Безымянные могилы. Исповедь диверсанта. Польша

ГЛАВА 6

Спустя неделю, в течение которой Миллер любезно и учтиво не беспокоил Эммануэля, дав ему время, чтобы сбить оскомину в постели с новоявленной избранницей, в дверь постучал Марко и передал ему приглашение зайти в гости к наставнику.

– У тебя все хорошо? – полюбопытствовал Миллер.

– Мне становится скучно.

Брови Миллера удивленно поползли вверх.

– Не в том смысле. Мне не хватает действия.

– Замечательно. Это я и хотел от тебя услышать.

Выдержав небольшую паузу, Миллер продолжил:

– Как ты уже, наверняка, успел заметить, Америка очень отличается от тех мест, в которых ты привык выполнять свои задачи. Жители этой страны возлагают большие надежды на закон и еще больше полагаются на его служителей. Это значит, что действовать здесь необходимо предельно деликатно. Еще немного и весь мир вступит в эру шпионажа, но у тебя есть преимущество. Ты будешь одним из первых, кто с головой погрузится в эту профессию. А школе, которую ты прошел, позавидует и сам дьявол. Но есть кое-что, что меня беспокоит, и чтобы избавить меня от сомнений, тебе придется сделать то, о чем я тебя попрошу.

– Ты был одним из тех, кто заменил мне отца. Я сделаю все, о чем ты меня попросишь.

Решив отбросить, наконец, все формальности и стереть границы, Эммануэль перешел на «ты» и с Миллером, всегда отличавшимся строгостью и непреклонностью в том, что касалось соблюдения требований субординации. Тот и глазом не повел в ответ на новую форму обращения, уже давно ожидая, когда же его лучший ученик сообразит, что учитель относится к нему, как к сыну и проявляет к нему чрезмерные строгость и требовательность лишь потому, что желает ему добра.

– Я пригласил Сару Дафнер, чтобы она проверила тебя на профессиональную пригодность.

Перед внутренним взором Эммануэля тотчас яркими красками вспыхнули картины первого в его жизни серьезного увлечения. Сара Дафнер занималась психологической подготовкой будущих бойцов, и Эммануэль был одним из самых выдающихся ее студентов, если не сказать лучшим. И надо сказать, что лучшим он был не только за партой, проявляя серьезную тягу к познанию психологии и поиску ключей для обхождения ментальных преград. Женщина ответила взаимностью на его максималистский юношеский интерес к ней и вскоре они стали любовниками, что, впрочем, не мешало им с пользой проводить часы, отведенные под академические занятия. Избавившись от оцепенения и, как ему казалось, давно позабытого образа первой любви, Эммануэль взглянул Миллеру в глаза.

– С каких пор ты начал сомневаться в моих способностях?

– Я никогда в тебе не сомневался. По своему обыкновению, ты сначала бьешь, а потом задаешь вопросы, – сокрушительно покачал головой Миллер. – Цель Дафнер заключается в том, чтобы выяснить пригоден ли ты для работы в штатском в мирное время. Это совсем не то, что под прикрытием ночи резать глотки нацистов и обмениваться с ними очередями из пулемета в лесу. Здесь тебе придется проявить сдержанность, действовать деликатно и набраться того, что у тебя практически напрочь отсутствует – терпения.

– Хорошо, – обреченно согласился Эммануэль, не видя смысла спорить с тем, в чем Миллер, очевидно, был прав.

– А вот это уже хороший знак, Мэнни. Чем именно ты будешь заниматься, я поведаю тебе после того, как Дафнер предоставит мне свое заключение.

– Сколько времени это займет?

– Этого тебе даже сама Дафнер не скажет с уверенностью, – усмехнулся Миллер.

Эммануэль продолжал сидеть на своем месте, ожидая дальнейших указаний. Миллер что-то увлеченно записывал в свой ежедневник, казалось, совсем позабыв о том, что он не один, впрочем, такое с ним и раньше случалось. Захлопнув толстую книжицу и отложив ручку, он снова поднял глаза на Эммануэля и улыбнулся.

– Она в соседней квартире.

***

Справившись с волнением, Эммануэль постучал в дверь. Не зная, чего от себя ждать во время встречи со своей первой любовью, он постарался хоть немного отстраниться от происходящего и сосредоточиться на том, для чего Миллер прислал его. Дверь медленно отворилась, и Эммануэль ощутил, как сердце подкатило к горлу. Перед ним стояла блондинка с прямым носом в ослепительном вечернем платье глубокого черного цвета. Сару Дафнер Эммануэль запомнил женщиной с длинными волосами цвета воронова крыла и горбинкой в области переносицы, которая неизменно из года в год очаровывала его. Очевидно, что и ее не обошла стороной необходимость внести коррективы в свою внешность, чтобы успешно смешаться с высшими кругами арийского общества.

– Здравствуй, Мэнни, – знакомым ему томным, теплым голосом, приветствовала она.

– Здравствуй, Сара, – ответил Эммануэль, не в силах скрыть охватившее его волнение.

Отойдя в сторону, женщина впустила его в квартиру, как две капли воды, похожую на обиталище Миллера. Обратив внимание на босые ноги Сары, Эммануэль скинул ботинки и распрямился. Теперь Сара стояла в каком-то полуметре от него. Годы практически не тронули морщинами ее кожу, лишь в глазах появились едва уловимые напряжение и обреченность. Насколько он мог знать, Саре Дафнер было немногим более двадцати лет, когда они приступили к обучению. Ему тогда только исполнилось четырнадцать. Значит, сейчас ей было около тридцати пяти или тридцати семи лет. Многие женщины продали бы душу сатане за возможность так выглядеть в ее годы.

– Ты возмужал, – оценив его внешний вид, произнесла она.

– И я запомнил тебя совсем другой.

Сара дотронулась до своей переносицы и легкая улыбка тронула ее губы. Губы женщины, в глазах Эммануэля, были чем-то неземным. Невероятно пухлые, словно созревшие плоды, они обладали магнетической, почти колдовской силой и неизменно вызывали желание слиться с ними в долгом поцелуе.

– Я тоже за ней скучаю.

Напряжение нарастало. Воздух словно наэлектризовался и, зная свой темперамент, Эммануэль начал опасаться того, куда может привести эта встреча. Усилием воли вырвав себя из лап очарования женщины, он осмотрелся, как бы, предлагая пройти в квартиру. Сара лишь склонила голову и улыбнулась.

– Ты нервничаешь, – утвердительным тоном, произнесла она. – А ведь я учила тебя скрывать свои эмоции.

Глаза Эммануэля потемнели от нахлынувших воспоминаний юности. И это тоже не укрылось от чуткого внимания Сары.

– В данный момент все мои эмоции сосредоточены на том, что у тебя между ног. Не жди многого от того, кто все эти годы душил свои чувства, чтобы эффективнее проливать чужую кровь.

– Как всегда груб и прямолинеен, – оценила его слова Сара и направилась вглубь апартаментов.

Эммануэль не спеша направился следом, не в силах оторвать глаз от узкой талии и пышных бедер женщины, туго обтянутых сверкающей тканью.

– Некоторые вещи с годами лишь крепчают, не так ли, Мэнни? – бросила Сара через плечо.

Эммануэль был уверен, что каким-то образом женщина точно знает, куда устремлен его взгляд.

– Тело, дух, привычки, желания, – продолжала она. – Иные люди одной лишь силой мысли способны привести себя к вожделенной цели. Тебе так не кажется? Не гнушаясь любыми средствами и оправдываясь скоротечностью жизни.

В комнате, отведенной под личный кабинет не было книжных полок и большого стола, как у Миллера, но были вместительные мягкие кресла, небольшой рабочий стол у дальней стены и софа справа от входа. Присев в одно из кресел и подставив лицо ласковым лучам солнца, Сара легким движением руки предложила Эммануэлю занять кресло напротив, одарив его выжидающим взглядом.

– Ты сейчас очень ловко смешала воедино два типа людей: тех, что пытаются выжить и тех, что заслуживают смерти.

– Блестяще, Мэнни. Вижу, ты не растерял своей интеллектуальной формы, – похвалила Сара.

– Все мои чудесные дарования я лишь приумножил за прошедшие годы.

– Как и склонность к бахвальству.

– Был бы повод, а уж я всегда найду, чем заткнуть собеседника за пояс.

– Как тебе удалось выжить на войне, Мэнни?

– Страх оказаться униженным.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не хотел умереть от руки немца. Очень сильно не хотел. Это и толкало меня вперед.

– Ты всегда находил самые необычные рычаги управления своими эмоциями. В этом тебе, действительно, нет равных.

Одарив его ласкающим взглядом, Сара резко перевела тему разговора в иное русло.

– Ты думал обо мне? Ведь ты говорил, что любишь меня, помнишь?

– Я помню все. И то, как ты исчезла не попрощавшись.

– У меня не было выбора. Я должна была ехать. Кураторы отправили меня.

Тон Сары был подчеркнуто спокойным. Ни единый мускул на ее лице не выдавал наличия или отсутствия чувства вины.

– И это помешало тебе сказать мне последнее «прощай»?

– Это было бы лишним, и ты это знаешь. Никто из нас не рассчитывал вернуться живым с войны. Мудрее было просто раствориться в воспоминаниях, нежели хранить в памяти последние сказанные друг другу слова. Это могло бы пагубно сказаться на нашем настрое.

– Чертовски мудро, доктор Фрейд, – съязвил Эммануэль.

– Не нужно острить, Мэнни. Я училась у этого человека и питаю к нему глубокое уважение.

– Знаешь, я десятки раз применял приемы психоанализа, которому ты меня научила, чтобы свести с ума человека во время пыток. Это было здорово. Видеть, как в глазах обреченного на смерть, но до последнего не расстающегося с надеждой выжить, зажигается вера в то, что ему удастся уцелеть и оказаться дома, а потом медленно вонзать в мягкую плоть лезвие ножа. Ты знала, что в такие мгновения психика человека за неуловимые доли секунды выстраивает блок, не давая поверить, что это смерть наступает? Конечно, нет. Этому доктор Фрейд тебя не учил. Многие начинают истерически хихикать, когда из них фонтаном брызжет кровь, а кишки вываливаются из открывшейся прорехи. Выброс анестезирующих гормонов настолько велик, что им и впрямь удается сохранить позитивный настрой. А потом мышцы теряют свой тонус, прямая кишка расслабляется и человек в последний раз в своей жизни удобряет собственные штаны.

Лицо Сары оставалось непроницаемым. Чего ей было не занимать, так это способности держать себя в руках, сохраняя каменное выражение лица. «Пожалуй, эта ее особенность сыграла далеко не последнюю роль в вопросах сохранения собственной жизни в эпицентре нацистов, – подумал Эммануэль».

– Нет, Сара, я не думал о тебе. В первые несколько лет, проведенные мною на войне, я так много трахался, что вскоре воспоминания о твоих прикосновениях стерлись из моей памяти. А, если что и оставалось, я заглушил это убийствами и алкоголем. Как видишь, удовольствий у меня было в избытке. Тактика выживания, Сара.

– Вот как ты интерпретировал мои уроки?

– Я всегда был склонен к извращениям. Ты помнишь?

Эммануэлю показалось, что последние его слова вызвали появление едва заметного румянца на щеках женщины.

– События последних лет научили меня хоронить собственное сердце под толстым слоем стремления выжить и обрушить возмездие на головы ответственных за мою боль.

– Хоронить сердце… Разве может позволить себе такие слова новоявленный жених?

– Новоявленный жених не может позволить себе только одного – обделить заботой невесту. А заботиться о тех, кто ко мне добр, я умею не хуже, чем убивать.

– А я думала о тебе, Мэнни. Все эти годы я вспоминала тебя и не уставала задаваться вопросом – Все ли с тобой хорошо? Каждую ночь закрывая глаза я видела твое лицо и пыталась себе представить, как сильно изменился мой мальчик.

Хоть Эммануэль и знал, что сидящая перед ним Сара Дафнер никогда не была склонна к лжи, ради собственной выгоды или фарсу, в худшем смысле этого слова, тем не менее, он пристально всматривался в лицо женщины, в поисках малейшего намека на лукавство с ее стороны. Но как бы он ни хотел найти хоть малейший намек на то, что она врет, ему это не удавалось.

– Пытаешься меня прочесть, Мэнни? Получается?

– Мне удавалось и не такое и в обстоятельствах, не столь располагающих к раздумьям, – буркнул Эммануэль и отвернулся к окну.

«Черт бы побрал Миллера с его тестами, – негодовал Эммануэль про себя. – Решили на пару душу из меня вытрясти. А может снять со счета все деньги, прихватить Дейзи и рвануть куда глаза глядят? Новый паспорт у меня уже есть, благодаря Миллеру. Америка большая и я смогу затеряться там, где меня не найдут. На западном побережье всегда тепло и океан рядом. Что мне стоит сделать это? Дело одного дня, и никто никогда меня не найдет».

– Мэнни, – мягко позвала Сара.

«Но чем я буду заниматься? Я ведь ни черта не умею. Меня учили только одному. Целыми днями сидеть дома на мешке с деньгами? Глупости. Я смогу придумать себе занятие. В конце концов, открою небольшое дело. Что-то же я должен уметь делать, кроме убийств».

– Мэнни, не уходи от меня, – снова подала голос женщина.

Эммануэль устало потер глаза и расстался с глупыми мыслями о побеге. «Раньше нужно было бежать, идиот».

– Я люблю тебя, Мэнни, – нежно произнесла Сара.

Собрав всю свою волю в кулак, Эммануэль до боли стиснул зубы и промолчал. Сара смотрела на него своими полными любви и печали глазами.

– На сегодня все. Ты свободен.

Встав, Эммануэль вихрем пронесся по квартире и вышел, хлопнув дверью.

– Кажется, я на несколько лет опоздала со своей любовью, – тоскливо проговорила Сара Дафнер в повисшей тишине.

***

Той ночью Эммануэль, как ни старался, но так и не смог уснуть. Ворочаясь в постели он, то укрывался воздушной простыней в поисках уюта способного даровать сон, то в негодовании сбрасывал ее с себя. Ложась на спину, он, словно сломанная и работающая наоборот кукла для детей, открывал глаза и смотрел в потолок, а переворачиваясь на грудь, бесился из-за того, что вместо женщины, обнимает подушку. В дни, выпадающие на смены в баре, Дейзи оставалась у себя, и они не виделись. Вопрос о месте дальнейшего сожительства они пока обходили стороной, не видя необходимости торопить события. Неделя, оставшаяся позади, и без того была волнительной. Не хотелось перегружать событиями начало их отношений и душить тривиальными заботами столь волнительный период.

Выйдя из себя, Эммануэль сел на кровати и потер покрасневшие глаза. Мысли снова вернулись к причинам, лишившим его сна. Первая любовь, женщина с которой он впервые лег в постель и познал радость плотских утех, сейчас спала этажом ниже. Семь лет минуло с последней их встречи, а ее присутствие все так же будоражило его кровь. Чувства, которые он некогда питал к Саре, нельзя было объяснить словами. Это было нечто между страстью, животной похотью, уважением к ментору и болезненным стремлением заполнить внутреннюю пустоту сироты. Да, случались моменты, когда он ловил себя на мысли, что некоей частью своей увечной души, он воспринимает Сару, как мать, которой у него никогда не было, так она порой была нежна с ним.

Раздался легкий стук в дверь. Настолько мягкий, что складывалось впечатление будто пришелец стучит подушечками пальцев. «Сара, – подумал Эммануэль».

– Проклятье, – произнес он вслух.

Эммануэль доподлинно знал, что если откроет дверь, то не пройдет и минуты, как они оба окажутся в постели, чтобы вспомнить былое и изучить новое. Он никогда не церемонился с женщинами. Всегда брал их молча, отбросив неуместные, на его взгляд, такт и манерность. Но с Сарой одним сексом дело не кончится. Женщина все еще горячо влюблена в него. Возможно, именно это глубокое чувство и помогло ей сохранить жизнь и рассудок в Европе, в то время, как его спасло лишь полное самоотречение. Продолжи он подпитывать свою любовь к Саре, думая о ней, как о ком-то, с кем у него может быть будущее за пределами войны, точно лишился бы здравого смысла. У каждого человека свой инструментарий для выживания.

Погруженный в удручающие размышления, Эммануэль не заметил, как стук в дверь прекратился. Сара не могла не знать, что он обладает уникальной, вышколенной особенностью, просыпаться от малейшего постороннего звука, а из этого следовало, что она поймет – он намеренно не стал открывать ей. Эммануэль понимал, что такой поступок унизит достоинство женщины ведомой исключительно зовом сердца, но позволить себе поступить иначе он не мог. Да и не хотел. Годы, проведенные в условиях доведенного до белого каления постоянного напряжения, очерствили его сердце и сделали циничным. В некотором смысле, он стал подменять чувства рациональным мышлением, находя в этом подходе больше пользы и безопасности. В Европе, ложась в постель с очередной девушкой, он занимался с ней сексом так, будто это была последняя его ночь на земле, а просыпаясь утром невредимым, расставался с ней навсегда без чаяний встретиться вновь. Схожим образом, он относился и к новым соратникам. Они могли вместе пить и брататься, но для Эммануэля все эти люди уже были мертвецами. Мира за пределами войны не существовало и мечтать о нем было бы пагубно. Надежда может сыграть с человеком очень злую шутку. Как бывалая проститутка, о чьем прошлом ты не подозреваешь, она, ложась с тобой в постель, шепчет на ухо слова любви, чтобы усладить тебя. Во втором случае можно обойтись малой кровью и проснуться с обчищенными карманами. В первом можно не проснуться вовсе.

Будучи с самим собой предельно откровенным, Эммануэль мог с чистой совестью признаться себе в том, что ему стало глубоко плевать на все и всех вокруг. Со своим одиночеством он давно смирился и сделал его своим единственным партнером, вручив ключи от своего сердца. Терять людей стало вредной привычкой, давно не приносящей никаких эмоций. Обыденный ритуал.

Тяжело вздохнув и смачно выругавшись в голос, Эммануэль поднялся, натянул джинсы и рубашку и пошел к выходу, намереваясь прогуляться в парк. Обувшись, он прихватил из сумки нож, именуемый пикой. Конструкция этого ножа позволяла удобно зажимать его рукоять в кулаке и, с помощью ударной техники, орудовать лезвием, пикой торчащим между пальцев. Сунув нож в шлевку на поясе и прикрыв его полами рубашки, он вышел и закрыл дверь на ключ.

Оказавшись на улице, Эммануэль украдкой осмотрелся. В переулке по соседству едва заметно чадил выхлопом зеленый автомобиль, неизвестной ему марки. За рулем сидел человек у чьей головы то и дело загорался красный огонек тлеющей сигареты. Преодолев пустынную в этот час проезжую часть, Эммануэль вошел в парк и скрылся в мраке, царившем в его зарослях. Часто видев его из окна своей квартиры, он направился к небольшому пруду. Немного побродив, зигзагами выстраивая свой путь и искоса наблюдая за человеком, покинувшим свой автомобиль, он вышел к берегу водоема и уселся на траву, прислушиваясь к окружавшим его звукам. «Какого черта кому-то, у кого есть средства на содержание автомобиля, могло понадобиться от человека живущего на Восьмой авеню? – задался он вопросом и откинувшись, лег на спину, сложив руки за головой». Маленькая хитрость, позволившая ему узнать, что творится у него за спиной. Окинув взглядом тропки и аллеи позади себя, он не увидел никого, кроме, потрепанного вида, бродяги, прорвавшегося через заросли кустарника и устроившегося с бутылкой на скамейке. Раздался всплеск воды и откуда-то справа, по металлической глади озерца, побежала рябь. Приняв сидячее положение, Эммануэль стал ждать, чья же голова покажется над водой.