- -
- 100%
- +
Малышка же «на картошке» просто вокруг никого не замечала, ее безответная влюбленность в Сашку с самого первого дня была очевидна практически всем окружающим. Малышка влюбилась в Сашку не с первого взгляда, но буквально в один миг, в тот момент, когда он, взяв ее за руку, раздвигая плечами толпу рвущихся к спискам поступивших абитуриентов, повел к этим самым спискам ее. Подвел, а потом, заметив, что с ее ростом ей своей фамилии в списках просто не разглядеть, поднял ее под мышки, поднося к заветному листу. Вот в этот миг она в него и влюбилась, однажды и навсегда, и целовала она тогда через стекло вовсе не свою фамилию в списках, мысленно она целовала Сашку, ставшего для нее с этой минуты тем самым рыцарем на белом коне в сияющих доспехах, о котором мечтают все девушки примерно лет с четырех и до самой смерти. Но в эту же минуту Малышка осознала и несбыточность этой мечты, остро позавидовав Ане Большуновой, которую Бог наградил такой внешностью, что стоило ей где-либо появиться, ее моментально замечали и выделяли в любом месте и в любом коллективе, даже в толпе из тысяч абитуриентов, стремящихся поступить на Юрфак, как это сделал Сашка.
Малышка искренне считала, что против Ани у нее совершенно никаких шансов нет, поэтому свою влюбленность в Сашку она отчаянно ото всех скрывала, старательно делая вид, что до Сашки и Большуновой возле него ей и дела никакого нет. С Сашкой общалась только в присутствии Юры Гордеева, постоянно ходившего за Малышкой буквально по пятам, или Большуновой, наедине никогда не позволяла себе с ним остаться, стремительно ретируясь при любой случайной встрече без присутствия Юры или Ани. На словах постоянно его подкалывала, беззлобно, по-настоящему смешно, но весьма демонстративно подчеркивая свою полную в нем незаинтересованность. И тихонько вздыхала ему вслед каждый раз, когда, как ей казалось, ее никто не видел.
Видели, замечали и все понимали, понимали все, кроме самого Сашки. Гордеев про себя злился, считая, что, бегая за влюбленной, пусть и безответно, в другого девушкой, унижается, но поделать с собой ничего не мог и бегать продолжал. Большунова даже немного сочувствовала, но Сашку своего уступать не собиралась. Остальные просто наблюдали со стороны во что это выльется, занятный получался и не треугольник и не квадрат, а какая-то вовсе неизвестная науке фигура: наверху Сашка, влюбленный в Большунову, явно отвечающую ему взаимностью, чуть сбоку непрерывно вздыхающая по Сашке Малышка, а внизу буквально сдувающий с Малышки пылинки Юра Гордеев.
Положение Юры Гордеева, и правда, было самым незавидным из всех четверых, оказаться на его месте – в самом низу этой странной фигуры, из парней никто не хотел, поэтому знаков внимания Малышке никто, кроме Юры, и не оказывал. А вот девочки на красавчика Юру, перспективного москвича из хорошей семьи, внимание очень даже обращали, но Юра никого, кроме Малышки, рядом с собой видеть не желал и даже представить не мог, несмотря на все их старания.
Там же «на картошке» Юра довольно быстро получил свое прозвище, которое потом закрепилось за ним на всю оставшуюся жизнь и в кругах сокурсников, даже когда они уже стали сокурсниками бывшими, и среди всех остальных людей, кто был знаком с ним через этих самых сокурсников, и прозвище это было: «Гордей». И объяснялось это вовсе и не только его фамилией, хотя она, конечно же, тоже сыграла свою роль.
В основе прозвища были две черты характера Юры, которые довольно быстро стали заметны почти всем – он был патологически обидчив и отчаянно кичился своим дворянским происхождением, о котором тогда как раз стало модно говорить. Юрины частые обиды практически по любому самому незначительному поводу для Большуновой и Малышки еще со школы новостью не были, девочки даже ему в этом смысле сочувствовали, туманно поясняя Сашке, что причина в очень непростых отношениях Юры с собственным отцом. В подробности они не вдавались, да Сашка особо и не спрашивал, просто реагировал на Юркины обиды спокойно, спрашивая каждый раз, какого лешего он опять задрался не по делу, и, тем самым, моментально снимая остроту ситуации и сохраняя дружбу, поскольку Юра, похоже, и сам очень быстро понимал, что обижается чаще всего безосновательно. Разговоры же о Юрином дворянском происхождении и могилах предков на кладбище Пер Лашез в Париже, которые Юра начал впервые вести только после поступления в МГУ, и Сашка и девчонки вообще списывали на дань новой моде, не особо в них вникая, но и не считая их поводом для отказа от дружбы с ним.
В общем, Юра, практически с первых дней ставший для всех, включая своих ближайших друзей, Гордеем, был полноправным членом их кампании, которая всегда держалась вместе, входя сначала в одну бригаду «на картошке», а потом учась на факультете в одной группе.
Глава 6.
Уже к концу первой недели «на картошке» все первокурсники более-менее притерлись друг к другу, разбились на кампании друзей и парочки влюбленных и стали налаживать свой быт. А вот это было совсем непросто, жили в довольно добротных, но не отапливаемых деревянных бараках в комнатах на десять коек, условно делившихся на мужские и женские. Условным это разделение было именно из-за парочек, самые смелые из которых скрывать свои отношения, в том числе интимные, от окружающих не считали нужным, поэтому ночевали вместе, не особо обращая внимание на то, в какой спальне, условно мужской или условно женской, установлена кровать, которую они между собой делили, объясняя недовольным такое свое поведение просто: «Холодно же по ночам, вот и греемся, прижимаясь друг к другу. Завидно – ищи, кто тебя согреет, а не на нас ворчи!». Постепенно с условностью этого разделения почти все смирились, понимая ее неизбежность, уж очень молоды и жадны до новых впечатлений были эти так недавно ворвавшиеся во взрослую жизнь ребята. Как смирились и с местами общего пользования на улице и с тем, что после каждого дождя очень долго ничего не сохнет.
Основная проблема быта была в другом – еда, которой их кормили, не устраивала почти никого. По качеству она для коллективных мест пребывания тех времен была вполне обычной, очень простой и однообразной по составу, но вполне съедобной. А вот в остальном – неизбалованным, по большей части, Рабфаковцам ее было просто мало, после целого дня работы и активных ночных постельных утех они почти всегда были голодными, стандартные порции «перегорали» в молодых мужских организмах гораздо раньше, чем наступало время следующего приема пищи, а «элитарная» часть курса, привыкшая к совсем другой пище, страдала не от недостаточности количества, а от отсутствия должного вкуса у этой еды. И способ решения этой проблемы был только один – регулярные передачи от родственников, передачи именно съестных припасов, а не денег, поскольку на деньги в окрестных сельских передвижных магазинах-автолавках в условиях уже начавшегося всеобщего дефицита ничего приобрести было совершенно невозможно.
Сашка и его друзья убедились в этом моментально, из них четверых домашняя еда в зеленой сумке была привезена только Малышкой, остальные, включая Аню, взяли с собой деньги, в бесполезности которых в этом месте и в это время они удостоверились буквально в первые дни, не обнаружив в приехавшей автолавке даже хлеба в достаточном на всех количестве, не то что чего-нибудь съедобного для Ани. Съедобное для Ани вообще было проблемой – прожив значительную часть своей жизни за границей, ни разу не побывав в пионерском лагере или советской детской больнице, например, Большунова есть то, что подавали в их рабочей столовой, не могла в принципе, ее натурально тошнить начинало от одного вида этой неаппетитной стряпни.
«Ты же рассказывала, что между Болгарией и Венгрией три года в Москве прожила, в школьной столовой тогда не ела разве?» – недоуменно спросил Большунову Сашка в первый же вечер, увидев, что к еде в их общей столовой она вообще не притронулась.
«Не ела,» – со слезами на глазах ответила Аня, «в школе же мы не целый день, вот и терпела до дома.».
«Побежали в зеленую сумку заглянем,» – тут же предложила всем Малышка, «там тетя Маша наверняка что-то приемлемое для всех положила, готовит то она так, что просто «пальчики оближешь».».
«Давайте без меня,» – ответил Сашка, «мне здешняя еда вполне привычная, даже лучше, чем в Афгане, например, была. Маловато, конечно, но я Анину порцию доем, вот и буду сыт, тогда вам припасов в зеленой сумке на более долгое время хватит, пополнения то их скоро не предвидится.».
Малышка хохотнула: «Как хочешь, конечно, но думаю, что тетя Маша, подгоняемая моими бабушками и дедушками с обеих сторон, с пополнением уже в ближайшие выходные примчится! Очень много не привезет, наверное, у нее машины нет, а на электричке сюда с грузом тяжело добираться, но голодать мне мои не позволят точно.».
«А давай я Владимира Дмитриевича попрошу ее подвезти,» – предложила Аня, «он собирался в субботу ко мне приехать, проведать и убедиться, что все в порядке, вот и возьмет ее с собой, так им в дороге вместе даже веселее будет.».
«Было бы здорово, только ты его о племяшах моих предупреди, уж больно они шумные, спорят все время между собой, соперничают, а тетя Маша без них поехать ко мне не сможет, они же обидятся. В общем, непросто Владимиру Дмитриевичу в дороге со всеми ними придется.».
«Предупрежу,» – рассмеялась Аня Малышке в ответ, а потом повернулась к Сашке: «Сходишь со мной вечером в поселок на почту, чтобы я оттуда ему позвонила?».
Сашка только утвердительно кивнул ей в ответ.
«Ну, мы побежали набег на зеленую сумку устраивать, Юра, ты с нам?» – спросила Малышка Гордеева.
«Нет, я с Сашкой. За тобой доем, мне хватит.» – ответил тот.
Так с того момента и повелось, Сашка и Гордей съедали порции девчонок в обычной столовой, а те питались исключительно припасами, привозимыми им каждые выходные Малышкиной тетей Машей в машине, управляемой Аниным Владимиром Дмитриевичем, тем более что еще до первой поездки Владимир Дмитриевич договорился с тетей Машей, что деньги для Ани, которые он должен передавать той от ее отца, он будет отдавать как раз Маше, а она закупать на них продукты и готовить сразу на обеих девчонок.
Исключений было всего два – в последние выходные сентября и в последние выходные октября, когда из машины Владимира Дмитриевича выгружали такое количество съестного, что девчонки не только Сашку с Гордеем угощали, но еще и многих других ребят. В первый раз это объяснялось празднованием Малышкиного совершеннолетия, она как раз 27 сентября родилась, а во второй раз приездом армянского папы Малышкиных племяшей их навестить и привозом им с собой невероятного количества армянской еды, прежде всего, фруктов, которыми тетя Маша щедро поделилась со всей Малышкиной семьей, в том числе и с племянницей, конечно же.
Глава 7.
Необыкновенное внимание к Малышке ее семьи, да и активное участие Владимира Дмитриевича в судьбе Ани произвело на Сашку весьма сильное впечатление.
К нему, понятно, приезжать было некому, мама давно умерла, Пашке с Володей навещать взрослого мужика не в больнице в голову бы не пришло, а Володины дедушка с бабушкой итак очень помогли ему, совершенно чужому им, по сути, парню, освоиться в жизни после Афгана, сейчас он уже вполне мог и должен справляться сам.
К другим бывшим Рабфаковцам, таким же взрослым мужикам, как и он, тоже понятно, что никто не приезжал, как и к иногородним ребятам, которым после «картошки» предстояло жить в общежитии, а вот почти ко всем остальным первокурсникам время от времени кто-то наведывался, может не так регулярно, как в Малышке с Аней, но все же тоже достаточно часто.
Но вот почему никто ни разу не приехал к Гордею, Сашка понять не мог и однажды спросил об этом Аню с Малышкой, когда Юрки не было рядом.
«У него сложные отношения с отцом, мы тебе уже говорили.» – ответили ему девчонки.
«Вот смотри,» – продолжила Аня, «и я и Малышка – единственные дети в семье, единственные и горячо любимые. Наши родители остались за границей, у них еще очередной срок командировки не вышел, но, отправляя нас сюда, они могли ни о чем не переживать, остальная семья точно позаботится.
У меня, кроме мамы с папой, только бабушки с обеих сторон, папин отец, мой дед по отцовской линии стало быть, погиб на войне в 1943-м, так ни разу сына, родившегося у него в 1942-м, когда он уже на фронте был, и не увидев, а дед по материнской линии с войны вернулся живым, но умер очень рано, в 1974-м, ранения, на фронте полученные, свою роль сыграли, а братьев/сестер у родителей моих нет. Бабушки уже пожилые, болеют часто, им самим сюда даже на машине с Владимиром Дмитриевичем тяжело добраться, да и продукты покупать, чтобы мне что-то приготовить, в нынешние времена всеобщего дефицита и немыслимых очередей сил нет. Поэтому и приезжает Владимир Дмитриевич, и не с продуктами, а с деньгами.
Но это совершенно не значит, что и бабушки и мама с папой обо мне не заботятся. Поверь мне, Владимир Дмитриевич каждой из бабушек подробнейший отчет дает, едва из поездки ко мне вернувшись, что у меня да как, здорова ли, весела или грущу, нет ли признаков, что обидел кто, нет ли в чем острой нужды. Бабушки его выслушают, потом между собой поговорят, вдруг, он одной что-то сказал, чего другой неведомо, потом каждая дождется, пока родители ей из-за границы позвонят, отчитается, повздыхает, если что-то ей кажется, что не так. Родители ее успокоят, поскольку и сами уже не менее подробный отчет от Владимира Дмитриевича получили и ситуацию оценили.
А вот если не успокоят, ну, или бабушку то успокоят, да сами останутся взволнованы, сюда мигом мама прилетит, не посмотрит, что долго и дорого, примчится с десантом папиных друзей дочку единственную спасать.
Не справится мама, следом папа пожалует, карьеры своей, ни на минуту не задумываясь, не пожалеет испортить внезапным отъездом от места службы, лишь бы Анечку, дочку любимую, защитить да приголубить!».
Сашка, слушая Анин рассказ, грустно и немного завистливо улыбался, сам он своих бабушек и дедушек никогда даже не видел. Про родителей папы вообще ничего не знал, тот, когда в Москву на заработки уехал, как-то и не вспоминал о них никогда, ни на их с мамой свадьбе, ни на его, Сашкином, рождении, ни даже на похоронах папы никто из них не был. Сашка понятия не имел, откуда отец в Москву приехал, что уж тут говорить об отцовской семье. У мамы родственники в деревне были, и немало, судя по ее рассказам, только мужчины все спились и рано умерли, а женщины никогда и никуда из той самой деревни, откуда мама родом, не выезжали. Мама рассказывала, что на свадьбу они с отцом один раз в ее деревню ездили, отгуляли там, как положено, да и уехали назад в Москву уже навсегда. На похоронах мамы тоже никого из них не было, ее соседи, во главе с Володиной бабушкой, и фабричные подружки хоронили, родственников тогда просто не нашли, а может и не искали. Так и остался Сашка совсем один.
«А у меня еще круче,» – присоединилась к Аниному рассказу меж тем Малышка, «и бабушки и дедушки с обеих сторон живы-здоровы, слава Богу. С маминой стороны они тетю Машу, в основном, поддерживают, которая с ними живет, помогают близнецов воспитывать. Мама то моя за мужем, как «за каменной стеной», ей поддержка родителей особо не нужна, а вот тетя Маша у нас считается непутевой, родила близнецов от женатого дяди Геворка, который живет в Армении. Тот разводиться и на ней жениться не стал, хотя мальчишек признал и вниманием своим никогда не обделял. Присылает постоянно и деньги на их содержание и продукты различные дефицитные просто вагонами, да и сам навестить их приезжает периодически.
А папины родители вообще полностью на мне сосредоточены, поскольку папа мой у них единственный сын, а я, стало быть, единственная внучка – «свет в окошке» и надежда на будущее! Только они работают до сих пор, оба научные работники со степенями и званиями, а таких на пенсию долго не отпускают, да и не хотят они пока на пенсию, я думаю.
А вот тетя Маша не работает, она карьеры совсем никакой не сделала, забеременела еще в институте, теперь близнецов растит. У нас с ней и с близнецами особая любовь, по возрастут то мы ближе всех друг к другу. Тетя Маша на десять лет младше моей мамы, поэтому завсегда была у меня за старшую подружку, больше, чем за тетю, с ней и посоветоваться как-то сподручнее по девичьим делам и о любви вместе помечтать. А близнецы меня обожают, я с детства всегда с ними все свободное время проводила, пока мы еще в Союзе жили, мама с папой и бабушки с дедушками на работе, тетя Маша как бы за мной присматривает, а я за близнецами. Вот такой круговорот!
И у всех со всеми любовь, хоть тетя Маша и непутевая!» – улыбнулась Малышка, завершая свой рассказ.
«А у Юрки отец просто очень требовательный,» – вновь присоединилась к разговору Аня, «требовательный и какой-то завистливый. Все ему мало, и для себя, и от Юрки, и от матери его.
Своей карьерой постоянно недоволен, хотя она у него вполне неплохо складывается, как считается в наших кругах, но ему всегда недостаточно. Когда моего отца внезапно в Бельгию из Венгрии перевели, он, говорят, от зависти аж поседел, хотя никакого отношения к нему и его карьере это не имело. Наши отцы по разным ведомствам служат, поэтому освободившая должность в Бельгии ему никак не светила, но он все-равно недоволен. И женой своей, Юркиной мамой, он тоже все время недоволен, по слухам, не разводится только, чтобы карьеру себе не испортить, зато понукает постоянно: стоишь не так, говоришь не то, идешь не туда, и вообще мужа не слушаешь, а она только отмалчивается и еще больше угодить пытается, прямо стелется перед ним. Со стороны смотреть немного противно даже.
И по Юрке тоже самое – школьных отметок, кроме пятерок, быть не может, языков иностранных нужно освоить не два и даже не три, а лучше, как Ленин, штук пять минимум, в спорте быть первым и в музыкальной школе лучшим. А если в чем-то ты не дотягиваешь до отцовских высоких стандартов, то, вроде как, и не нужен ему, так, бесполезный нахлебник, и больше ничего.
И еще отец Юрке никак простить не мог, что тот в школу на год позже пошел, чем положено, у него день рождения в конце мая, должен был первоклашкой стать в сентябре 1979 года, ему же уже семь полных лет было, а не в сентябре 1980 года, как мы с Малышкой, родившиеся тоже в 1972, но уже после 1 сентября, но он летом перед самой школой с велосипеда упал, вернее, не упал, а в забор бетонный на нем влетел, под горку ехал, разогнался, а затормозить не успел. Переломался весь, в гипсе был аж до Нового года, вот и пришлось ему в школу на год позже идти. Отец его все десять школьных лет буквально с ума сходил по этому поводу, постоянно говорил, что Юрка из-за этого вечно отстающий, другие в его возрасте на год впереди по школьной программе. Хотел, наверное, чтобы Юрка как-то наверстал этот год по ходу учебы, сдав экстерном сразу два класса, но Юрка не смог, слишком много других требований у отца было – и языки, и спорт, и музыкалка, да еще и переезды регулярные, три года за границей по месту службы отца, три года в Союзе, потом опять на три года за границу, только уже в другую страну, и опять в Союз. А это совсем непросто, каждый раз адаптация и к новому месту жительства и к новой школе, чтобы привыкнуть и учиться полноценно на новом месте начать тоже время требуется, сам понимаешь.
Юрка и поступать с нами стал, мне кажется, назло отцу, тот требовал, чтобы он шел обязательно в МГИМО, а Юрка, воспользовавшись, что ему восемнадцать уже исполнилось, взял, да, вопреки заветам отца, сюда документы подал. Теперь он, похоже, у отца совсем в неудачных детях числится, хоть и единственный сын.
Вот такие дела.».
Сашка только головой в ответ на рассказ девчонок покачал, вот тебе и отпрыск элитарной семьи выездных дипломатов, лучше уж как он, Сашка, расти в самой простой семье, но с любящими родителями. Понятно теперь, почему Юрка ведет себя, как Гордей, вот его Гордеем и прозвали.
Глава 8.
Подтверждение словам девчонок о непростых взаимоотношения Гордея с семьей Сашка получил буквально в день приезда с «картошки».
Автобусы сначала остановились вдоль Ломоносовского проспекта, высаживая тех, кто заселяться в общежитие не планировал, а оставшихся студентов они потом должны были довезти до общежития.
Сашка с Большуновой и Малышкой вышли еще на Ломоносовском, намереваясь ехать по домам, а Гордей почему-то медлил.
«Ты чего не идешь?» – спросил его Сашка.
«Домой я не собираюсь,» – ответил тот с явной неохотой, «хочу до общаги доехать, может удастся там койку снять.».
Сашка в ответ только плечами пожал, ну, решил Гордей домой не ехать, его дело, уже не ребенок, но адрес свой на листке из блокнота все-таки быстренько написал.
«Не сможешь договориться, приезжай сегодня ко мне, переночуешь, а завтра решим, что делать.» – сказал он, протягивая листок Гордею, тот молча кивнул в ответ.
В этот день Гордей не приехал, да и во все последующие тоже, о койке в общежитии он с комендантом все-таки как-то договорился, вот только на это, как и на жизнь в целом, ему были деньги нужны.
Буквально на следующий день в универе он этот вопрос Сашке и задал: «Ты ведь один живешь, как зарабатывать во время учебы планируешь?».
Сашка удивился: «А тебе зачем? У тебя же родители не меньше Анькиных с Малышкой получают, должны на жизнь достаточно давать!».
«Ничего они мне не должны.» – обиженно ответил Гордей, но тут же сам и изменил свое настроение, перейдя с обиженного на уверенный тон, «Зато, и я им ничего больше не должен. Сам теперь стану жить.».
«Ну, сам, так сам.» – ответил Сашка, «Давай после занятий девчонок проводим, потом подумаем, где нам подзаработать, деньги, как ты правильно заметил, и мне нужны.».
Около четырех часов дня, проводив вместе сначала Большунову, а потом Малышку, поскольку так по маршруту было сподручнее, они с Гордеем поехали к Сашке домой, надеясь там все спокойно обсудить и что-нибудь придумать. Но даже придумывать им ничего не пришлось, возле Сашкиного дома они встретили Пашку, который как раз со смены с фабрики возвращался. Сашка познакомил Пашку с Гордеем, поболтали втроем под пиво, Пашка им и сказал, что на фабрике необходимы на посменную работу ночные сторожа.
На работу на фабрику Сашка и Гордей устроились буквально на следующий день, уж больно предложенная вакансия им подходила, даже выбор был – сутки через трое, тогда заработаешь больше, но занятия в универе придется чаще пропускать, или только по ночам посменно, одну ночь работаешь, одну спишь, но и денег поменьше.
Сашка решил пока на втором варианте остановиться, все-таки жилье у него было, да и Большунову почаще видеть, регулярно посещая университет, очень хотелось, а вот Гордей выбрал первый – ему деньги нужны были не только на повседневную жизнь, но и на оплату аренды койки в общежитии, хотя Сашка и предлагал Гордею поселиться временно у него и совершенно бесплатно. Гордей отказался, сославшись на то, что прихлебателем быть не хочет, решил жить сам, значит будет жить сам.
Видеть Большунову Сашке было просто необходимо, и не только по причине их трепетной любви друг к другу, сам внешний вид Большуновой доставлял ему истинное эстетическое удовольствие, даже наслаждение, а мысль, что выбрала Аня в возлюбленные именно его, необыкновенно повышала самооценку, хотя заниженностью таковой Сашка никогда не страдал в принципе.
Среди девчонок – первокурсниц Юрфака общепризнанных красоток было три: Таня Семина, Наташа Усольцева и его Аня Большунова, почти все остальные, за исключением буквально пары совсем уж «крокодилиц», хотя и на «крокодилиц» в многочисленном мужском коллективе спрос тоже был, считались милыми, симпатичными, очаровательными, но не красотками. Но и среди красоток Большунова, безусловно, была номером один – Таня и Наташа – блондинки ростом чуть выше 170 сантиметров с типичной внешностью исконных русских красавиц – светлые кожа и глаза, большая грудь, широкие округлые будра, а Аня – высоченная жгучая брюнетка, грудь объемная, но в меру, большой ее назвать было никак нельзя, и будра округлые, но не широкие, пропорции фигуры даже немного сдвинуты в мужскую сторону, поскольку плечи кажутся совсем чуть-чуть, но шире бедер, да и вся фигура выглядит этакой «поджарой», без капли лишнего объема где бы то ни было. И завершающий необыкновенное впечатление контраст светлых глаз и пухлых губ с высокими скулами и смуглой кожей.
А еще Анины необычные наряды – Большунова обожала мужские костюмы со шляпами и разные сапоги: летние на каблуках, массивные байкерские, ковбойские казаки, ботфорты и множество других. Носила их постоянно, благо привезено их было из Бельгии великое множество, что позволяло составлять из них как повседневные образы, так и носить «на выход». И всем и всегда было сразу понятно, что наряды это заграничные, костюмы, хоть и казавшиеся мужскими, но всегда приталенные и с выточками на груди, то есть очевидно скроенные именно для женской фигуры, шляпы также внешне мужские, но необыкновенно подчеркивающие красоту именно женского лица под ними, сапоги, но на каблуках, и так во всем. В Советском Союзе подобных нарядов тогда просто не было.