Итэ Дэ. Сказки о слонах

1.1. Слон Леонид

Слон куда-то ушел, и теперь все ищут слона. Ну, почти все. Некоторые, вы же знаете, ничего и никого, кроме себя, не ищут и, более того, не замечают. Эти люди оказались привычно резкими в суждениях.

– Да какой слон? Вы что, с ума все посходили что ли?

– Как какой? – ответил я с достоинством. – Добрый, большой и прекрасный.

Кинулись к Борису Гребенщикову, он-то у нас всё знает.

– Борис Борисович, а есть всё-таки слон или нет? У нас тут остались сомневающиеся.

Борис Борисович понизил голос и тихо, со знанием дела, молвил:

– Слон есть всегда. Нужно только его увидеть.

– А как Вы думаете, он мог уйти?

– Слон никуда не уходил. Слон был всегда.

Мне надоели эти оголтелые коллективные походы, и я под шумок сбежал, поближе к дому и родным местам.

Слон. Мудрый медленный слон. Появись, пожалуйста. Я же так и не успел передать тебе даже частичку той любви, которой ты заслуживаешь.

Хм… Да вот же он! И солнце проступило. Вам знакомо это рассеянное спокойствие слона, греющегося на солнышке? Мне – да. Даже если тревожить его в такие часы, он не побеспокоится, хотя будет к вам чрезвычайно внимателен.

Нужно тебя назвать, дорогой-хороший. Ты сейчас так смотришься, что тебе отлично подойдут как минимум два имени – Владимир и Леонид. Какое предпочтешь?

Понятно. При слове «Владимир» ты отвернулся. Правильно. Владимир – я. Нечего повторяться. При слове «Леонид» ты повернулся обратно. Как трогательно щиплет слух это сочетание – «слон Леонид». Причем только так, без сокращений имени и титула. То есть, чтобы никаких фамильярных «Лёнь», я вас умоляю.

Хорошо, что я тебя первый нашел и назвал. А то наверняка кто-нибудь возжелал бы тебя видеть каким-нибудь жутким Глебом, Максом, Олегом… Так что ты – мой слон. Слон Леонид.

Однако же нет.

– Наш слон! – кричат дети, выбегающие из соседнего двора и размахивающие чумазыми руками.

Но, всё-таки, стоит быть скромнее. Конечно, спору нет, он и их тоже. Главное – чтобы они ничего от него не ждали и не требовали. А так – делать с ним можно много всего. Стоять рядом и любить. Или, например, гладить и щупать. Гладить и щупать его, кстати, можно везде – он одинаково смущается от любого прикосновения. И вообще он очень совестливый и по любому поводу, особенно тактильному, рефлексирующий. Всем своим поведением он как будто извиняется за свою физическую избыточность. Но на побегушках он у вас не будет, не обольщайтесь. Потому что слон пребывает по ту сторону властных и зависимых отношений.

Что-то я заговорился. Как бы он снова не ушел. А то так, глядишь, и сам Борис Борисович не сможет нам вернуть слона Леонида.

И, однако же, мы имеем того слона, которого мы заслужили. Или, соответственно, напротив, не имеем. Если он всё же уйдет без возврата… делать нам здесь друг с другом будет нечего. На данный момент это единственный прогноз, который я могу дать совершенно точно. Поэтому я буду аккуратно перемещаться вслед за ним, быть всегда при своей любви и все время начеку. И сообщать вам наиболее важные новости. Можете, конечно, смеяться, но всё это более серьезно, чем кажется на первый взгляд.

1.2. Новый и последний слон

Когда в наших краях появился второй слон, это вызвало почему-то гораздо больше противоречивых реакций, чем в случае со слоном Леонидом.

– Ерундовина какая-то, – сказал менеджер Лаптев, не отрываясь от новой и хитрой техники.

Арт-верстальщик Комаров тоже не оценил. Всё, что могло подразумевать умиление, встречало в нем решительный и брезгливый отпор.

Новый слон был еще более робким на вид и излучал чуть меньше обаяния. Этим он тут же настроил против себя примерно половину города.

«Одного достаточно», – писали умные бизнес-эксперты, подсчитывая потенциальные издержки.

– Лучше меньше, да… лучше! – повторял водитель Ярцев незадолго перед своим автобусным исчезновением.

Нам было мало этих эмоциональных мнений от не самых авторитетных лиц. И мы побежали на Пушкинскую улицу, к Борису Гребенщикову. Мудрец был не в настроении, прятал взгляд и довольно быстро выпроводил нас за красивую дверь, срезюмировав что-то вроде:

– Слон всегда один. Даже если их два.

– То есть это один и тот же слон, да? – с неподдельным интересом спросил я.

Патриарх отечественной музыки и поэзии чуть вытянул губы и закачал головой.

– Не уверен, что мы с вами имеем в виду одно и то же, – сказал он, как выдохнул, щелкая ногтями внутри завидной бороды.

Оставалось уповать только на себя.

А тут еще появились трудности и у детей. Их принялись ревновать.

– Сидите с нами, – гнусаво растягивали букву своего же закона Ячейки, в смысле, мамы с папами. – Не надо со слоном. – Они говорили это тоном, капризнее, чем у самых противных малышей.

Регулярно случались комичные совпадения. Именно в моменты, когда детей журили за плохие знакомства, новый слон проходил мимо окна и хоботом накладывал себе что-то в несерьезную пасть, уничтожая весь глупый пафос сторонней беседы. Дети тут же мчались к окну, барабанили в него и совсем переставали слушать нелепые назидания.

Новый слон показался кому-то менее обаятельным, зато, вместе с тем, вне всякого сомнения и со всей очевидностью, поразительно деятельным и смелым слоном. Он был, вопреки книжным представлениям о слонах, далеко не самых крупных габаритов, и это давало ему несколько преимуществ. То, как он стал ими пользоваться, делает ему честь.

Он редко ходил без каких-либо предметов в хоботе или на спине. Предлагаю распространять и на слонов презумпцию невиновности, а потому возьмем за условие, что слоны не воруют. Однако же он постоянно перетаскивал чью-то собственность – хотя… почему именно чью-то? Готов верить в то, что он специализировался только на бесхозных вещах. А дело в следующем. Ночью он зорким участливым взглядом проверял, кто насколько тепло спит. Издалека он устрашил бы любого, так как весь был обвешан чем-то белым. Тем или иным способом – когда с помощью хитрого открывания окна, а когда и посредством фронтального проникания в дом – он накрывал дополнительным одеялом всех, этого одеяла лишенных. Один раз он проделал это с владельцем посудной лавки, заснувшим на службе, и только в последний момент оставил следы, уже на выходе опрокинув глупую полную сахарницу, занимавшую совершенно не свое место. Если забыть об этом исключении, то всему остальному городу достался грациозный, безупречный слон.

Дети окончательно потеряли голову. Когда они не могли отыскать слонов, то бегали по городу и от каждой вывески «Салон красоты» отламывали первую гласную в первом слове, если это был ощупываемый элемент благоустройства, или закрашивали ее, если это была заметная надпись. Но вскоре отыскать слонов стало непосильной задачей. Власть при помощи грязных информационных кампаний дискредитации добилась своего, демонизировала слонов. И всё же детям было небезразлично – слоны ушли сами, или их бесцеремонно депортировали?..

Умолчу о подробностях, произошедших в последующие две недели. Если обобщать, то над всеми хоть чем-то интересующимися, кроме своей еды и понтов, горожанами довлела мрачноватая неопределенность – кто-то утверждал, что видел слонов, а кто-то насмешливо объявлял это враками. Кроме того, кто-то вероломный спекулировал этой информацией с явной коммерческой выгодой для самого себя. Глашатай лжи! Я же пока прокручу вперед, дам грустноватый финал и простор для личных размышлений. Неинтересно всё пересказывать в ступенчатом виде: обидно видеть падение и деградацию во всей их логике и последовательности, констатируя вместе с тем всеобщее и собственное бессилие.

Итак, четырнадцать дней спустя, в еженедельном журнале «Тропа здоровья» я опубликовал традиционную авторскую колонку, сильно поломавшую мне жизнь.

Слонам трудно понять не слонов. То есть, полюбить они могут почти любого – нас же, например, они любят. А понять – очень сомневаюсь. Во многом это обусловлено принципиально разными ценностями – нашими и слоновьими. Чем мы в основном занимаемся? Мало того, что преимущественно чушью, так еще и вредительской. Подсидеть, надавить, насесть, занять место, добиться, пробиться… Сплошные хищнические и шкурные устремления. Даже тихо пожалеть кого-то у нас стало чем-то неприличным: самая, пожалуй, неподдельная и бескорыстная эмоция из тех, что дарованы человеку, приравнена к почти позорным слабостям. Всё вышеперечисленное – лучшее свидетельство того, что каждый сам по себе, что мы сообщество организмов, расположившихся по своим углам и глядящих оттуда исподлобья, с осознанием чужой неправоты. Нахрап и дарвинизм! Вместе с неадекватным гонором.

А у слонов не так. Их расстраивает, озадачивает борьба «точек зрения», обличительные выпады в массмедиа, запреты родителей и куча всего, к сожалению, являющегося исключительно человеческим. Им всё это очень претит, слоны тяготятся любого рода разновидностью борьбы, сторонятся адреналиново-тестостеронового соперничества как самоцели. Притом, и сие есть самое важное, они лучше нас понимают друг друга, не говоря уже о сравнении нашей и слоновьей способности к любви: результат такового сравнения заранее очевиден любому аутисту. Короче говоря, они единое целое, особенно когда их двое на весь наш гиблый городишко. А вы хотите одного из них транспортировать или, не знаю, запереть. Короче говоря, перед тем, как вы наделаете делов, скажу вам – либо так же тритесь щечками и обаятельно сопите, как они, после их насильственного разлучения вашими же руками, либо не трогайте их.

И вообще говоря, делайте, что хотите, но

СЛОНИКИ НЕ ДОЛЖНЫ РАЗЛУЧАТЬСЯ!

До встречи на следующей неделе, на тропе здоровья.

Из газеты меня уволили, и больше ни в одно издание, как бы сильно я ни просил о помощи, не принимали. На следующий день после этой дисциплинарной меры слоны ушли сами, о чем стало доподлинно известно. На улицах тут же стало меньше детей, меньше солнечного света, а у меня были готовые мемуары и самые главные слова, и гордость оттого, что их услышали:

СЛОНИКИ НЕ ДОЛЖНЫ РАЗЛУЧАТЬСЯ!

И будьте здоровы.

1.3. Ёж

– Буду ежом, – ответственно сказал официант Борис в свой выходной на пленЭре. – Кто, если не я? Кто, если я? Неважно.

Он возмужал и изменился. В книге жалоб появилась следующая запись:

«Ваш Борис больше не нагибается и басит. А еще он быстрее обычного приносит рис.

Вера с Надеждой».

Вскоре после того, как город покинули слоны, у Бориса умер ёж. Ёж был для него сосредоточением вселенского добра. Борис купал его в специальной маленькой ванночке и на ночь целовал в глазик. Иногда еще и в носик. Ёж выглядел все хуже и хуже и чах. Во время одного из таких купаний у Бориса зазвонил телефон. Дело в том, что все близкие без конца волновались за ежа, и этот роковой звонок от мамы имел целью узнать следующее:

– Ты не забыл о купании?

– Мама, я, между прочим, этим сейчас и занимаюсь! – парировал официант Борис.

Было еще несколько праздных вопросов, и они сильно отвлекли официанта Бориса от водных процедур. Оставленный один на один с переполненной ванночкой, ёж захлебнулся и почти мгновенно умер. Борис достал его мертвого и не поцеловал. Положил его на полочку с зубной пастой и загрустил. Жизнь в тот день круто переменилась.

– Буду ежом, – ответственно сказал вроде бы еще раз официант Борис.

У него только-только начали отрастать настоящие черные волосы на подбородке вместо извечного несолидного пушка. Борис отрицал всякое бритьё, желая казаться солидным половозрелым человеком, на вид от двадцати до тридцати лет. По вечерам он слушал радио «Мария» и пукал. Всё стало происходить само.

Знакомые и коллеги стали замечать неладное. Борис довольно часто объявлял посреди разговора:

– Я ёж!

Борода росла. Вместе с ней росла потребность в нежном к себе отношении. Последнего, в свою очередь, не было. Борис жалел о том, что ёж умер после ухода слонов, что они не сумели предупредить своим безошибочным чутьем этот несчастный случай. Но это он зря – как будто у них был счастливый.

– Они должны были забрать его и спасти! – беспомощно заявлял он куда-то в раковину, когда мыл посуду – то днем, то ночью.

Борис стал хуже работать, больше купаться, но это не приносило никакого результата, поскольку вокруг не было ни слонов, ни ежей. Город представлялся ему гиблым и загнивающим.

Как-то он попробовал поцеловать в глаз маму. Это привело ее в негодование и навело на мысль о пошатнувшейся сыновней нормальности. Помешательство Бориса не входило в ее весьма эгоистичные жизненные планы: она всюду намеревалась им гордиться, а на самом деле, конечно же, только собой и своим мастерством управления.

Борис продолжал работать, но отказывался выносить блюда, не содержащие грибов и яблок.

– Хорошие грибочки ёжик вам принес? – спрашивал он иногда у клиентов и спешил на кухню узнать, нет ли чего еще грибного или яблочного, окончательно потеряв меру во всём.

Тем не менее, гости полюбили его еще больше. Руководство даже взялось подумать об его повышении. А книга жалоб писалась будто бы только о Борисе.

«Ваш Борис дружная прелесть. Для моей персоны он как ёжик, всегда спешащий на помощь. Моя персона – ваше преданное сердце.

Спустя пару недель Бориса сделали администратором. Следует сказать, что за эти две недели он так ни разу и не побрился. Кафе виртуальным велением владельца зачем-то переименовали в кафе «Бородин».

Работа Бориса была непыльной – сидеть у окна и изображать включенность в эфемерную успешность, о которой он ничего не знал. Гений вечно развивающегося места. На новом поприще ему устойчиво везло: командовать никем не было необходимости, а конфликтов с гостями не происходило вовсе. Никто даже нажраться по-ублюдочному не мог. Похоже, что лень и апатичность побороли в людях агрессию. Не самое плохое загнивание – часто думал Борис, задней мыслью в такие минуты критиковавший про себя город собственного урождения.

В один из дней он уже привычно глядел в окно на мелькающие двадцать четвертые автобусы, на брусчатку, на людей с рекламными вывесками, приколотыми к грудным клеткам. Они куда-то заманивают, он кого-то заманивает… Но на этот раз общую картину заслоняло что-то большое, серое и выпуклое. Часть оконного стекла быстро вспотела.

– Слоны! Слоники вернулись! – мигом догадавшись, вскрикнул Борис, опрокинув свою кадку с молоком, будто бы заранее зная, что идут – за ним.

На автобусной остановке, примыкавшей к зданию кафе, смущенно топтались, переминались с ноги на ногу два слона, касаясь друг друга боками. Их взоры, как казалось со стороны, были устремлены далеко-далеко за город. А еще было видно, что они торопились.

Застрявший на пороге своего кафе «Бородин», всклокоченный Борис услышал ровную мощь автобуса. Сверкающий двадцать четвертый затормозил и сделал привычный приглашающий жест. Никто из пассажиров в упор не видел слонов. Из салона, тем временем, донеслось пенсионно-экстравертное:

– Мировой, мировой автобус! Длинный, красивый и частый!

Кроме того, кондуктор с фамилией Ярцева командным голосом пыталась высадить безбилетно-нетрезвого пассажира. Он неубедительно кричал в ответ:

– Порежьте… Поверьте моему разу!

В общем, как видно, перед Борисом было два варианта транспортировки – урбанистический и слоновий: либо по городу, либо на фиг из города и на спинах крупных эмпатов. И, я думаю, не требуется лишних догадок, чтобы понять, какой вариант он избрал, чтобы скрыться из мегаполиса, населенного необаятельными аморфными, апатичными людьми. Всю долгую дорогу из центра за город слонов, которые по очереди везли на себе официанта Бориса, продолжали не замечать, причем совершенно не специально. Но, как видно, они здесь очень ненадолго. Они уходят.

1.4. Кристина и слон

Кристина просила Володю только об одном:

– Не ходи в этот кабак. Ты всегда после него чуждый, как урод ходишь…

Володя давно не откликался достойно. Он любил неточно объяснять. Он отвечал что-то путано-нежно:

– От тебя такие родные сигналы, что я не боюсь.

И исчез из дома.

Потом он звонил и говорил, что приедет одновременно с закрытием метро. Кристина предложила ему приехать раньше, зато пойти куда-нибудь вместе рядом с домом и засидеться там в соответствии с временны́ми желаниями души.

– Чьей души? – проворчал он. – Нет, я так.

– Хорошо, если ты хочешь закончить вечер досрочно и скучно, оставайся в этом дальнем кабаке.

– Мне просто очень честно сейчас, – сказал Володя.

И исчез из ушей.

Кристина намеренно пошла на ошибку – покинула дом и одна села за любимый столик в любимом ближнем месте. Окно все время загораживали гладкие частые трамваи. Почти все уже катились в парк.

К ней подсел скромный человек в камуфляже. В руках он заметно держал много отдельных денег, а подточенное пьянкой лицо изъявляло щедрость сердца. Кристина нежно приоткрылась:

– Странно. Мы еще ничего друг другу не сказали, а такое чувство, что я уже с вами и здоровалась, и прощалась. И трудно сказать, что было вначале.

Человек расценил это как шутку, положил свои разные деньги на стол и красно расхохотался, оттопыривая два больших пальца.

– Вижу в вас прочность. А так хочется чего-нибудь слабого, умного чего-нибудь. Простите. У меня вся жизнь как поиск кумира, – выдохнула Кристина.

Человек посчитал, что его просят отсесть обратно. Он нерешительно и стыдливо взял деньги и выражал себя одними глазами. Он долго прощался с неутихающим чистым чувством и наконец исчез.

Кристина вспомнила свою склонность к неправоте, тут же ее забыла и вздохнула без содержания.

– Надо было сразу идти к слону. Он же вернулся. Слон Леонид, – говорила она, выходя из любимого ближнего места в Общую Вечернюю Бледность. – Ну и что, что ночью.

Спокойный собранный слон стоял на стыке двух низких домов. На одной вывеске было написано «Салон красоты», буква «а» в первом слове была беспросветно закрашена под цвет фона. На другой было написано «Центр бытовых потерь». Слон стоял и стеснялся.

– Знаешь, слон. Я очень тщательно люблю людей, – сказала Кристина, прижимаясь к его пугливой ноге.

Слон слушал.

– У меня тихие глаза, – сказала Кристина. – Но хочу, мне не хватает твоего смирения.

Слон слушал и не уходил.

– Наверное, я всего лишь человек, которому трудно.

Слон слушал и не исчезал. Слон был.

1.5. Сказка о грустном слонике

Из названия может следовать то, что слоник был один и ходил один. То есть, вот есть другие, и есть он, и он слоновий мизантроп, и он литературный одиночка, ставящий перед собой сверхслоновьи задачи и страдающий за какие-то немыслимо высокие идеалы, и у него, якобы, свой Путь с большой буквы. Но это не так. Это сам он с большой буквы, а пути у него были обычные. И грустный слоник ходил со всеми, с той лишь разницей, что другие слоники были более-менее или хотя бы периодически веселыми, а Круглый слоник всегда-всегда был грустным. Давайте для удобства звать его Круглым слоником. И еще попрошу не путать его грусть с вечно унылой маской скучных и обиженных на жизнь персонажей. Прелесть нашего слоника в том, что он был как-то по-умному, оправданно, заслуженно грустен – тем и привлекал назойливое внимание остальных. Всем хотелось разгадать его тайну, его правду.

Стояло черное, теплое лето, с дымкой и всеобщей медленной безмятежностью. Слонов было много, но Кристина в особенности симпатизировала Круглому слонику, раз за разом замечая, что он грустит. С остальными слонами она учтиво и открыто здоровалась – и тут же, безвозвратно заскучав, шла искать своего любимца. Остальные, то есть, слоны не ее типажа, с утомительным постоянством продолжали ей попадаться в процессе поисков. И до, и во время них, при том, что Круглый слоник и не думал кокетничать, путать карты и садистически прятаться.

Всякий раз она имела с собой подарок, сюрприз, либо насущный, либо символический.

– Ты мой умный, любимый и нужный, – приговаривала Кристина, неся ему чай с лимоном в большой супнице. – Раньше какао любил. Ничего. Будет и вкусненький «Несквик» для слоников. Вот скоро жениха моего пришьют, мочканут, как пса, или сам откинется, и будет всё… будет. Чаще буду ходить – вот это точно!

Круглый слоник покорно пил, признательно и добросердечно поглядывал на кормильца, но грусть из всего его облика не устранялась.

– Скоро принесу яблочки. Слоник же любит яблочки? И сливочки, – Кристина забывалась, глядя на всю эту беззащитную сосредоточенность Круглого слоника. Хотелось никуда его не пускать, запереть где-нибудь и украдкой любоваться.

– Ты мой слон изначальной грусти.

Покидая его, иногда она рыдала, но чаще смеялась чистым, почти блаженным смехом. Ведь впервые за долгие годы, а может, за всю жизнь, ей было куда приходить, и это место не навевало скуку, потому что оно все время менялось – потому что Круглый слоник все время перемещался, этого самого места себе как раз не находя.

Зато они с Кристиной находили друг друга.

Находили друг друга, как выяснилось, еще вот почему.

– Я же тоже слон. Какая разница, в каком обличье, – сказала она однажды.

Кристина попросила слоника чуть-чуть склониться, приблизила руками к себе его хобот и аккуратно поцеловала.

– Когда слон целует слона, в небе не гаснет луна, – мечтательно произнесла Кристина.

Она свернулась вокруг шершавой ноги Круглого грустного слоника и уснула обычным, тихим сном. Она улыбалась, она улыбнулась, пожалуй, впервые за много лет. И правильно. Ведь с тех пор, как она подружилась с грустным слоником и признала в себе слоновью сущность, она имела моральное право улыбаться при нем только во сне. Чтобы не смущать его грусть, чтобы не дразнить лишний раз красивой улыбкой.

Слоники дружат.

Интермеццо-1

1.6. Полино-слон

Красивый Полино-слон вторую ноябрьскую неделю хворал. Недостаток дневного света и простуда переполняли его понуростью, тревожностью, ему хотелось исчезнуть в полуголом парке, но листьев уже не было, одни смертные сучья торчали клыками и пиками в разные стороны, парк не прячет, а без должного уровня театрализации зачем же пропадать?.. Сутуло и расстроенно он бродил по проспекту Ветеранов с абсолютным равнодушием к тому, улицу Солдата Корзуна он сейчас пересекает или улицу Партизана Германа. «Я так безнадежен, что это еще цветочки. А закончится всё наверняка проспектом Народного Ополчения, ягодками, блин», – бормотал красивый Полино-слон, не пуская собственные звуки вперед холодного хобота, не позволяя своим словам стать публичными. Платок, небрежно покрывавший его голову, едва заметно подпрыгивал при ходьбе, но был верен, никуда не съезжал.

Его грели и утешали окрестные слоники, Полино-слон был признателен, но недоумевал: где же ваше сочувствие было тогда, когда мне было хорошо? А сейчас-то чего, погрустить я и один могу… Не буду же я насаживаться на ваши умы, не имею такой наглости.

Получившие упрек слоны после этих тезисов хмуро удалились, остались только те, кто не был в состоянии ни на чем сосредоточиться, кроме самочувствия Полино-слона. Среди них был замечен скромный красноштанный слон Владимир, без конца подносивший яблочки и затаенно глядевший на щечки Полино-слона. Полино-слон обаятельно хрустел, слону Владимиру становилось уютно и родственно, и он бежал еще за яблочками. Именно в эти минуты другие заботившиеся могли спокойно подышать Полино-слону на хобот, чтобы согреть его снаружи, и поменять ему спиртовые ватки внутри, не вызывая ничьих приступов ревности. В такие минуты Полино-слон думал о чьем-нибудь плече, но только не откровенно-брутальном, а о вымышленном, что ли, мнимом… Гуттаперчевом? О героической слабости, всегда проигрывающей, безупречной, музыкальной.

А что было дальше, вам никто не расскажет, потому что все слоны вынужденно разошлись. Закутавшийся Полино-слон вскоре вспоминал смешные ботиночки слона Владимира и параллельно хрумкал найденными на ощупь яблочками. Наверное, оставленными украдкой про запас.

«Хоть бы он не вспоминал мои ботиночки! Забудь, забудь мои ботиночки, – в это время убивался слон Владимир. – Я другой, я совсем другой!». Он стеснялся появляться еще раз, мечтая теперь о полной анонимности земных симпатий.