Тарский горячий твой

10. Иван

Макароны оказались вкусными, и это выбесило меня больше всего.

Я честно ожидал провала. Переварено, пересолено, какая-нибудь московская хрень с претензией на «авторство», от которой потом вежливо отодвигают тарелку и говорят: интересно. Я уже был готов к этому морально.

Но они были нормальные. Даже больше – превосходными.

Я ел с аппетитом, не торопясь, и ловил себя на том, что вилка сама тянется за очередной порцией. Соус был правильный, паста не разлезлась, вкус замечательным.

Я бы, конечно, предпочёл макароны по-флотски. С фаршем и поджаркой, чтоб просто и без выкрутасов.

Но я не стал умничать. Потому что умничать – это выдать в себе колхозника.

Когда я принёс пустую тарелку на кухню, Юля с усердием драила её, врубив на своём телефоне какую-то попсу. Я в принципе не против музыки, но девушка слушала что-то такое, отчего мне зубы свело.

Модное, наверное? Только я вот был совсем не модным.

– Я сейчас закончу с уборкой и поеду, – сказала она, не оборачиваясь, прежде чем я начал нудить по поводу "потише".

Ладно, потерплю. Это же ненадолго?

Я положил грязную посуду в раковину и завис.

Потому что Юля стояла, наклонившись вперёд, опираясь руками о столешницу. Простая поза. Рабочая. Ничего такого.

Но у меня в голове Юля делала совсем другое. Точнее, она ничего не делала. Это я делал, пристроившись сзади. Я поймал себя на том, что смотрю дольше, чем нужно. Слишком пристально. И думаю совсем не о чистоте кухни.

Стоп.

Я резко отвёл взгляд, будто обжёгся и ушёл в кабинет. Дел было по горло: бумаги, графики, расчёты. Год закрывался, завод жил своей жизнью, и мне нужно было держать всё под контролем. Я нырнул в работу так глубоко, что уже не слышал бесячей музыки, да и вообще забыл про Юлю.

Почти.

Когда через пару часов я вышел из кабинета, в доме было тихо. Слишком тихо.

Наверное, Юля ушла домой? Вот и прекрасно. Можно расслабиться без посторонних в доме.

Я прошёл в гостиную, чтобы выключить свет, и застыл на пороге.

Девчонка спала. На моём широком кожаном диване свернулась калачиком, подложив согнутую руку под щёку. Вторая рука бессильно свисала с края, пальцы почти касались пола. Волосы рассыпались тёмным водопадом по подушке, несколько прядей прилипли ко лбу и к уголку чуть приоткрытого рта. Она дышала глубоко, ровно, с едва слышным прерывистым всхлипом на вдохе – как очень уставшие дети.

Умаялась, бедняжка?

Вся её дневная наглая энергия, этот бронебойный взгляд и острый язык испарились. Осталась только уязвимость. Хрупкость изгиба шеи, синева прожилок на тонких запястьях, тень от длинных ресниц на щеке.

Я подошёл ближе, встал над ней. Раздражение, которое клокотало во мне всё это время, вдруг сникло, сменившись чем-то щемящим и неловким. Я смотрел на её губы – мягкие, слегка приоткрытые во сне, и представил, каково это – прижать к ним свои?

Нежно, чтобы не разбудить? Или резко, грубо, чтобы она проснулась от этого и увидела меня над собой? Чтобы в её зелёных глазах мелькнул сначала испуг, а потом вызов? Подчинение?

Я протянул руку, чтобы толкнуть её за плечо. Мои пальцы почти коснулись обнажённой кожи, но я остановился. Вместо этого я провёл пальцами по её щеке, убирая с неё прядки волос. Кожа оказалась невероятно мягкой, как лепесток. Внутри всё перевернулось.

– Юля! – громко прошептал я.

Она не проснулась. Только пошевелилась, устраиваясь удобнее, и мне показалось, что её грудь вот-вот вывалится из выреза тонкой майки.

Блять! Блять! Блять!

Я отшатнулся, будто от огня. Мне нужно было уйти. Сейчас. Но ноги не слушались. Я стоял, пьяный от этого зрелища, от её беззащитности, от той власти, которую она мне сейчас, сама того не зная, отдала. Было бы так просто наклониться, прижать её к дивану своим весом, завладеть её ртом.

Господи, боже! Я веду себя как маньяк.

Сдавленно выругавшись, я повернулся и почти побежал в спальню, схватил первый попавшийся плед. Вернулся в гостиную, стараясь не думать ни о чём. Наклонился над Юлей, стараясь дышать ровно. Аккуратно, с почти болезненной нежностью, укрыл её с ног до головы.

Я выпрямился. Постоял, глядя, как под пледом ритмично поднимается и опускается её грудь. В голове пронеслись обрывки мыслей, все о ней. Как она улыбалась днём. Как её глаза блестели, когда она спорила. Как будет выглядеть завтра утром, сонная и растрёпанная, на моей кухне.

Эта ведьма мне что-то в макароны подсыпала, иначе с чего я так на неё запал?

И с чего это в животе поднимается буря?

– Ур-р-р... – заурчало так громко, что я побоялся разбудить свою гостью.

Погасив свет, я ломанулся в туалет. И просидел там до полуночи как проклятый. Дристал так, что хоть замок на жопу вешай.

Я сидел на белом троне и мечтал уже не о том, как я трахаю Юлю, а как её душу. В голове крутились злые мысли, живот крутило, настроение было паршивое.

Авторская кухня, ёб твою мать!

Юля спала, и даже не подозревала, что я делаю с ней в своих фантазиях: душу и трахаю, трахаю и душу...

Спать я лёг поздно и абсолютно уверенный в одном: девчонку надо увольнять. Не буду ждать, пока она меня соблазнит или отравит.

11. Иван

Уволить московскую диверсантку Юлю – это первое, о чём я подумал, открыв глаза.

Утро я встретил злым, как человек, который половину ночи провёл на унитазе и теперь считает, что весь мир должен извиниться перед ним за своё существование. Голова тяжёлая, тело ватное, настроение – полное говно.

Я встал, умылся ледяной водой, посмотрел на своё отражение. Я взрослый мужик, директор завода, а не мальчик для экспериментов. Сейчас пойду и выставлю её вон.

План был простой как три копейки.

Найти Юлю, разбудить, если ещё дрыхнет. Сказать коротко: «Спасибо. Вы мне не подошли». Рассчитать её за вчерашний день. Попросить Татьяну Сергеевну найти кого-то другого. Желательно предпенсионного возраста и без гастрономических экспериментов.

Я спустился на первый этаж и замер. Потому что охеренно пахло блинами.

Не просто едой. Не просто «кто-то что-то жарит». Нет. Это был запах, который выстреливает в тебя, как воспоминание. Тёплый, густой, сливочный, такой, от которого мгновенно хочется жить и быть хорошим человеком.

Запах детства, уюта, когда у тебя вся жизнь впереди.

Я сглотнул. Желудок, который ещё ночью устраивал мне революцию, вдруг голодно заурчал, начав со мной переговоры.

Я прошёл на кухню. Юля хлопотала у плиты. И она выглядела так, будто не в доме чужого мужика ночевала, а у себя на кухне готовит завтрак мужчине, которого давно захомутала.

Ей бы подошла сейчас моя футболка или сорочка. И чтобы под ней ничего больше. Чтобы можно было усадить девушку на стол, вклиниться между длинных, стройных ног бёдрами, запустить руки под рубашку и...

Ну вот опять. Эти греховные мыслишки. Скорее бы Крещение. Надо смыть с себя всю эту дурь, да поскорее.

Или просто подрочить в конце концов.

Я замер в дверях, наблюдая, как Юля ловко переворачивает блин, как у неё чуть подпрыгивает локон, как она напевает что-то себе под нос. Лёгкая, живая, до боли домашняя. Такого на моей кухне ещё не бывало.

Девушка заметила меня не сразу. Потом обернулась, и на секунду её лицо стало таким виноватым, что у меня внутри что-то неприятно дёрнулось.

– Доброе утро, Иван Петрович, – сказала она осторожно.

– Доброе, – буркнул я и сразу вспомнил, зачем пришёл.

Уволить.

Но блины…

Она быстро вытерла руки полотенцем и смущённо добавила:

– Простите… я вчера уснула нечаянно. Я вообще не планировала. Просто… ноги уже перестали держать. Я глаза закрыла на минутку, а открыла – уже утро. Вы блинчики любите?

– Тоже по авторскому рецепту?

– Эм... Нет. На этот раз обычные. В интернете нашла.

– Ясно… – я подошёл ближе, увидел на столе миску с тестом, стопку уже готовых блинов, сметану, банку варенья. Выглядело шикарно, сука! – А то я подумал, что вы решили меня окончательно добить.

Юля моргнула.

– В смысле?

Я скривился.

– После вашей карбонары я… – я замолчал, потому что взрослый мужик не должен произносить вслух слова вроде "меня пронесло", "чуть не обосрался", "пережил жопный апокалипсис", "мой внутренний мир вышел наружу". Но с Юлей почему-то хотелось быть честным. – Мне было нехорошо.

Она на секунду застыла. Потом на лице мелькнуло удивление, и она нагло улыбнулась.

– Это очень странно, – сказала она. – Потому что со мной всё в порядке. Ваш желудок, видимо, не приспособлен к такой изысканной пище. Вы просто не понимаете высокую кухню.

Я фыркнул. Изысканной? Это были, блять, макароны!

– От вашей высокой кухни я полночи провёл на низком старте, если вы понимаете, о чём я. Поэтому я решил...

Юля прыснула. Закрыла рот ладонью, но смех всё равно вырвался.

– Ну простите, Иван Петрович. Значит, сегодня готовим попроще. Без гуанчиале.

– Без чего? – я посмотрел на неё, как на сумасшедшую.

– Неважно, – махнула она. – Вам нельзя такие слова. Вы нервничать начинаете. Садитесь уже завтракать. Обычные русские блины вам ничем не угрожают.

Я снова посмотрел на блины. Ладно, поем сначала, а потом уволю. Пусть и она тоже поест. Не выгонять же девушку голодную?

Юля поставила передо мной тарелку с блинами: горячими, тонкими, в дырочках. Я попробовал и понял, что мой план увольнения трещит по швам.

Небо не упало, земля не разверзлась, но что-то внутри щёлкнуло. Я молча съел один блин. Потом второй. На третьем уже мазал мёд щедро, сворачивал трубочкой и отправлял в рот, чувствуя, как по телу разливается блаженное, животное тепло. Злость, недосып, обида на собственный кишечник – всё это растворялось в моей сытости. Я доел последний блин, вытер рот салфеткой и отодвинул тарелку. Чувствовал себя сытым, спокойным и проигравшим.

Юля делала вид, что моет плиту, а сама поглядывала на меня – ем я или не ем? А я поглядывал на её колышущуюся в такт движениям грудь. Красивая она всё-таки, зараза такая!

– А что на обед, Юленька?

– Что пожелаете, босс. Давайте вы как-то сами определитесь и поконкретней?

Босс? Мне нравится "босс". Похоже, увольнение откладывается. Изысканную кухню оставим для гостей, а я пока перебьюсь обычной человеческой едой.

Я, Иван Петрович Марков, человек, которого боялись деловые партнёры и уважал весь город, только что был куплен. Куплен за стопку блинов, тарелку сметаны, ложку мёда и пару классных сисек.

Вот такая я дешёвка бесхребетная.

12. Юля

Слава богу, меня не уволили.

Понятия не имею, что там стряслось у Петровича, я тоже ела пасту, и мне было норм.

По-моему, он просто решил до меня докопаться, вот и всё. Блины он слупил за считанные минуты не опасаясь за свой животик. Сметану выскреб до дна, мёд слизал с ложки. Когда отодвинул пустую тарелку и вытер салфеткой рот, я аж вздохнула с таким облегчением, что, кажется три пота с меня сошло.

Хороший рецепт. Если мой рабовладелец не обдрищется, можно брать на заметку.

– Спасибо, Юленька, было вкусно, – сказал Иван и поднялся из-за стола. – Пойду машину погрею пока. Мы собирались за ёлкой, – напомнил он.

– Да-да, Иван Петрович, всё в силе. Едем!

Я домывала посуду в тишине и одиночестве, только на душе птички пели.

Мой вчерашний план "спящей красавицы" сработал. Я боялась, что Иван меня разбудит и отправит домой, но он оказался милашкой. Будить не стал, ещё и пледиком укрыл.

Сегодня нужно повторить, и можно спокойно переезжать.

Потому что жить с престарелой тёткой – это, конечно, надёжно, но не перспективно. Там кошки, вязание, разговоры про давление и погоду. А тут простор, тишина, камин, мужик, который не задаёт лишних вопросов.

В доме Маркова было достаточно всего. Места. Воздуха. Возможностей. И я очень не хотела возвращаться обратно к тёте Тане.

Раз вчера не выгнал, то и сегодня не выгонит. Я же вижу: он не злой. Он просто строгий и зануда немного, но точно не тиран.

Я оделась, вышла из дома и охренела.

Не удивилась, не обратила внимание, на заценила, а именно охренела, потому что возле забора стоял ОН.

Джип Ивана.

Не просто машина, а, сука, аппарат! Чёрный. Блестящий. Огромный. С высоким клиренсом, широкими колёсами и таким видом, будто он может спокойно переехать любого и даже не заметить.

Я зависла на крыльце.

Вот это да…

В Москве такие машины либо у бандитов, либо у мужиков, которые слишком много зарабатывают и слишком мало объясняют. И судя по Ивану – он был из второй категории. Хотя иногда казалось, что и из первой тоже. И вообще, что я о нём знаю? Только то, что ему макароны с салом не подходят, и больше ничего.

Металл блестел холодно, без показухи. Никакой вычурности типа: смотрите, я богатый. Всё строго, сдержанно, дорого. Как он сам. Машина стояла уверенно, будто знала, что её хозяин никому ничего доказывать не собирается.

Я спустилась по ступенькам медленно. Не потому что спешить было некуда. А потому что хотелось растянуть момент. Посмотреть. Осознать. Привыкнуть к мысли, что я сейчас сяду в это, а не в маршрутку с тётками и пакетами.

Иван вышел из-за машины и открыл для меня дверь. Теперь я охренела ещё больше.

– Садитесь, – поторопил он меня, подавая мне руку.

Дверь распахнулась мягко, без скрипа, без усилий. Внутри – кожа, простор, запах дорогого салона, богатой жизни и мужского спокойствия.

Рука Ивана была тёплой, большой, надёжной.

Господи…

Я почувствовала себя королевой. Села, утонула в кресле и на секунду просто перестала дышать.

Он закрыл дверь, обошёл машину, сел за руль. Джип мягко завёлся, как большой хищник. Я уставилась на Ивана, как будто видела его впервые. Надо признать, ему очень шла эта машина.

– Вам удобно? – спросил он, глядя не на меня, а на отъезжающую в сторону воротину.

– Очень, – честно ответила я и тут же добавила, не удержавшись: – Вы в курсе, что у вас машина выглядит так, будто на ней можно ехать прямо в светлое будущее?

Он хмыкнул.

– Главное, чтобы до магазина доехала, – сухо сказал он.

Мы поехали в ближайший строительно-хозяйственный, где зимой всё завалено гирляндами и шарами. Зашли, и я сразу поняла: тут моё царство, потому что Иван засунул руки в карманы и смотрел на эти стеллажи с блёстками, как на инопланетную технологию.

Я начала методично снимать с полок всё, что радовало глаз. Гирлянду тёплого белого света, длинную-предлинную. Набор матовых шаров: бордовых, золотых, синих. Мишуру серебристую. Стеклянные сосульки. Потом увидела игрушку – стеклянную, в виде медвежонка с крошечной ёлочкой в лапах.

– Ой, смотрите, какая прелесть! – не удержалась я.

– М-да, – сказал Иван, взяв её в руку. Медвежонок выглядел совсем крошечным в его большой ладони. – Ну, ладно. Берём.

И тут до меня дошло. Он не сказал ни слова про деньги. Ни «это дорого», ни «зачем столько», ни «хватит уже». Просто шёл рядом с тележкой, которая потихоньку превращалась в гору праздничного хлама, и молча кивал. Как телохранитель.

– Я схожу за батарейками, – предупредил меня Иван и отошёл в другой конец магазина.

Я зависла возле пластмассовых снежинок, когда сбоку раздалось:

– Юлька? Пономарёва?

Я вздрогнула и повернулась на голос. Рядом со мной стояла пухленькая девушка в яркой вязаной шапке с помпоном.

– Машка? – удивлённо протянула я.

Не сразу, но я узнала в ней подружку детства. Мы дружили, когда мне было лет четырнадцать. Машка была старше меня года на два и жила через два дома от тёти Тани.

– Вот это встреча! – воскликнула Машка, взмахнув наращенными ресницами. – А ты что тут делаешь? Ты же вроде в Москве живёшь? Крутая вся такая... Я на твой блог подписана.

– Да я... Эм...

Господи, что соврать? Что? Слава богу, Машка не дала мне договорить.

– Слушай, а погадаешь мне на картах? Ну, пожалуйста!

– С удовольствием, – ответила я и достала свой мобильник, чтобы обменяться с девушкой номерами телефонов.

– Блин, я так рада тебя видеть! – Машка смотрела на меня как на кинозвезду. – А можно сфоткаться?

– Давай потом? – отмахнулась я, побоявшись, что Маша выложит фото в сеть, и Кулясов меня по нему и вычислит. – А то я с башкой немытой.

– К Новому году готовишься? – кивнула она на полную тележку барахла.

– Типа того... Со своим приехала по мелочи докупить кое-что, – врала я на ходу, чтобы придать себе значимости и успешности. – Всё, я побежала, потом потрещим при встрече, всё подробно расскажу.

– Алёнка охренеет ваще, что ты приехала! – сказала мне на прощание Машка, вспомнив ещё одну нашу общую подружку из местных. Видимо, они до сих пор дружили.

Я рванула с тележкой искать Ивана. К счастью, Маша от меня отстала, и мы спокойно продолжили шопинг. Я так увлеклась, как будто и правда "со своим" пришла в магазин.

На кассе девушка-продавец начала пробивать покупки. Пикала сканером раз, другой, десятый. Иван с каменным лицом просто складывал все в пакеты, как будто не ему предстояло за всё это расплачиваться.

Когда окончательная сумма всплыла на экране, я сама чуть не ахнула, а он просто достал карту.

Сделал "пип" и всё.

Он затолкал пакеты в багажник и снова открыл для меня дверь и подал руку, чтобы помочь сесть в машину.

Повезёт же той бабе, которую он ждёт, – с завистью подумала я, садясь в машину.

Повезло же Юльке Пономарёвой, – думала Машка, курившая возле магазина.

Я сделала вид, что её не заметила, но она прекрасно видела, как мы с Иваном Петровичем уезжаем из супермаркета.

Ой, ну, подумаешь, приврала немного. Зато какой мужчина! Какая разница, чей он?

13. Юля

Ёлку мы купили быстро. Ряды с пушистыми красавицами стояли прямо на снегу, и продавец в тулупе, похожий на былинного богатыря, с ходу определил нас как солидных клиентов.

– Эту берите, – ткнул он ручищей в высокую, пышную ель. – Вчерашняя, свежайшая. Для хорошего дома – самое то.

Я встала рядом, задрала голову, и она показалась мне размером с космический корабль.

– Она… огромная, – сказала я неуверенно.

– Нормальная, – парировал Иван, обходя дерево кругом и придирчиво щупая ветки. – Дом большой. Маленькая будет смотреться сироткой. Мне убожество даром не надо.

Продавец одобрительно хмыкнул: «Мужик понимает!». Цена, которую он назвал, заставила мой внутренний таро-блогерский счётчик аж взвыть. Иван даже не моргнул. Просто кивнул: «Беру».

Пока они крепили ель на крышу джипа, я смотрела, на неё и думала: «Вот это бюджет на Новый год. Я бы на эти деньги месяца три жила».

Потом был магазин. Не огромный бездушный супермаркет, а уютное сельпо, пахнущее свежим хлебом.

– Возьмём ещё кое-что к обеду, — сказал он, останавливаясь у мясного отдела. – Хочу пюре с котлетами. И рассольник.

Я чуть не расцеловала витрину с мясом. СЕРЬЁЗНО? После вчерашней итальянской экзекуции, такое простое, родное, славянское меню? Это был не заказ. Это был подарок судьбы.

– Без проблем, босс, – ответила я, стараясь, чтобы голос не выдавал ликования. – Пюре будет пушистое, как облака, котлеты – пальчики оближете, а рассольник можно на два дня сразу сварить, он на второй день ещё вкуснее.

Он кивнул, взял всё, что нужно, и сделал "пип".

По дороге обратно, я решилась напрячь Петровича.

– А можно, пожалуйста, я к тёте Тане на минуту заскочу?

– Зачем? – спросил он, но без подозрительности, скорее из вежливости.

– Зарядку на телефон очень надо.

Зарядка и правда была нужна как воздух. Сейчас айфон сядет, я потом как рецепты смотреть буду?

– Ага, – он хмыкнул. – Ну давайте, заедем, конечно.

У тёти Тани я действовала быстро и без сантиментов. Сообщила любимой родственнице, что переезжаю, нашла небольшой пакет и методично, без суеты, сложила туда самое необходимое. Чёрную шёлковую ночнушку на всякий случай, бельишко, минимальный набор косметики, тёплые носки. Одну футболку. Одни удобные штаны. И любимый, почти пустой флакон дорогих духов, последнее напоминание о московской жизни. Ровно столько, чтобы Иван не подумал: «Ага! Она въезжает на ПМЖ».

Дома я сразу надела фартук и пошла в атаку на кухню. Картошку чистила, лук крошила, огурцы резала соломкой. Работала быстро, уверенно, почти медитативно. Это была моя территория теперь. Аромат зажаренного лука и моркови, заполнил дом, вытесняя стерильный запах чистоты. Пюре я взбивала миксером, добавляя тёплое молоко и сливочное масло без скупости. Котлеты обжарила до румяной корочки, а потом потомила под крышкой, чтобы стали сочными.

Когда Иван сел за стол, на лице его было привычное каменное выражение. Но я уже знала – надо смотреть на глаза. Он взял ложку рассольника, попробовал. Пауза. Потом отправил в рот котлету с пюре. И тут… да, точно. Глаза смягчились. Едва заметно. Почти по-кошачьи.

– Нормально, – произнёс он наконец.

Мне тоже нормально, если ему нормально. Мне хватило и этой похвалы. Главное – барин решил отужинать тем же самым, так что кашеварить мне больше сегодня не придётся, слава тебе господи. Я эту кухню заколебалась драить уже.

После обеда он уехал по делам, а я осталась одна в этом огромном, теперь уже немного «моём» доме. Вымыла посуду, прошлась по комнатам. В гостиной постояла перед пустой ёлкой, представила, как она засияет. Потом достала свои духи и брызнула одним облачком в воздух. Чувственный, тёплый, чуть пряный аромат смешался с запахом ёлки.