Игрушка мента

8. Глеб

Утро началось с привычного ритуала: жужжание компа, остывший кофе и куча самых разных звонков. Когда я, наконец, дотянулся до папки с делом, снова зазвонил телефон. На экране – «Мама».

Я почувствовал, как сжалось всё нутро. Я знал, о чём будет разговор. Приближалась та самая дата.

– Глебушка, здравствуй, – голос мамы, как всегда, тихий и усталый. – Как ты?

– Нормально, мам. На работе.

Неловкая пауза. Она всегда их заполняет вздохом.

– Ты же помнишь у папы скоро юбилей.

Помнил. Как мог забыть? Эта цифра уже неделю горела на календаре в моём мозгу красным, предупреждающим цветом.

– Сынок, десять лет прошло Может, хватит? Миша стареет. Болеет. Может, пора поговорить?

«Пора». Слово, от которого во рту появляется вкус железа. Я смотрел в окно на серый двор, но видел другое. Ту самую, размокшую от дождя трассу. Свет фар. И её лицо. Катино. Мёртвое, белое, холодное.

А потом отца, в полковничьем мундире, который не смотрел мне в глаза, когда говорил: «Ничего нельзя сделать, Глеб. Его отец Ты же сам всё понимаешь».

Я понимал. Понимал, что система, которой он служил, оказалась сильнее его. Сильнее справедливости. Сильнее жизни моей девушки. И он смирился. Сложил полномочия. А я не смог.

Лютой, холодной обиды, которую я носил в себе все эти годы, хватило бы, чтобы отравить целый город. Она была моим крестом, заставляла меня быть жёстким, непреклонным, тем самым «железным майором», который не даёт спуску никому. Особенно мажорам.

– Мам, – голос сел, и я прочистил горло. – Передай, что я его поздравляю. Искренне. Желаю ему здоровья и долгих лет.

Я сказал это ровно, без выражения. Выучил эту фразу, как мантру, чтобы не сорваться.

– Глеб! – в голосе мамы послышались слёзы. – Он твой отец!

– Я всё ещё не забыл Катю, – отрезал я, и в трубке повисла гробовая тишина.

Это имя мы не произносили вслух уже много лет. Оно висело между нами призраком на каждом празднике, в каждом разговоре.

– Я я передам отцу твои поздравления, – наконец, выдохнула мама сдавшись.

Мы ещё минуту поговорили о пустяках, и я положил трубку.

«Передай, что я его поздравляю».

Это было всё, что я мог сделать. Потому что за этими словами стояла пропасть из десяти лет молчания, одного несмываемого пятна крови на асфальте и вопроса, на который у меня до сих пор не было ответа: как можно было ничего не сделать?

И меньше всего на свете я хотел сейчас видеть Ермолову, но она припёрлась. Даже постучалась в кабинет, прежде чем войти.

Я достал из ящика стола побрякушки, что она вчера стащила, и молча положил на стол. Мечтая только о том, чтобы она поскорее ушла, и я больше никогда в жизни о ней не слышал.

Евгения вошла в мой кабинет с тем же видом оскорблённой королевы, что и вчера, но в её глазах плелась новая, хитрая злоба. Я почувствовал это сразу, как дикое животное чувствует смену ветра. Она что-то задумала.

– Я пришла, чтобы извиниться, – заявила она, и её голос был приторным, но с ядовитой горчинкой. – Папа просил снять всё на телефон, если ты не против, гражданин начальник.

Снова не соблюдает субординацию? Тыкает? Издевается? Что ж, будем бить тем же оружием.

– Если ты не против, я тоже сделаю запись, – я взял в руки свой мобильник и, включив камеру, поставил его на своём столе.

– Зачем? – растерялась Ермолова.

– Буду пересматривать долгими, одинокими вечерами, – усмехнулся я. – Начинай!

Она проскрипела заученный текст, глядя на меня с ненавистью. Я видел, как её пальцы сжимают телефон.

Ни капли раскаяния, ни толики искренности. Нихуя она не осознала. Аркадий Николаевич приказал ей извиниться, только поэтому она здесь.

Теперь она ждала чего-то. Какой-то моей реакции. Одобрения с моей стороны.

– Теперь ты проси прощения, – выпалила она, и в её тоне послышалось торжество.

Я коротко, беззвучно рассмеялся. Внутренне. Снаружи лишь поднял бровь. Она действительно живёт в какой-то своей, выдуманной реальности, где все ей должны?

– Дело в том, мелкая паразитка, что мне не за что извиняться, – парировал я, кивнув на ее вчерашние «трофеи». – А теперь возьми эту хуйню, отнеси туда, где взяла, и убирайся из моего кабинета. Миссия выполнена. Но я тебя не прощаю.

Она не уходила. Она стояла, вся напрягшись, и её лицо исказила уродливая гримаса. Я буквально видел, как в её голове крутятся шестерёнки, ищущие, чем бы ещё меня уязвить, задеть, раздраконить.

И она нашла. Её губы растянулись в едкой, наглой ухмылке.

– Хорошо, я уйду. Но сначала покажи член? Мы с подружками поспорили, что у тебя маленький. Поэтому ты такой злой и любишь унижать девушек, пристёгивая их к батарее? Нравится доминировать, да? Типа такой весь крутой?

Она стояла, выпятив грудь, довольная собой, ожидая, что я опешу, разозлюсь, может, даже испытаю смущение.

Интересно, она сама это придумала или кто-то такой же тупой и недалёкий надоумил?

Внезапное, резкое возбуждение ударило в пах неконтролируемой, требовательной волной. Это была не просто физиология. Это был ядовитый коктейль из гнева, презрения и порочного, запретного влечения, которое я давил в себе с момента её появления.

Эта дура, эта испорченная кукла, думала, что бьёт в больное? Она не понимала, что играет с детонатором?

Игра. Да, именно игра. Тёмная, опасная, та, в которой правила меняются в обе стороны.

Вместо того чтобы на пинках вышвырнуть девчонку из кабинета, неожиданно для себя я подкинулся на её идиотскую затею. Сам не знаю, что на меня нашло.

– Ладно, Женечка, – мой голос прозвучал низко и хрипло, но абсолютно ровно. Внутри всё пылало, но не снаружи. – Покажу. Поближе подойди.

Ермолова явно не ожидала такого. Я видел по её глазам, как в них мелькнула доля неуверенности и даже страх. Но её глупое бравадное любопытство, её желание выиграть этот жалкий спор с подружками оказались сильнее.

– У тебя настолько маленький, что ты боишься, что я отсюда не увижу? – криво ухмыльнулась она, но уверенности в ней не прибавилось. Она меня боялась, чёрт возьми.

Тем не менее Евгения сделала шаг. Ещё один. Теперь она была в пределах досягаемости.

Меня заводила эта возня. Я смотрел на кукольное лицо девчонки, её фигурку, ладно обтянутую одеждой, чувствовал запах её нежных духов, и меня вело.

Наглость и глупость этой дуры ничуть не портили её красоту. Были бы у Ермоловой мозги, этой ситуации бы просто не случилось бы.

Да и я недалеко ушёл. Безрассудство, наверное, заразно. Всё, чего мне хотелось сейчас – загнуть белобрысую сучку на столе и выбить из неё дурь своим членом. Пока реально прощения просить не начнёт.

И пощады...

9. Глеб

Мои пальцы нашли пряжку ремня, расстегнули её. Ширинка с характерным шелестом разъехалась. Взгляд прикован к девчонке.

Она стояла совсем рядом, уставившись округлившимися глазами мне в пах, будто всё ещё не верила, что я на самом деле делаю это. Кажется, она даже дышать перестала.

Прежде чем зарвавшаяся мажорка успела моргнуть, я высвободил свой член. Тяжёлый, твёрдый, пульсирующий от нездорового возбуждения.

Я не дал Евгении опомниться. Схватил за острое плечико и рывком поставил на колени перед своим креслом.

Она ахнула, отшатнувшись, но моя реакция была молниеносной. Перехватив её за затылок, зафиксировал голову. Девчонка инстинктивно упёрлась руками мне в бёдра, но я был сильнее.

Теперь я действовал с демонстративной, оскорбительной медлительностью.

– Да ты совсем...

– Только пикни! – пригрозил я Евгении, и она совершенно растерялась.

Я провёл горячей, напряжённой головкой по её щеке, чувствуя, как содрогается все её тело.

– Так достаточно видно? – мои слова были тихими, но каждый слог был пропитан ледяным глумлением. Я смотрел на неё сверху вниз, наблюдая, как на её щеках загорается стыдливый румянец, как глаза становятся стеклянными от унижения. – Смотри внимательно!

Она не выдержала моего взгляда и закрыла глаза. Её дыхание сделалось частым, прерывистым. В кабинете стало тихо, как в морге. Было слышно лишь жужжание компа и бешеный стук моего сердца.

Я не двигался, давая ей прочувствовать каждую секунду этого унижения. Позволяя осознать всю глубину ямы, в которую она прыгнула со своей дурацкой провокацией.

Мой взгляд прилип к её губам. Только что они дерзко требовали, а теперь были беззвучно приоткрыты от шока. Полные, мягкие, с идеальной, будто выточенной ложбинкой вверху.

Боже, до чего же они были соблазнительными! Багровый румянец стыда окончательно залил щёки девчонки, отчего губы казались ещё алее, ещё слаще.

У меня яйца поджались от непреодолимого желания толкнуться между этими влажными, пухлыми створками.

Всё это было омерзительно, неестественно и грязно, но в то же время восхитительно прекрасно.

Евгения стояла, парализованная. Все её тело вибрировало мелкой дрожью.

Достаточно. Она раздавлена.

Я звонко шлёпнул её по лбу членом и застегнул брюки. Звук застёгивающейся молнии прозвучал как финальный аккорд.

– Свободна, – сказал я безразличным тоном, будто выгонял назойливую муху, и Евгения резко распахнула глаза. – Увижу тебя ещё раз и я это видео в сеть солью. Какие вы там теги ставите? "Мажорка сосёт у мусора"? "Ментовской произвол"? Впрочем, плевать. Увидишь меня случайно на улице, беги в другую сторону. Ты всё уяснила, Ермолова?

Это словно разбило ледяной панцирь, сковавший её. Она вздрогнула, вскочила на ноги и заметалась по кабинету, как ужаленная, собирая свои побрякушки.

Я ждал, что она что-нибудь злобно ляпнет на прощание, снова начнёт угрожать, но она просто выскочила из кабинета, так и не найдя слов. Дверь захлопнулась, оставив после себя лишь томный запах её духов и витающее в воздухе электричество пережитого унижения.

Я остался сидеть на месте, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу. Ермолова проиграла, но эта победа не принесла удовлетворения. Она оставила после себя лишь горький привкус и тяжёлое, сводящее с ума возбуждение, которое теперь приходилось глушить в одиночестве.

Мы оба перешли черту, из-за которой нет возврата. Надеюсь, что я больше никогда не увижу эту несчастную.

Весь остаток дня был испорчен. Вернее, отравлен. Я пытался заниматься бумагами: сводками, рапортами, заявлениями. Буквы расплывались перед глазами, складываясь не в слова, а в лицо Ермоловой.

До темноты меня грызла какая-то странная, несвойственная мне тягость. Не раскаяние, нет, чёрт возьми, я никогда не каюсь в своих поступках. Грязная пена от той игры, в которую я позволил себе ввязаться. Мысль о Ермоловой, о её губах, о её шоке, всё ещё неприятно жгла изнутри. Я пытался загнать это чувство в самый дальний угол сознания, как всегда делал с тем, что мешало работе.

Поздний вечер, почти ночь. Я поставил тачку на парковке и побрёл к своему подъезду, чувствуя смертельную усталость. На улице было по-летнему душно, у подъезда горела одна-единственная лампочка, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Я достал сигареты, когда в этих тенях что-то шевельнулось.

Я замер на полпути, инстинкты, отточенные годами на улице, взвыли тревогой. Из мрака медленно вышли четверо. Не уличные гопники. Парни в хороших, дорогих спортивных костюмах, с тупыми, самоуверенными лицами. Руки засунуты в карманы, позы – расслабленно-агрессивные. Они уже выстроили полукруг, отрезая мне путь к отступлению.

– Ну что, мусорок, – сипло проговорил один из мордоворотов, делая шаг вперёд. – Поговорить надо. За девушку мою.

– За которую? – уточнил я, потому что в душе не ебал, чей он хахаль.

– Женя Ермолова, – сообщил он и сплюнул на асфальт.

Теперь всё понятно. Принцесса прислала своих верных псов. Того самого болвана, которым угрожала мне возле магазина.

Эта дура оставит меня когда-нибудь в покое?

10. Глеб

Драться с этими уёбками у меня не было абсолютно никакого интереса, как и разговаривать. С этими макаками, накачанными стероидами, базарить, только время тратить. Их туповато-агрессивные рожи, их позы, кричащие о дешёвой показухе – всё это вызывало лишь одну мысль: «Господи, какая же это скука».

Как же мне было плевать на них. Просто, блять, похуй.

Медленно, не торопясь, я вынул сигарету изо рта и сунул ее обратно в пачку.

– Съебались нахуй отсюда, – сказал я негромко, но достаточно внятно.

Потом демонстративно достал табельное. Холодная, знакомая тяжесть в руке успокаивала. Я вставил магазин с характерным сухим щелчком и дослал патрон в патронник. Резкий, металлический звук отчётливо прозвучал в ночной тишине.

Я ни на кого не направлял ствол. Просто держал в руке, чтобы все видели. Холодный металл блеснул под убогой лампочкой.

Их самодовольные рожи поплыли. Атмосфера крутости испарилась мгновенно. Тот самый «крутой боксёр», явившийся карать меня за свою тёлку, неуверенно переступил с ноги на ногу, его накачанные плечи вдруг ссутулились. Он напоминал пса, который собирался лаять, но внезапно увидел в руке хозяина хлыст.

– Считаю до трёх, и чтобы я вас больше тут не видел. Раз...

Всё было так предсказуемо, что мне не понадобилось даже «два». Они не разбежались. Они испарились. Мгновенно, беззвучно, растворившись в темноте, из которой вышли. Только асфальт, где один из них плевал, теперь казался ещё грязнее.

Я сунул ствол обратно в кобуру, снова достал сигарету и наконец-то прикурил. Затяжка обожгла лёгкие горьким успокоением. Но внутри, под этим спокойствием, клокотала ярость.

Не на этих бармалеев. На Евгению. Она впутала меня в какой-то дурацкий сериал, дешёвую мыльную оперу с мордобоем и угрозами. И, похоже, у неё не было никакого намерения его заканчивать.

Я не удивлюсь, если она выкинет что-то ещё, чтобы тявкнуть на меня, как Моська на слона.

Господи, я полночи я не мог уснуть. Эта чёртова сука с её наглыми губами и глазами, полными ненависти и любопытства, будто заноза, впилась в мозг. Я ворочался, пытаясь выкинуть из головы её образ, запах её духов, смешанный с запахом моего возбуждения в кабинете.

Бесполезно. Она просто засела во мне.

Если её заступничкам я мог пригрозить пушкой, то чем мне отвадить призрак самой Евгении?

Только я провалился в тяжёлый, беспокойный сон, как зазвонил телефон. Резкий, неумолимый звук, вырывающий из самой глубины забытья. Я с рыком схватил мобильник.

– Глеб Михайлович, вызов. Покушение на убийство, – доложил дежурный.

Адрес заставил меня на мгновение замереть. Район был слишком знакомым.

Я оделся в темноте, на ощупь. Автоматизм, доведённый до совершенства. В голове пустота, лишь холодная служебная собранность. Навязчивый образ Ермоловой пулей вылетел из головы, словно неприятный сон.

Машина быстро домчала меня по спящему городу. Я прибыл по адресу. Роскошный особняк, больше похожий на дворец, освещённый теперь мигалками машин.

Мимо меня, завывая сиреной, пронеслась скорая.

Я вошёл внутрь, предъявив удостоверение. В холле, отделанном дорогим мрамором и золотом, царил привычный для таких мест хаос: суетящиеся криминалисты в белых комбинезонах, оперативники, сбившиеся в кучки, гул приглушённых голосов. На автомате я просканировал помещение, анализируя обстановку, и тут мой взгляд, скользнув по комнате, намертво зацепился за диван в гостиной.

Я выхватил взглядом её.

Женю.

Сидела, сгорбившись, на бархатном диване, вся в крови. Абсолютно вся.

Тёмные, почти чёрные в этом свете, липкие пятна запекались на её когда-то белом шелковом халате, размазались по её рукам, бледным как мрамор, запачкали её щёки и шею. Её пальцы, длинные и ухоженные, теперь перемазанные ужасающим алым, беспомощно лежали на коленях. И на её тонких, хрупких, почти детских запястьях поблёскивали стальные, бездушные наручники. Контраст был шокирующим – изнеженная роскошь и грубое железо, красота и кровь.

Девчонка не плакала. Не истерила. Она сидела неподвижно, словно неживая, и смотрела прямо перед собой в никуда, стеклянным, пустым взглядом, в котором не осталось ни капли её привычной наглости, ни злобы, ни даже страха. Только шок. Глубокий, всепоглощающий, животный ужас, который выжигает изнутри все остальные эмоции.

И в этот миг во мне что-то переломилось. Вся моя ярость, всё раздражение, вся та грязная, порочная игра, что была между нами, всё это разом испарилось. Осталось лишь одно – леденящее душу осознание того, что эта девочка, эта испорченная, невыносимая дура, попала в настоящую, взрослую мясорубку. И её жизнь, какой бы фальшивой она ни была, только что закончилась.

Мне что-то говорил подошедший оперативник, кто-то звал меня, привлекая внимание к деталям на месте преступления, но я словно оглох. Все звуки слились в отдалённый гул. Всё моё внимание, всё моё существо было приковано к этой застывшей, окровавленной фигуре на диване.

Я подошёл ближе, и наши взгляды встретились. В её пустых глазах ничего не отразилось. Она была как манекен, как кукла, которую кто-то жестоко измазал в краске.

И тихо, так, чтобы слышала только она, я прошептал:

– Что ты наделала, дура

Но вопрос повис в воздухе. Потому что я и сам не был уверен, обращался ли я к ней. Или к самому себе.

11. Глеб

Мой шок длился недолго. Секунды. Потом сработал профессиональный щелчок, и я переключился. Мозг, отбросив всё личное, начал анализировать, сортировать, вычислять.

– Опросить всех, кто был в доме! От садовника до шофера! – мой голос прозвучалрезко, властно, возвращая оперативников к делу. – Изъять все записи с камер наблюдения. Мне нужна вся хроника за сегодняшний вечер! Немедленно!

Команды сыпались одна за другой, восстанавливая привычный порядок действий в хаосе. Ко мне подбежал молодой опер с рапортом в руках.

– Товарищ майор, по предварительным данным – он заколебался, бросив взгляд на неподвижную фигуру Жени. – Произошла ссора между Евгенией Ермоловой и её отцом, Аркадием Николаевичем. В ходе ссоры она нанесла ему удар ножом в область сердца. Горничная, нашла их обоих на кухне. Потерпевшего на полу, а подозреваемую вот такой, с ножом в руках, в состоянии шока.

Я выслушал, кивнул. Всё было слишком очевидно. Ссора. Вспышка гнева. Удар. Всё сходилось.

Обычная бытовуха.

Но...

Я снова посмотрел на девчонку. На её хрупкую, перепачканную кровью фигурку, застывшую в позе полной кататонии. Да, она была взбалмошной, истеричной, способной на дерзость и наглость. Но поднять руку на отца? Вот так вот ножом? В сердце?

Что-то не сходилось. Не в фактах. В сути. В её натуре.

Её бунт был показным, детским – украсть, нахамить, позлить. Не убить. Это был не её метод. Не её уровень.

Я медленно подошёл к дивану и присел на корточки перед Женей, оказавшись на уровне её опустошённого лица. От неё пахло всё теми же дорогими духами, только теперь запах был медным, тошнотворным из-за крови.

– Евгения, – произнёс я тихо, но твёрдо, пытаясь пробиться через её ступор. – Ты меня слышишь?

Никакой реакции. Только ровное, поверхностное дыхание.

– Отвези подозреваемую в медчасть на освидетельствование, – дал я задание оперу. – Пусть прокапают, если надо. Потом ко мне. Я сам её допрошу.

– Сделаю, – отсалютовал капитан, хватая Женю за предплечье, рывком поднимая её с дивана.

– И чтоб с ней обращались – я запнулся, подбирая слово, – аккуратно.

Опер кивнул и увёл Ермолову. Она не сопротивлялась, позволяя вести себя, как сомнамбула. Её стеклянный взгляд был прикован к какому-то внутреннему кошмару.

Я проводил её взглядом до дверей, а потом вернулся к работе.

Один из криминалистов показал мне пакет с вещдоком. Обычный кухонный нож. На рукоятке более чем чёткие отпечатки.

– А жена потерпевшего? Где она?

– В своих апартаментах, на втором этаже. В истерике, по словам врача. Приняла успокоительное.

Я оставил хаос первого этажа и поднялся по широкой мраморной лестнице на второй. Мне указали на нужную дверь, и я громко забарабанил в неё безо всяких церемоний.

Мне открыла заплаканная, бледная женщина в шелковом халате – горничная, судя по всему. За её спиной в полумраке комнаты, на кровати, лежала хозяйка дома.

Я вошёл, не дожидаясь приглашения.

– Майор Дёмин Глеб Михайловийч. Следственный комитет, – представился я, показывая удостоверение. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Женщина медленно повернула ко мне голову. В тусклом свете ночника её лицо казалось совершенно безжизненным из-за бледности.

– Светлана Андреевна Ермолова, – представилась она, усаживаясь повыше на постели.

Ей было лет тридцать, не больше. Мачеха, стало быть. Идеально ухоженная, с пышной грудью и пухлыми губами – как и большинство жен, богачей. В руке она сжимала платок, изредка поднося его к сухим глазам.

Я нашёл стул, приставил его к кровати и присел.

– Расскажите, что вам известно о случившемся.

– Ох, майор Это ужас просто кошмар – голос Светланы был слабым, дрожащим. Она сделала паузу, будто собираясь с силами. – Я же говорила Аркадию Говорила, что нужно быть с Женькой помягче Но он он был так строг вчера.

– Так что именно произошло вчера? – уточнил я.

– Ссора Ужасная ссора, – она закрыла глаза, изображая муку. – Женька пришла, требовала денег. Кричала, что он унизил её, заставив извиняться в магазине, в котором она что-то стащила, потом перед каким-то полицейским тоже Орала, что Аркадий испортил ей жизнь. Он был возмущён её наглостью. Они кричали друг на друга И тогда она она сказала – Светлана снова поднесла платок к глазам, вытирая воображаемые слёзы.

– Что именно она сказала? – поторопил я женщину.

– Она сказала: «Я тебя убью! Убью, старый ублюдок, если ты сейчас же не разблокируешь мои карты!». Я слышала это из-за двери Я так испугалась Но подумала, что это просто слова, горячка – она покачала головой, и ее идеально уложенные волосы даже не шелохнулись. – А она она и вправду это сделала

Она разразилась слишком громкими, почти театральными рыданиями. Ермолов был ещё жив, по крайней мере, о его кончине мне не сообщали. Но Светлана рыдала так, будто падчерица оставила её вдовой.

– Где вы были в момент покушения?

– Я спала. Прибежала горничная, разбудила меня своими криками. Потом я вызвала полицию. Вот в принципе и всё.

– Кто ещё был в доме?

– Больше никого. Охрана дежурит только на улице. Бедный Аркаша И Женечка что с ней стало Она, наверное, с ума сошла от злости.

«С ума сошла». Удобная версия. Очень удобная. Разъярённая, невменяемая дочь убивает деспотичного отца. Всё сходится. Слишком уж сходится.

– Благодарю вас, Светлана Андреевна, – сказал я нейтрально. – Постарайтесь успокоиться. Если вспомните ещё какие-то детали, сразу сообщите.

Осмотр места преступления затянулся, так что в отдел я приехал уже засветло. Гаденькое чувство вины засело в моей душе. Меня не покидала мысль, что и я приложил руку к этому преступлению. Как будто это я вложил в руки Евгении нож, посмеявшись над ней в своём кабинете. Что если это и стало последней каплей? Толчком к непоправимому?

Пока всё было против Жени. Если Ермолова откачают, ситуация прояснится. А если нет?

Я ещё не допросил её саму. Возможно мне удаться добиться у Жени неё чистосердечного признания, и скостить ей срок?

12. Глеб

Ермолову привели к полудню. Конвоир положил на мой стол заключение врача, и мы остались с Женей наедине.

Я сразу заметил перемену в ней. Она умылась, следы крови на лице исчезли, и теперь оно выглядело более живым. Однако самое главное изменилось в её глазах. Стеклянная пустота уступила место осмысленному, пусть и дикому, огню. Взгляд был ясным, «трезвым», полным осознания ужаса своего положения, и, разумеется, ненависти ко мне.

– Садись, – коротко бросил я, указывая на стул у батареи.

Сегодня я был более любезным, позволив сидеть Ермоловой на стуле, а не на полу.

Она не оценила моей доброты, даже не двинулась с места. Её подбородок дерзко вздёрнулся, но упрашивать я не стал. Подошёл, взял её за плечо, почувствовав, как она вся напряглась, и усадил на стул. Достал наручники.

– Руки! – скомандовал я.

– Я требую адвоката, козлина! – завопила она, и её голос, хриплый от длительного молчания, неприятно ударил по ушам. Она попыталась вырваться, но моя хватка была железной.

Вот это моя Женя! Узнаю.

Уголок моего рта непроизвольно дрогнул. Дикая, непокорная, живая. Гораздо лучше той безжизненной куклы в особняке. Так с ней хоть можно работать.

– Адвоката тебе предоставят по закону, – ответил я спокойно, щёлкая наручниками вокруг её тонкого запястья и пристёгивая их к трубе батареи. – А пока поговорим без посредников.