Семь ран Христовых на теле кармелитки

Глава IV

в которой рассказывается о том, как Тереза упала в обморок и неожиданно для себя стала невестой

Поднявшееся достаточно высоко солнце превратило низину у моста в римские бани: за счёт тяжелой влажности воздуха духота в карете казалась нестерпимой. Спутницы Терезы постоянно обмахивались веерами, отчего потоки воздуха нагревались ещё больше.

Тереза переживала. Она не находила себе места. Ей казалось, что все сговорились и делают всё специально медленно, чтобы позлить её. Кучер нехотя искал плотника, плотник долго собирался, затем начал пилить, но отпилил меньше, чем нужно было, и ту же балку принялся пилить по второму разу.

Кучер, уставший от наставлений, отпряг лошадей и отправился поить их к реке.

Судя по тому, что его не было битый час, он явно не собирался попадаться на глаза хозяйке. Если плотник закончит свою работу, то они потеряют время, пока будут запрягать лошадей. Лучше, чтобы лошади стояли наготове.

Тереза даже пыталась успокоиться в молитве, но суетливость и хаотичность мыслей не позволили ей сосредоточиться.

«Это всё дьявол, — думала монахиня. — Сейчас он силён, а я слаба. Придётся согласиться с порядком вещей, изменить который не в моей власти».

Неожиданно у Терезы потемнело в глазах. Она качнулась, затем обмякла и потеряла сознание. Спутницы переполошились.

— Помогите! — закричала одна, высунувшись в окно. Вторая начала старательно смачивать водой из кувшина лоб и щёки упавшей в обморок.

Плотник, производивший равномерный шум тупой пилой, не обратил на крик никакого внимания.

— Помогите! — во второй раз крикнула девушка.

В этот момент перед каретой появился коренастый молодой человек с широким лицом и выступающими скулами. Карие глаза его блестели, смуглость кожи и сельский загар выдавали в нём простолюдина. Он отворил дверь кареты и, увидев Терезу без сознания, поднял её на руки и быстрым шагом отправился под мост, где осторожно опустил обмякшее тело на подстилку из соломы, служившей постелью всем, у кого не было денег на комнату в гостинице.

Спутницы Терезы оторопели, но после небольшой паузы заверещали, как стая перепуганных соек. Они так же, как и Тереза, дали обет не ступать на грешную землю, пока не доберутся до церкви Святой Марины, поэтому пребывали в неуверенности: следует ли бежать за похитителем, который унёс госпожу, или остаться на месте в карете, выполняя волю похищенной.

Под мостом было прохладно, утренняя жара ещё не дошла сюда, а воды реки, протекая под сводами, казались даже холодными.

Достав из соломы бутыль, сделанную из сушёной тыквы, юноша открыл пробку и поднёс сосуд девушке. Резкий запах вина, до этого долго хранившегося в бурдюке из свиной кожи и проданного по бросовой цене, привёл Терезу в чувство. Она глубоко вздохнула и открыла глаза.

Первыми её словами были:

— Мой Сеньор, мои ноги! Они не должны коснуться земли.

Юноша, не раздумывая, сел рядом с девушкой на солому и аккуратно переместил ноги Терезы себе на колени.

Непонятно, чего было больше во взгляде монахини, удивления или благодарности. Так или иначе, она продолжала сидеть, не предпринимая попыток изменить своё положение.

— Вам уже лучше? — спросил молодой человек. — Если Ваша честь захочет обратиться ко мне по имени, может называть меня Хесусом.

— Хесус, меня зовут Тереза, Тереза из Авилы. Как я оказалась здесь? — осматриваясь по сторонам, спросила девушка.

— Я отпустил всех своих слуг и пребывал в полном одиночестве в собственном дворце, как вдруг услышал крики о помощи. Выбежав наверх, я увидел, что одной прекрасной девушке стало плохо из-за того, что воздух в карете нагрелся сильнее, чем сковородки в преисподней. Я взял на себя смелость пригласить прекрасную незнакомку во дворец, где есть возможность насладиться приятной прохладой, исходящей от фонтана.

— Дворец? Фонтан? Где всё это? Я сплю?

— Смотрите, — отозвался Хесус, показывая сначала на своды моста, потом на реку. — Вот потолок дворца изящной архитектурной формы, построенный, кстати, ещё во времена кесаря Траяна, а это — центральный фонтан, вода в котором никогда не заканчивается.

— А слуги? — спросила Тереза, подозрительно поглядывая на охапки соломы, неравномерными кучками разбросанные вокруг.

— Слуг я отпустил. Они сегодня проснулись рано в надежде занять удобные места на паперти церкви Святой Марины, где ожидают снять богатую жатву в праздник нашей Девы Марии.

— Праздник Успения Богородицы? Я должна быть в церкви к началу службы!

— Колокол ещё не звонил. Я могу проводить Вас туда, моя госпожа.

— Я дала обет сделать первый шаг, ступив на паперть у церкви Святой Марины.

— Ничего сложного. Я донесу Вас до места, если мне будет дозволено сделать это.

— Нет, верните меня в карету. Мне уже лучше.

— Воля госпожи для меня закон.

— А почему вы сами не ушли к церкви, как остальные ваши… друзья… м-м-м… слуги?

— В Кордобе я остановился по пути. Я направлялся в Уэльву, чтобы сесть на корабль и отправиться в Западную Индию.

— У вас есть собственный корабль?

— Думаю, да. Корабль же сделан из дерева. Если я плотник, то всё дерево на корабле принадлежит мне, значит, корабль мой.

— Вы ещё и плотник? Несите меня быстрее к карете!

Хесус подхватил Терезу на руки, как пушинку, и, широко шагая, стал легко подниматься по склону.

— Вы так привычно несёте меня на руках, как будто делаете обычное дело. Достойная вас невеста оценила бы такие способности, — сказала Тереза и тут же пожалела о нечаянно вырвавшихся словах.

— А Вы и есть та невеста, которая достойна меня, просто я не успел вам об этом сообщить, — спокойно ответил Хесус и тут же, отвлёкшись от дороги, споткнулся и чуть не упал.

Тереза покраснела:

— Осторожнее, Хесус. Еще не получив согласие невесты на титул, Вы уже пытаетесь меня уронить вместе с моими достоинствами.

Теперь пришла очередь краснеть «жениху».

— Сестра! — воскликнули перепуганные монахини, когда увидели, как Хесус возвращает похищенную госпожу.

— Это второй плотник, вдвоём они быстрее справятся с работой. Эй, бездельник! — обратилась Тереза к рабочему.

— Я не бездельник, Ваша милость, меня зовут Пепито!

— Хорошо, Пепито, выдай этому парню инструмент, иначе ты будешь мучить деревяшку до второго пришествия.

Глава V

В музей Саламанки они попали перед самым закрытием. Посетителей не было. Зэ и Татьяна ходили по пустым залам, вполголоса обмениваясь впечатлениями от увиденного. Аудиогид на русском языке, приобретённый в кассе за дополнительную плату, при считывании QR-кода приятным женским голосом рассказывал об экспозиции.

Плакаты времен Гражданской войны содержали мощнейший энергетический импульс.

Красный зал потряс предметами, использовавшимися масонами в ритуальных действиях: чёрные плащи со сплошными капюшонами с вырезами для глаз, опознавательные символы…

Вдруг Татьяна замерла около пожелтевшего листка. Надпись на испанском и английском языках гласила, что перед посетителем музея находится оригинал Устава ордена тамплиеров, составленный Уго де Пейном.

— Зэ, тебе ничего не кажется странным? — спросила Татьяна, не отводя взгляд от пожелтевшего манускрипта.

— А что такое? — отозвался Зэ.

— Устав ордена тамплиеров, созданный его основателем, шампанским рыцарем Уго де Пейном, написан не на французском, а, судя по закорючкам, на одном из восточных языков.

— На арабском… устав написан на арабском, — с видом знатока сообщил Зэ.

— Но почему?

— А на каком языке писарь, к которому обратился рыцарь Уго де Пейн, должен был написать Устав для международной, скажем так, организации? На французском? Так французского языка тогда не было, был старофранцузский, распространённый, кстати, не везде, а только в Провансе. Испанского тоже ещё не было. Было кастильское наречие, одно из многих в провинции Гишпании, и, уж если на то пошло, не самое мелодичное. На мирандельском? Но язык трубадуров и литературной элиты раннего Средневековья не подходил для документа ордена бедных рыцарей, многие из которых и читать-то толком не умели. Арабский язык был средством общения, если вспомнить, что половина Европы была частью Арабского халифата и разговаривала, естественно, на арабском. Врачи, математики, архитекторы и астрологи учились по арабским трактатам. Купцы вели торговлю в Северной Африке и Ближнем Востоке, используя арабский в качестве языка межнационального общения. Даже евреи-менялы и ювелиры использовали арабские меры весов. Говоря о Реконкисте2, мы вспоминаем о всплеске христианского самосознания, о твёрдости испанских королей Арагона и Кастильи, но совершенно забываем о том, что люди пятьсот лет жили по арабским обычаям, то есть ходили в мечети, разговаривали и писали по-арабски. Женщины носили накидки, которые должны были скрывать лицо. Не паранджа, конечно, но что-то похожее. Затем эти предметы одежды трансформировались в мантильи и вуали. Богатые обустраивали свои дома с восточной роскошью: ковры, занавеси, тонкие ткани, золотая и серебряная посуда, источники воды в усадьбах и домашние фонтаны. Я далёк от мысли, что дворец визиря средней руки в Багдаде отличался по убранству от замка правителя в Севильи. Выдавливание чуждого арабского элемента произойдёт позже и не сразу. Даже после того, как арабов и евреев изгнали из Испании, традиции долгое время оставались на плаву, пока католическая церковь с ними окончательно не расправилась. Поэтому, как это парадоксально ни звучит, но Устав ордена рыцарей Христа, созданный для того, чтобы отобрать Святую землю у арабов, был написан на арабском языке.

— Забавно! А это что рядом за шкатулка? На табличке пометка: «Работа мастера шестнадцатого века. Серебро, слоновая кость, пенга». Пенга — это вроде нашей сосны… Изображена гора Кармель. Гора Кармель сейчас находится на территории Израиля, верно?

— Да, это нам напоминание о цели нашего путешествия. Как раз на горе Кармель и берёт свое духовное начало Орден кармелитов, который пыталась безуспешно реформировать Святая Тереза Авильская.

— Почему безуспешно?

— Потому что целиком реформировать Орден ей не удалось. Она смогла создать филиал, который стал жить по новому Уставу, оставив в покое тех кармелитов, которые не хотели расставаться со старыми порядками.

— А в чём была основная причина разногласий?

— В роскоши.

— Как в роскоши?

— Так. К шестнадцатому веку монастыри утопали в роскоши так же, как и дворцы испанских грандов. Комнаты монахов были устланы коврами и подушками, рясы расшивались золотом и жемчугами, а ели и пили слуги Божии из золотой и серебряной посуды. Тереза пыталась доказать, что в такой обстановке невозможно думать о Боге, а тем более общаться с ним. Как свидетельствуют современники, она в одночасье приказала убрать все предметы роскоши из комнат, придав им тот скромный вид, который мы можем созерцать сейчас в монашеских кельях: голые стены, кровать, распятие, свеча. А затем и вовсе ограничила выход монахинь за пределы монастырских стен.

Татьяна удивилась:

— Это же заточение. Его разве не использовали в качестве наказания?

— Нет. Задача у Терезы была другая — прекратить общение монахинь с внешним окружением, которое образом жизни и светскими замашками сбивало невест Христовых с правильного пути, а попутно покончить со сплетнями вокруг кармелиток. Выход любой монахини к подружкам за ворота означал бесконечные пересуды и перемывание косточек каждому персонажу внутри монастыря и вокруг него. В таких условиях заботиться о душе было невозможно, и Тереза самым решительным образом борется с женскими языками.

— А почему нельзя остаться с единомышленницами, отправив всех остальных на улицу?

— А что этой толпе делать на улице? На улицах средневековой Испании они находиться не могли. Традиция не допускала исключений. Девочка была под присмотром родителей, а повзрослев становилась женой или монахиней. Собственно говоря, тем, кого не брали замуж, дорога была только одна — в монастырь. Других занятий для женщин не имелось.

Глава VI

в которой рассказывается о том, как Хесус обзавёлся пятью мараведи, падре Альфонсо — новым звонарём, а епископ Кордобы — босоногими постоялицами

Хесус уже было направился привычной дорогой к таверне дядюшки Кривоглаза, у которого замечательно поужинал накануне, как к нему подошёл маленький пузатый человек в рясе священника.

— Сын мой, — хорошо поставленным голосом обратился он к Хесусу, — способен ли ты во Славу Божью поднять и опустить правое колено?

Хесус остановился и, повинуясь приказу, поднял правое колено.

— Прекрасно! — продолжил маленький человек. — А способен ли ты поднять левое колено?

Хесус проделал то же самое с другим коленом.

— Великолепно! — разразился похвалой священник, как будто Хесус проделал трюк неимоверной сложности. — А не мог ли ты, сын мой, сделать руками вот так?

При этих словах священник замахал двумя руками перед лицом Хесуса, словно пытаясь спастись от осы, норовившей укусить его за нос.

Хесус повторил движения в точности, чем вызвал новый приступ восторга у собеседника.

— Подходишь, — удовлетворённо сказал незнакомец. — Я нанимаю тебя.

— Куда?

— На место звонаря на колокольню нашей церкви Святого Августина.

— Я пока не думал об этом…

— Десять мараведи в неделю придадут скорости твоей мысли?

— Лучше пятнадцать, тогда я смогу быть уверен, что не просплю утренний перезвон.

— Хорошо. Приходи в храм сегодня вечером, я тебе всё покажу и объясню, что к чему. Спросишь падре Альфонсо.

— Простите, Ваше Преосвященство, а для чего вы заставили меня совершать движения коленями и руками?

— Когда ты смог высоко поднять колени, я убедился, что сможешь преодолеть ступени, ведущие на колокольню. А когда начал махать руками, я понял, что тебе не составит труда освоить колокольные мелодии.

— Ваша мудрость не знает границ. И будет ещё больше, если подскажет вам выдать мне небольшой задаток, — сказал Хесус, протягивая руку ладонью вверх.

Священник не торопясь, как бы раздумывая, стоит ли этому бродяге давать деньги, пошарил рукой под сутаной, достал кошель и, отсчитав пять мараведи, вручил их Хесусу.

— Согласитесь, Ваше Преосвященство, непривычно отдавать деньги, если всю жизнь приходилось их брать?

Маленький пузатый человек усмехнулся:

— Надеюсь, ты способен звонить в колокола также резво, как молоть языком…

В то же самое время недалеко от того места, где падре Альфонсо заставлял Хесуса заниматься физическими упражнениями, происходили не менее интересные события.

Тереза, обрадованная тем, что после молитвы в церкви Святой Марины может считать обет некасания земли выполненным, отказалась от кареты и пошла пешком, слушая по дороге жалобы сестёр на то, что раскалённые камни мостовой жгут им босые ноги.

Она не стала вступать с ними в пререкания и только ускорила шаг. Войдя во дворец епископа, она обратилась к мажордому:

— Доложите Его Святейшеству, что его хочет видеть Тереза из Авилы.

Сёстры скромно расположились чуть позади Терезы. Их головы, покрытые мантильями, были опущены. Они рассматривали затейливый узор на ковре.

Мажордом вежливо поклонился, затем оценивающе окинул посетительниц взглядом и учтиво произнёс:

— Его Святейшество при докладах просит указывать полное имя, звание и заслуги того, с кем предстоит ему беседовать. Можно ли что-нибудь добавить к вашему имени?

На миг Тереза задумалась. В голове пронеслись разные варианты. Добавить фамилию родителей, которые были достаточно известными в своих местах, или название монастыря, где она провела долгие двенадцать лет? Может, сослаться на сестру-настоятельницу?

— Скажите Его Святейшеству, что его хочет видеть Тереза из Авилы, невеста Хесуса с сёстрами.

— Невеста Хесуса… невеста Христа? Будет сделано, моя госпожа!

С вежливым поклоном мажордом скрылся в соседней комнате.

Через некоторое время он пригласил девушек в кабинет со стенами, украшенными растительными орнаментами. На полу лежали ковры, на невысоких столиках покоилась утварь, покрытая вермелем. В углу стояла жаровня для углей больших размеров, которая в это время года не использовалась.

Епископ сидел на лежанке римского образца. Видимо, Его Преосвященство отдыхал, когда к нему пришёл мажордом с докладом. Увидев девушек, он встал, сделал два шага навстречу и выполнил церемониальный поклон. На лице была одета маска непроницаемости. Казалось, что епископ говорит не своим ртом, а только приоткрывает губы в нужные моменты.

— Пусть нам подадут сок со льдом, — распорядился он.

Пока девушки скромно наслаждались прохладительным напитком, хозяин внимательно их рассматривал. В глаза ему бросилась худоба и бледность Терезы. Несмотря на смуглость, кожа на кистях рук была практически прозрачна. Такое бывает при длительном использовании перчаток, но синяки под глазами девушки свидетельствовали о недуге, перенесённом совсем недавно.

— Вы назвали себя невестой Христовой. Откуда вы пришли? — решил начать разговор епископ.

— Я, сёстры Инма и Кончи — из монастыря в Авиле.

— Авила, Авила… Город на пересечении божественных линий судьбы и мудрости. В таких местах должны рождаться великие агнцы, способные оставить след в человеческом стаде. В отличие от Ла-Манчи, где эти линии находятся в беспорядке и пересекаются хаотично. В Ла-Манче никогда не рождалось великих людей, только сумасшедшие3.

— Сумасшедшие тоже могут быть великими — великими сумасшедшими, Ваше Преосвященство.

— Это верно. Надеюсь, я не доживу до того времени, когда человеческое стадо будет поклоняться великим сумасшедшим, — пошутив таким образом, епископ ни на миг не позволил себе улыбнуться, продолжая хранить на лице прежнюю маску. — Но мы отвлеклись. Как здоровье настоятельницы монастыря августинок в Авиле преподобной доньи Эльвиры?

— Она в порядке, хотя с учётом возраста очень слаба… Благословила нас с сёстрами на путешествие в Кордобу. Если даст Бог, навестит вас в следующем году.

— Она передала с вами письмо?

— Нет, Ваше Преосвященство. Она сказала, что письмо не нужно, потому что мы едем не просить, а помогать.

— Помогать? Кому?

— Вам, Ваше Преосвященство.

— Мне? — епископ практически поддался чувству удивления, охватившему его, но в последний момент сдержался.

Он внимательно посмотрел на Терезу, затем на Инму и Кончу и сказал:

— Но если Вы не из Ла-Манчи, то почему бы вам не рассказать о том, как вы узнали, что мне нужна помощь, и на что благословила вас мать-настоятельница? Давайте присядем на подушках. Поведайте мне вашу историю!

— Я родилась в Авиле, — начала рассказ Тереза приятным и негромким голосом. — У меня было много братьев и сестёр. Рано осталась без матери. С детства мечтала стать монахиней, так как среди других сестёр и братьев я одна с интересом относилась к монастырской жизни. В двадцать лет моё решение посвятить себя уединённой монашеской жизни стало окончательным. Но этой зимой я заболела. Болезнь была настолько тяжёлой, что врачи посчитали, что дни мои на земле сочтены, и даже перестали делать ежедневные кровопускания, которые для пущего результата совершали из обеих рук сразу. Настоятельница позвала отца и сообщила, что лучше умереть мне в родных стенах, чтобы родственники смогли спокойно попрощаться со мной. Болезнь не выпускала меня из своих смертельных лап. Меня причастили и стали готовить к погребению. Очистили и открыли семейный склеп. В одну из беспокойных и бессонных ночей, когда душа ещё цеплялась коготками за тело, хотя сил у неё почти совсем не осталось, явился мне ангел с коротким золотым копьём. Он коснулся своим оружием ран на сгибах локтей, которые продолжали кровоточить после кровопусканий, и сказал: «Твоя душа хочет быть ближе к Богу, но ещё не время. Помни, что у Господа, когда его тело простилось с душой, было семь ран, а у тебя только две. В тебе достаточно силы, чтобы пройти земной путь с пользой. Отправляйся в Кордобу и восславь Отца нашего в молитве в церкви Святой Марины на утренней службе в день Успения Девы Марии. Пусть ступени этого достойного дома Бога будут первыми, чего коснутся ступни твоих ног после долгого пребывания в постели. Затем иди к епископу Кордобы, ибо он нуждается в тебе, как никто на этом свете. И если к тому времени в твоём сердце разгорится огонь любви к Иисусу, ты сможешь помочь Его Преосвященству». Закончив речи, ангел растаял в воздухе, а его свет и свет утра слились в единый поток. Ночь закончилась. Болезнь отступила, я пошла на поправку, удивив врачей и сестёр по монастырю, которые уже считали меня умершей. Мой отказ ступать на землю вызвал недоумение у окружающих. Но слова о данном обете, если я выздоровею, успокоили родных. Я отдавала приказания о подготовке к путешествию, продолжая лежать на кровати. Когда специальная карета, больше похожая на домик на колёсах, была готова, меня перенесли на руках и посадили прямо внутрь. Так как на мне не было обуви, на время путешествия я осталась босой. По дороге я вспомнила, что изначально, когда идеи Кармеля только утвердились на Святой земле, монахини-кармелитки не носили обуви, и заставила своих спутниц также снять ботинки. Мы успели, несмотря на встреченные трудности, помолиться на утренней службе в церкви Святой Марины в день Вознесения души Девы Марии. Не хотела рассказывать, но разве можно утаить Славу Божию? Господь помог нам тем, что задержал начало службы на несколько часов. Как оказалось, звонарь сломал ногу и не смог в обычное время позвонить в колокол, призывая христиан к кропильнице для омовения. Эти обстоятельства придали сил моим сёстрам, которые из-за недостатка веры склонны в тяжёлые минуты к унынию. Если Господь ведёт нас, значит, он нас не оставит.

Сеньор Хуан Альварес де Толедо выслушал рассказ с глубоким вниманием. После он задал только один вопрос:

— И что же, дорогая Тереза, успел ли разгореться огонь любви к Иисусу в вашем сердце?

Тереза смутилась.

— Да, огонь уже горит.

— Хорошо, располагайтесь в моём доме. Вам покажут комнаты. Я тоже должен поговорить с ангелом, чтобы понять, чем вы мне можете помочь.

Глава VII

Маленькая придорожная гостиница с нехарактерным для Испании названием «Посада де ла Мария де Гваделупе» на въезде в город Альба-де-Тормес обеспечила путешественников неплохим ужином, двумя чистыми комнатами и приветливой обслугой.

— Это неподражаемо! — восторгалась Татьяна. — «Осьминог по-галисийски» — это божественно! Какое великолепное сочетание вкуса морского гада с красным перцем и белым охлаждённым вином! Если ты захочешь сделать любимой девушке предложение, от которого она не должна отказаться, пригласи её в ресторан на осьминога по-галисийски, призывно лежащего на дощечке из яблоневого дерева, и будь уверен, что она согласится.

— Я подумаю над сказанными словами и твоим предложением, — смеясь, отозвался Зэ. — Я слышал, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, но чтобы и путь к сердцу женщины проходил через дощечку из яблоневого дерева с гадом посередине, о таком слышу впервые.