Трое на плоту. Таёжный сплав

Таёжный посёлок

Небольшой уютный поселок, в котором мы жили, расположился в широкой долине, окаймлённой со всех сторон суровыми и сказочно красивыми таёжными сопками, на севере переходящими в непроходимые скалы, тянущиеся до Северного Ледовитого океана. На юге, вечнозелёное таёжное море плавно вклинивалось широкими языками в лесостепь, мелкими островками зелени простиралось до самой Монгольской границы. С востока на запад долину разрезали железная дорога и довольно широкая, с множеством перекатов и плавных плесов, говорливая, весёлая, с хрустально чистой водой горная речка.

На протяжении сотен километров бежали рядом громыхающая гружеными составами, блестящая отполированными нитками рельсов железнодорожная артерия, и скромная, звонкая на перекатах и в теснинах, иссиня чистая в глубоких омутах, отражающая красоту прибрежной тайги, быстрая река.

На востоке железная дорога упиралась в дальневосточный портовый город, на западе, с приближением Уральских гор, разделялась на множество ответвлений и веток. Речка, вытекая из таёжных горных озёр и студёных болот, то стремительно неслась, зажатая теснинами горных скал, то, с выходом на равнинные участки, дробилась на множество проток и стариц и вновь сливалась в одну полноводную, могучую стрелу. В нижнем своём течении чистые воды реки соединялись с прохладными струями других рек – сестёр. И вот уже одним целым, стремительным и сильным отдавали себя могучему озеру Байкал.

В самой реке и питающих её горных речушках в большом количестве водились прожорливый окунь, меланхоличный чебак и красноперка, хитрый стремительный хариус, зубастые, вечно голодные ленок и щука и, конечно же, царь таёжных рек, неутомимый охотник и безжалостный хищник – пятнистый таймень.

Старицы, заболоченные протоки и прибрежные озёра были плотно заселены золотистыми карасями, глупыми плодовитыми гольянами, зелёно-полосатыми озёрными окунями, стремительными щуками и царственно медленными, похожими на тарелку, карпами-долгожителями.

Поселок, насчитывающий около десяти тысяч жителей, двумя основными, достаточно прямыми улицами, протянулся вдоль железной дороги, которая, по-видимому, и дала ему жизнь. В почтовом адресе посёлок значился как «станция». Улицы были по-сибирски широкими и чистыми. К ним примыкали множество других улиц и переулков, длинных и коротких. С хорошими рублеными домами, дворовыми постройками и большими огородами. На востоке и западе посёлок заканчивался двумя военными городками авиаторов, которые, по местоположению относительно железной дороги, назывались «Южным» и «Северным».

Быт в таёжной глубинке во многом отличался от уклада жизни в крупных городах и столицах. Телевидение в то время в посёлке отсутствовало и единственным, действительным очагом культуры был Дом офицеров. Где регулярно работали различные кружки и секции, имелась богатая библиотека, бильярдные залы. Ежедневно демонстрировались художественные фильмы, в субботу и воскресенье устраивались танцы. Имелся драматический кружок, его участники давали постановки, на которые собиралось громадное количество зрителей. Для всех желающих ежедневно открывались двери двух спортивных залов, причём один из них – отапливаемый, размещался в огромном самолётном ангаре. Площадь его позволяла играть в ручной мяч и баскетбол одновременно. Зимой на футбольном поле заливали каток, и дети после уроков проводили на нем всё свободное время. Воскресенье обычно отдавалось любимому зимнему развлечению – лыжам. Окружающие сопки являлись идеальным местом для скоростных спусков по головокружительным склонам и крутым распадкам.

Редкий мальчишка в посёлке не умел плавать. Коротким забайкальским летом самым любимым местом отдыха подрастающей детворы, была река. Она тянула и манила к себе. И наряду с традиционными походами за грибами и ягодами, заготовкой шишек и кедровых орех, речка была главным развлечением – основой летнего отдыха.

Речки

Люди испокон веков селились по берегам рек и озёр, в водах которых добывали себе пищу. Жилища обычно возводились как можно ближе к воде, хозяйственные постройки, бани и огороды располагались на самом берегу.

Посёлок строился в период освоения таёжного края и строительства железной дороги. Он стоял на возвышенности и своими очертаниями повторял изгибы железнодорожных путей. Река не являлась судоходной, и жители не занимались промышленным ловом рыбы.

Собственно реки было две. Ближнюю, протекающую в нескольких сотнях метров от посёлка, нарекли «Протокой». Она брала своё начало из неизвестных ключей под горой, на краю посёлка. Через десяток километров упорного блуждания возле перелесков и на близлежащих полях, Протока втекала в основную реку. Она была спокойной и тихой с множеством широких, заросших травой и осокой плесов, соединённых между собой ручейками, через которые проходили тропинки и дороги. Эти места назывались бродами. Здесь всегда было много галдящей младшей детворы, рубашками и майками ловившей мальков на мелководье, брызгающейся и визжащей. Девочки постарше, сосредоточенно, как будущие хозяйки, чистили песком чугунки и сковородки, неподалеку, с мостков женщины полоскали бельё. Иногда на берег реки, в районе старых песчаных карьеров, с песней приходило подразделение солдат из ближайшей части. Там на берегу стоял шест с белым флагом и красным крестом, рядом палатка. Между мостками были натянуты канаты – дорожки. Играла музыка. Этот участок реки называли «солдатской купалкой» и здесь было довольно глубоко. Появление поющего строя солдат, на некоторое время отвлекали детвору от обычных занятий, наиболее бойкие старались пристроиться в хвост или голову колонны и тоже пошагать по пыльной дороге и невпопад попеть песню. Но вскоре строй рассыпался. Из одноцветного зеленого превращался в сине-голубой, по цвету трусов и маек.

Среди серьёзных пацанов купаться с детворой на Протоке считалось делом постыдным. Рыба тут ловилась плохо, в основном сетями и в плетеную «мордушку» – рыболовную снасть.

Раз в пять – шесть лет, в период большой воды, Протока оправдывала своё название и становилась проточной, соединяясь выше посёлка с основной рекой. Являлась тогда жителям полноводной и страшной, как вырвавшийся на волю разъярённый зверь, легко сносила размещённые близко от воды постройки, заборы и стога сена, пыталась вылиться в улицы и переулки, неслась шумной, пенной, грязной массой. Уже никто не помышлял перейти её вброд в знакомом месте, слегка закатав штаны, или переехать на велосипеде. Именно тогда люди добрым словом вспоминали первых переселенцев, не позарившихся на призрачные блага строительства ближе к воде, и построивших посёлок на возвышенности, там, где разгневанная вода не могла его достать.

Вторая речка имела своё название, но чаще называлась просто «Река». И если человек говорил, что пошёл на Реку, было ясно, что он идет не на Протоку. Основная река протекала в трех – четырёх километрах от посёлка, петляя по долине. Почти на протяжении всего лета была полноводной, с сильным течением, как и положено горной реке. Самый высококлассный пловец, не мог плыть против её течения, в лучшем случае, он плыл на месте, не в силах справиться с потоком. Рискнувшего переплыть реку смельчака, сносило вниз течением на сотни метров, в зависимости от ширины русла. Множество перекатов и порогов делали реку не судоходной. Одно время горячие головы из центра пытались организовать на ней молевый сплав леса, но застрявшие на перекатах брёвна создавали многокилометровые заторы, которые с трудом разбирали рабочие. Иногда завалы стояли до очередного половодья. Вскоре бессмысленные попытки сплава прекратились, но множество бесхозного товарного леса многие годы валялось по берегам и на островах.

Протекая по каменисто-щебёночному руслу, река оставалась чистой и прозрачной, практически полное отсутствие вредных производств на её красивых берегах, делали воду пригодной для питья на всём протяжении.

Железная дорога

Редкое путешествие обходится без дороги и в частности железной, она разделяла посёлок на две части и соединяла его с остальным миром. По дороге в посёлок приезжали люди, чтобы остаться тут навсегда, или прожить определённый срок, а затем, вновь по этой же дороге, уехать на время, или насовсем. По железной дороге дети уезжали с родителями в отпуск, как казалось, далеко – далеко. И через месяц – полтора, загоревшие под южным солнцем, соскучившиеся по дому, возвращались назад, жадно разглядывая – что тут изменилось за их отсутствие? Поезда в то время водили паровозы, это позже магистраль стала электрифицированной. Товарные составы тянули один – два чёрных, закопчённых паровоза, которых почему-то звали «американками». На станции у водокачки они набирали воду, мощной струёй сбегающую в тендер из колонки. Затем короткими сигналами паровозы переговаривались и оба, одновременно, выпуская в небо тугие струи дыма и пара, трогали вагоны с места. Натужно пыхтя, бешено вращая на месте огромными колёсами, в облаках пара и дыма, выводили тяжёлый состав со станции. И долго ещё окрестные сопки оглашали их тяжёлые вздохи и затихающий перестук колёс.

Интеллигентно-чинными на фоне этих тружеников выглядели пассажирские поезда, их водили стремительно-элегантные, с зелёными боками и ярко красными колёсами «Лебедянки» – паровозы серии «Л». Вот вдали от станции, приближаясь, нарастал плотный гул, слегка разбавленный лёгким перестуком колёс, из-за пузатой, красной водокачки, изящно изгибаясь на повороте, радостно блестя широкими, светлыми окнами, мягко стуча на стыках колёсами, появлялся поезд. Влекомый изумрудно-зелёным паровозом, в облачках белого лёгкого пара, он плавно останавливался на первом пути. Хлопали открывающиеся двери и подножки, на перрон вытекала многоголосая, пёстрая публика, неся с собой запахи чужих городов, тепло южных морей, шум волн и крики чаек с берегов Тихого океана. Но колокол бил отправление, и поезд также неожиданно исчезал, неся своих пассажиров к новым городам и встречам.

Два раза в сутки через станцию проходил пригородный поезд, состоящий из трёх старинных, с деревянными ступенями, пассажирских вагонов и двух одноосных, не менее древних, товарных, поезд почему-то называли «Учеником». Говорят в стародавние времена, он собирал школьников – детей железнодорожников и возил в школу на ближайшую узловую станцию. А вечером после уроков развозил по домам, но годы шли и во многих населённых пунктах построили собственные школы и интернаты, но это детское, забавное название за поездом так и осталось. В последние годы он связывал два районных центра, отстоящих друг от друга на расстоянии, примерно, двухсот километров. Поезд приходил в посёлок утром, в пять часов, и шёл на восток, а вечером, в половине шестого, он возвращался на запад, график движения соблюдался строго. И если, находясь далеко от дома на рыбалке или в лесу вблизи железной дороги, человек видел днём спешащий на запад всеми узнаваемый куцый состав, значит, время приближалось к шести. Несмотря на преклонный возраст, в вагонах всегда было чисто и уютно, от желтых деревянных сидений пахло лаком и старым деревом. Ближе к паровозу находились товарные вагоны, в одном перевозили почту, изредка багаж и железнодорожный инвентарь, в другом – хлеб, который выгружали на всех остановках. Товарными вагонами заведовал суровый дядька с густой рыжей бородой, по имени «дядя Витя». Коротенький состав водил высокий, тоже почему-то укороченный, со стеклянной крышей паровоз серии «СУ», он был всегда чистеньким и ухоженным, чувствовалось, что локомотивная бригада относится к ветерану с любовью и уважением.

Что никак нельзя было сказать о вечно спешащем, задёрганном, маслянисто-грязном маневровом паровозике серии «ОВ» «Овечка» – как ласково называли его железнодорожники. Ловко снующим по путям, бесконечно перекатывая, соединяя и расцепляя вагоны, хриплым гудком покрикивая на зазевавшихся пассажиров, лишь изредка позволявший себе отдохнуть в дальнем тупике за складами.

Железная дорога жила своей особой жизнью. День и ночь, неся на своих плечах миллионы тонн груза и тысячи пассажиров, не замирая ни на секунду.

Весна

Как бы ни была длинна забайкальская зима, какие бы лютые морозы и злые ветра не несла она с собой, однажды наступал тот долгожданный день, когда всем становилось ясно – зима пошла на убыль. И пускай по утрам мороз ещё щипал нос и щеки, а в воздухе по-прежнему висела морозная дымка, днем солнышко начинало пригревать, нет-нет, да и закапает капель с запаривших крыш домов и сараев, потянутся к земле остроконечные сосульки. Очумевшие от морозов, грязные от сажи воробьи, больше уже не жмутся к печным трубам, а деловито прыгают по оттаявшим дорогам, выискивая что-то съестное, оглашая округу разноголосым, радостным чириканьем.

Местные ребята по-прежнему играли в хоккей на катке футбольного поля, но лёд становился каким-то мягким, податливым и не давал развивать прежнюю скорость. Воскресные лыжные вылазки в лес стали надоедать. На лыжне во многих местах, особенно на южных склонах, появились пятна земли и прошлогодней травы. Лыжные трассы, проложенные по замёрзшим болотам, вдруг упирались в возникшие за ночь наледи – ледяные горбы с сочащейся водой. Подо льдом шла своя весенняя жизнь невидимая людям, пока ещё маленькие ручейки приносили с горных распадков влагу, и она потихоньку поднимала лёд. В тайге стояла звенящая тишина, изредка нарушаемая криком птиц, вековые сосны и ели под весенними лучами сбросили груз снега, и сейчас с освободившимися поднятыми ветками тихо ждали тепла. Воздух был наполнен свежестью и ожиданием!

Постепенно снег таял, сначала на взгорках и южных склонах, потом появились проплешины земли на полях и заснеженных косогорах. Снег медленно исчезал, являя миру тоненькие стрелки зелёной травы, упорно пробивающиеся сквозь прошлогоднюю желтизну, сиреневые колокольчики подснежников, с ярко-желтой серединкой, пышное ликование зарослей багульника, в обрамлении вечно зеленых елей, повсюду звенели, переливаясь в бликах солнца, весенние ручьи. Громадные сугробы в глубоких оврагах и распадках синевато потемнели и сели – сжались под лучами солнца. Берёзы, тополя и ивы, как и раньше, оставаясь без листвы, накинули на себя светло-зеленую вуаль набухших почек. Воздух задрожал от аромата согревающейся земли, поднимаясь на горизонте волнами, искажая очертания деревьев и сопок.

И однажды, тёплым весенним вечером, на землю опустился туман, плотный и мягкий как вата, он скрыл поселок и станцию. С высокого места было видно, как пухлые, мягкие, белые языки тумана расползаются по ближайшим распадкам и оврагам. Деревья и дома, как бы висели в воздухе, отрезанные от земли плотным ковром тумана, и звуки с трудом пробивались через это покрывало. Паровоз с составом казался не реальным, так как двигался почти бесшумно, наполовину выступая из тумана и раздвигая его своей мощной грудью, наподобие былинного богатыря. Наутро туман съел оставшийся снег и лёд, кусты и деревья дружно зазеленели крохотными листочками, рано проснувшиеся птицы огласили мир радостным пением. Тёплый ветер разогнал туман, и лучи горячего солнца заполнили мир!

Ледоход

А на реке, на первый взгляд, всё оставалось по-старому. Также мощный ледяной панцирь сковывал её гладь, и казалось, нет таких сил, чтобы сбросить эти надоевшие ледяные оковы. Но так казалось только на первый взгляд. Если внимательно присмотреться и здесь присутствовали большие перемены, то там, то здесь, на льду задымилась паром верховая вода, то есть вода, вышедшая поверх льда. Во многих местах появились полыньи и промоины, в которых журчала и шумела вода, подтачивая ледяной свод. Множество ручейков, ручьёв и горных речушек несли в реку талую воду, и она исчезала подо льдом, да и сам лёд от берега теперь отделяла полоска воды, которая день ото дня становилась всё шире и шире.

Если тихонько постоять на берегу, то становится слышно, будто что-то шумит и ворочается подо льдом, сдержанный гул становится всё мощнее и мощнее, он ширится и охватывает всё пространство над рекой и прибрежными лесами. Кажется что это нечто, вот-вот вырвется наружу со страшным грохотом, сметая всё на своём пути.

И в один из солнечных дней в первых числах мая, когда река набухла от весенней влаги и вроде бы даже вспучилась посредине ледового панциря, люди в ближайших к реке населённых пунктах услышали хлёсткий, как выстрел орудия грохот, переходящий в гулкие перекатывающиеся вдаль, и возвращающиеся раскаты, похожие на летний гром. Гром, идущий ни сверху – с неба, а передающийся по земле, по её земной тверди, как будто даже почва качнулась под ногами. Зазвенели стёкла в окнах домов, посуда на полках, залаяли собаки.

– Река пошла!

Её было не узнать. Вся ширина ледового покрова от берега до берега покрылась множеством трещин. Лёд продолжал трескаться, стреляя вверх и в стороны мелкими кусочками. И над всем ледяным полем солнечные лучи, переламываясь в искрящихся ледяных брызгах, создавали причудливую радугу цветов. Грохот стоял неимоверный! Вся эта стреляющая, грохочущая, переливающаяся громада медленно двинулась вниз по течению, неестественная в своём жутком, медленном, одновременном и неудержимом движении. Из-подо льда брызнула вода, мгновенно затопляя прибрежные кусты, шипящими бурунчиками понеслась в низинки и овражки, увлекая за собой мусор и прошлогоднюю листву.

Через несколько часов, спящая долгие, зимние месяцы река, продемонстрировала людям свою неистраченную мощь и силу. Ширина реки увеличилась в несколько раз, она затопила все низменные места, балки и овраги, некогда высокие прибрежные кусты едва выглядывали верхушками из мутных, свирепых волн. Вода лизала железнодорожную насыпь, пыталась выплеснуться на улицы посёлков. Перед взорами стоящих на высоком берегу людей, неслись в бешеном водовороте, постоянно покачиваясь на волнах громадные поля льда. Они с хрустальным звоном сталкивались друг с другом, с шипением лезли на берег, дробились о камни и вновь исчезали в воде, большие льдины, зажатые на перекатах, ломались, вставали вертикально вверх и с грохотом опрокидывались в воду. Всё напоминало долгожданный, большой, неудержимо весёлый, разухабистый праздник.

На следующий день льда стало гораздо меньше, река несла его из верховий. Вот из-за поворота появился кусок зимней дороги с еловыми вешками, дорожной колеёй, клочками упавшего с саней сена, и так же быстро исчез за очередным поворотом. Как в кино перед глазами людей проплыла большая льдина, с брошенным стожком сена и сидящими, прыгающими возле него тремя или четырьмя, не сменившими шубки, белыми зайчатами. А на следующей льдине, метрах в ста, одиноко металась хитрая лисица, по-видимому, на этот раз перехитрившая саму себя, позарившаяся на беззащитных зайцев и попавшая впросак. Вероятно привыкшая за своё неблизкое путешествие ко всему, и не обращающая никакого внимания на свист и крики собравшихся на берегу людей. Вот появились оставленные кем-то громадные тракторные сани со стогом сена на них, наверное, хозяева поздно спохватились и не смогли спасти добро. Плыли мимо заборы, мостки, брёвна, части недавно ошкуренного деревянного сруба, полузатонувшие железные лодки парома. Ныряя и вновь появляясь на поверхности, проплыли чьи-то ворота со столбами и перекладиной. Чередой проследовали двухсотлитровые бочки из-под горючего, вероятно смытые с берегового склада.

А лёд всё шёл и шёл, громадные льдины не вписывались в повороты и въезжали в прибрежный кустарник, следующие за ними бились о передние, заталкивая их ещё дальше. С грохотом ломались ветки, подмытые берега обваливались, увлекая за собой растущие на них сосны и кусты черёмухи. Всё это плыло вниз по течению и застревало на ближайшем перекате. Река буйствовала несколько недель, постепенно успокаиваясь, и уже к концу месяца вошла в своё, обычное русло. О былом разгуле напоминали лишь сломанные кусты, завалы бревен на мелководье, мусор на берегу и кое-где застрявшие в кустах и оставшиеся на берегу льдины. Пришла весна!

Друзья

Мы жили в Северном городке и, как большинство детей военных, часто переезжали с места на место, менялись города, посёлки, школы. Приходило время расставаться с одними коллективами и вливаться в новые классы, многие помнят то любопытство в десятках детских глаз, когда ты стоишь перед классом, а учитель говорит:

– Познакомьтесь, это наш новый ученик!

Недельку – две ходишь с кличкой «Новенький», а потом появляются друзья, и ты становишься своим, как будто был здесь всегда. Некоторых родителей переводили очень часто, поэтому редкий счастливчик оканчивал школу с друзьями по первому классу. Обычно коллектив друзей – товарищество, существовало три-четыре года, а затем приходил приказ, и ребята разъезжались. Но оставались друзьями и переписывались годами, порой, будучи уже взрослыми.

На каком-то этапе взросления судьба свела вместе нас – троих надёжных, верных товарищей. Несмотря на то, что мы учились в параллельных классах и жили в противоположных концах военного городка, сближала ребят неистребимая тяга к путешествиям, жажда приключений, рыбачий азарт и любовь к суровой забайкальской природе.

Один из друзей – Владимир, из-за своей фамилии, среди сверстников был больше известен, как «Фома». Это был хорошо сложенный, круглолицый, коренастый парень с правильными чертами лица, чуть-чуть вздёрнутым носом, карими глазами, жестким ёжиком зачёсанных назад волос и ямочкой на волевом подбородке. Фома отличался большой физической силой, занимался штангой и боксом, доблестно защищал ворота в хоккейных баталиях. Как все сильные люди, был добродушен и выдержан, большого труда стоило вывести Фому из себя, но не меньших усилий требовалось для того, чтобы успокоить кем-то рассерженного друга. Вовка не переносил обмана и необязательности, никогда сам не опаздывал. Первым не применял свою недюжинную силу, к поверженным врагам был снисходителен, убегавшего противника не преследовал.

Другого друга звали Юрием, и странно было то, что охочие до всяких обидных прозвищ дети, его фамилию никак не трансформировали, он так и остался Жаровым. Причем реже – Юра, чаще – Жаров. Это был худощавый, среднего роста мальчишка, со слегка вытянутым лицом, немножко заострённым носом. Его большие, серые глаза казались ещё больше за стёклами квадратных, в тёмной оправе, очков. В целом лицо можно было назвать интеллигентным.

В походах отличался редкой выносливостью и трудолюбием. По характеру был полной противоположностью Фоме, не терпел пунктуальности, само слово «порядок» воспринимал как личное оскорбление, постоянно опаздывал на ранние выезды. Вместе с тем, всегда был в готовности помочь попавшему в беду товарищу, мог поделиться последним, в самых сложных ситуациях не выказывал трусости.

Третий из друзей, тоже Владимир, по многим показателям занимал серединку, являлся соединяющим звеном и генератором идей всей команды. За желание постоянно что-то мастерить звался «Делкиным» на прозвище не обижался, был достаточно крепким, выносливым, занимался теннисом и лыжами, в хоккейной команде играл нападающим.

В начальных классах все трое числились в отличниках и хорошистах, но в старших классах восьмилетней школы перешли в разряд середнячков. Смирились с этим положением, но когда нужда подгоняла и надо было подтягивать хвосты по какому-нибудь предмету, углублялись в учебу и, ценой неимоверных усилий, на какое-то время, исправляли положение. Не слыли особыми хулиганами, но и к пай-мальчикам не относились, могли постоять за себя, чем снискали уважение среди друзей и немногочисленных недоброжелателей.