицо:

– Признавайся, на кого ты работаешь? Кто тебя подослал? Учти, мы всё знаем! Лучше сам скажи, не то мы тебе такое устроим! – Изо рта у него воняет хуже, чем из кошачьего туалета. – Что тебе посулили в награду? За сколько продался? Каков твой позывной? За что привлекался к уголовной ответственности? Как тебя взяли на крючок ЦРУ и Ми-6? Как часто выходишь на связь с заокеанскими хозяевами? Что делал в таком-то посольстве в такое-то время, с кем встречался, кому и что передал? Почему на твой счёт регулярно поступает десять тысяч долларов через оффшор на Кайманах? За что сидит твой друг Жорик и как вы с ним познакомились?

Происходящее напоминает сцену из дешёвого пропагандистского фильма и эти мысли постоянно отвлекают моё и без того заторможенное сознание. Гераклович безжалостно подгоняет меня анти-поощрениями. Я что-то вяло лепечу, словно аутист, да вдобавок контуженный. Впору требовать от Братка и Куратора прибавку к гонорару за такие издевательства.

Мои палачи то и дело поглядывают на главврача, но тот всякий раз отрицательно качает головой – приборы не показывают наличия в моих ответах лжи, испуга или вероломства. На самом деле приборы вообще ничего не показывают, кроме кисельной трясины, которая на шкалах и графиках совпадает с честностью, искренностью и добрыми намерениями. Совпадает не по смыслу, а по частоте сердечных сокращений, электролитному балансу, степени потоотделения, темпетаруре, кровяному давлению и биоритмам мозга. Как и ожидалось, все детекторы лжи – сплошное фуфло и надувательство. Обмануть их не сумеет только ленивый. Гераклович просто никогда не имел дела со сталкером под таблеткой. Второй этап собеседования рассчитан исключительно на дрожащего обывателя-нэпса, готового обделаться от малейшего окрика и слить на самого себя весь компромат.