Коты Синдзюку

Original title:

新宿の猫

SHINJUKU NO NEKO

Durian Sukegawa

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

SHINJUKU NO NEKO

Copyright © Durian Sukegawa 2019

All rights reserved.

Originally published in Japan in 2019 by Poplar Publishing Co., Ltd.

Russian translation rights arranged with Poplar Publishing Co., Ltd. through Japan UNI Agency, Inc. and Vicki Satlow of The Agency srl

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

Глава 1

С чего начать рассказ о тех временах? Ныне я стою перед грудой обрывочных воспоминаний и не знаю, за какое ухватиться. Да, тогда все талдычили о «пузыре»[1] – это слово стало символом эпохи, – но для мира «по ту сторону» оно было лишь модным термином. Для таких, как я, у кого не водилось лишних деньжат даже на мелкие радости, оно ничего не значило, поскольку не вмещало целый пласт нашей жизни.

То были годы, когда общество словно парило в невесомости. Казалось, сама земля – золотое дно: чем чаще ее перепродаешь, тем богаче становишься. Цены на квартиры в центре Токио взлетели до сотен миллионов иен, а в Синдзюку без устали орудовали спекулянты, занимающиеся скупкой земли. Развлекательные кварталы пестрели закрытыми барами. На их дверях висели таблички с загадочными названиями фирм, обещавших, что вот-вот начнется «перестройка». На спекуляциях и рискованных сделках с недвижимостью одни возводили себе настоящие дворцы, а другие теряли последнее, что у них было.

Для меня та эпоха была нескладной и тяжеловесной, похожей на путь по бесконечному лабиринту, где каждый поворот упирался в глухую стену. И чем громче вокруг твердили о светлом будущем, тем острее я ощущал собственные одиночество и ненужность. Однако именно в этих смутных, полутемных днях – среди суеты и обмана – были посеяны зерна историй, которые позже проросли и навсегда изменили мою жизнь.

Эту историю, которая, возможно, покажется длинной, я начну с одного вечера в случайном баре. С игры. Кошачьей азартной игры. Когда я наконец разглядел, чем увлечен мой сосед по стойке, меня вдруг накрыло ощущением, которого я давно не испытывал: тем мучительным, щекочущим чувством, когда смех рвется наружу, но ты из последних сил вынужден его сдерживать. А еще я испытал странное, почти забытое тепло, которое зародилось в груди, словно крохотный живой комочек.

Бар был до неприличия узким, вытянутым и обшарпанным, как старый вагон. Места для вещей не оставалось: прямая стойка, один ряд сидений и гости, словно горошины в тесном стручке, плечом к плечу. За спиной сразу шла стена. Удобно, если захочется откинуться, но стоило сесть кому-то покрупнее, и проход исчезал. Каждый раз, когда кто-то пробирался к туалету, весь бар будто участвовал в странной хореографии: люди приподнимались, извивались, поджимали колени – целая коллективная зарядка в миниатюре. И все же именно в этой нелепой тесноте начинались разговоры между соседями. Здесь сверкали кошачьи глаза. Здесь происходили встречи, которые меняли чьи-то судьбы. Здесь я оказался лицом к лицу с проблемой, от которой уже нельзя было сбежать.

Синдзюку я знал еще со студенческих лет: забегал в книжные лавки, рыскал по магазинам с сиди-дисками, изредка – из любопытства – бродил мимо кварталов любовных отелей. Но целиком этот район был для меня чужой. Спиртное, например, я пил только в одном месте, как завещал мой школьный учитель литературы.

– Что есть человек? – любил повторять он, щурясь.

И однажды, держа мел в руке, нацарапал на доске: «Золотая улица, Синдзюку».

– Вот где должен пить тот, кто едет в Токийский университет, – уверенно заявил он.

Поговаривали, что спекулянты положили глаз на земли Золотой улицы и ее вот-вот снесут. Но две сотни крошечных баров по-прежнему стояли плечом к плечу, дышали смутным шумом былых времен и упрямо не сдавались. Этот крошечный район пережил даже послевоенную разруху. Пьяницы, устав от одного заведения, перетекали в соседнее, потом в следующее, совсем как мотыльки, летящие на каждый новый огонек. Для пьяного брожения хватало и этого пятачка. Денег у меня было мало, но, выпив, я тоже начинал скитаться. Хозяева и мамаши Золотой улицы никогда не смотрели на таких, как я, свысока и говорили со мной запросто, на равных. Ради этих разговоров я и кружил по их крошечной вселенной – от «Красной звезды» к «Голубой», от «Голубой» к «Белой», по кругу в радиусе всего пятидесяти метров. Поэтому в знаменитые кварталы Синдзюку—Ни-темэ, Сан-темэ или в районе театра «Кома» – я почти не заглядывал. А в тот узкий бар, притаившийся чуть в стороне от Золотой улицы, зашел совсем случайно. В тот день мне просто хотелось пить. Я был в отчаянии. Все во мне, от макушки до пят, дрожало от тревоги, и я ненавидел себя.

Свободный сценарист, чьи шутки не находят отклика, бесполезнее дырявой пивной кружки. И всему виной то проклятое совещание на телестудии «Акасака»[2]. Перед продюсерами и директорами я буквально сжимался в размерах, пока в конце концов не испарился из кресла. По крайней мере, мне так показалось. За одну ночь я состряпал пятьдесят вопросов для викторины, но в эфир взяли только один: «Хативарэ, сабатора, кидзитора. Что это за виды?»[3] Остальные сорок девять директор, скривив губы, отправил в мусорку.

– Что-то не то, – сухо добавил он при этом. – «Выберите верное определение кризиса: 1) когда тебя не выбирают и ты не можешь этого изменить; 2) когда вынужден выбирать то, что не хотел; 3) когда остается только пить и спать». Ты вообще понимаешь, что это не викторина? Ты в принципе не в теме! – Он напоминал человека, жующего ржавый гвоздь.

Я отвел взгляд.

– Простите.

Без малейшей надежды на восстановление душевного равновесия я брел под мутным апрельским небом, похожий на пустую оболочку. В туалете станции «Акаса-мицукэ» зеркало отразило не меня, а восковую фигуру из музея мадам Тюссо. Похоже, я оставил в конференц-зале не только силы, но и мимику. У меня не было ни девушки, которая могла бы утешить, ни слова, которое могло бы меня согреть. Оставалось только напиться.

Восковая кукла доехала по линии Маруноути до станции «Синдзюку-сантемэ». Толпа выплюнула меня на улицу, и я пересек проспект Ясукуни. До ночи оставалось еще несколько часов. Небо над Синдзюку напоминало разведенный пищевой краситель, а Золотая улица еще дремала после обеда. Вывески тускло мерцали, закрытые бары зияли пустотой, переулки тонули в сине-черных тенях. Я двинулся в сторону квартала любовных отелей Кабуки-тё – возможно, желая просто отвернуться от пейзажа, слишком похожего на собственное внутреннее состояние.

И вдруг среди руин снесенных отелей я увидел ее – забегаловку с красным фонарем. Лампочка внутри мерцала сквозь дыры в абажуре, словно маяк из преисподней. За стеклянной дверью у стойки сидело несколько человек. На фонаре значилось загадочное: «花梨花». «Каринбана»? Или, может, «Каринка»? Как в русской народной песне?[4] Что ж, вдруг здесь и правда подают русскую кухню под аккомпанемент хора Красной армии?

Я уже размышлял, не превратить ли это в тему для ток-шоу, когда потянул за ручку. Дверь скользнула в сторону. Так я и встретил человека, который изменил мою жизнь. Но об этом я расскажу чуть позже, в свое время.

Едва я переступил порог заведения, как мне в уши ударил вовсе не хор, а хриплый блюз, похожий на предсмертный стон выбросившегося на берег кашалота. Downtown Train Тома Уэйтса. Хотя нет, не об этом речь. Правильнее будет сказать так: все началось с кошачьих гонок.

Это был мой первый визит, и я, разумеется, немного нервничал, протискиваясь сквозь стеклянную дверь. Молодая женщина за стойкой кивком велела пройти дальше. Неловко сгорбившись, я продрался вдоль длинной барной стойки. Чтобы дать мне дорогу, трое посетителей изобразили что-то вроде акробатического этюда. Я заказал тюхай[5] – соджу с содовой, – повернулся к стойке и сделал первый глоток.

– Я Анэго, – представился один. Насколько я знал, это означало что-то среднее между братаном и боссом среди жителей токийских подворотен с сомнительной репутацией.

– А я, значит, Президент, – откликнулся другой.

Я не понял ни слова из их последующего разговора.

Тот, что назвался Анэго, оказался мужчиной лет пятидесяти с панк-прической, торчавшей словно гнездо ястреба. На нем были темные очки, а при разговоре блеснула золотая коронка на левой стороне челюсти. Говорил он густым, резким диалектом, но я не смог определить, каким именно.

Президент выглядел чуть старше меня (мне тогда было двадцать семь): тощий парень с длинными, окрашенными в каштановый цвет волосами и в футболке с принтом гитары Les Paul. Не знаю, был ли он настоящим музыкантом, но выглядел так, будто имел к этому хоть какое-то отношение. Если не считать, конечно, что на нем были джинсы с обнаженными щиколотками и гэта – деревянные сандалии. Да и лицо у него оказалось такое же угловатое, как эта обувь. В моей голове он мгновенно закрепился под кличкой Гэта-рок.

«Гнездо ястреба» – тот самый, с золотым зубом, – покопался в своей черной потрепанной сумке, словно у сборщика долгов, достал ручку и на обороте бумажных оберток от палочек для еды нацарапал: «Анэго», и напротив: «Президент».

Они чокнулись кружками пива с логотипом «Хоппи»[6] и тут же перешли к пересудам.

– У этого парня сын, говорят, толковый. Скоро поедет учиться в Азербайджан, в какой-то университет, – сказал Гнездо.

Гэта-рок понизил голос:

– В Азербайджан?

– Ага. После развала Союза куча мелких стран появилась. Азербайджан – одна из них. Нефтяная – значит, еще важной станет.

– Хм… А этот их умник знает, что его батя разгуливает по Синдзюку в таком виде, что все головы сворачивают?

История была, надо признать, занятная. Но я-то в этом баре очутился впервые, да и сам себе казался ничтожеством. Все, на что способен, – сочинять викторины для помойки. Поэтому я сохранял каменное лицо, медленно поднося кружку ко рту. Хотя по барным законам, даже не поворачивая головы, я отлично чувствовал их позы: расслабленные, но с налетом театральности.

Разговор об отце и его выходках набирал обороты, но ни Гнездо, ни Гэта-рок даже не смотрели в сторону друг друга. Они слегка вытянули шеи, уставившись куда-то по диагонали вверх. Похоже, их внимание привлекло небольшое окошко в стене, ведущее на кухню. Возможно, когда-то там стоял кондиционер: крошечный проем был идеального размера. Если не считать стеклянной входной двери, это был единственный источник света извне. Но за окном не было ничего примечательного, только бетонный забор и кирпичная стена соседнего здания. Самое обычное окно без умопомрачительного вида. И все же я не понимал, почему они так пристально туда смотрят.

– О-о! – воскликнул Гнездо, вскакивая с табурета, когда с кухни вынесли его тушеный рамен[7].

Принимая дымящуюся пиалу, я тоже про себя повторил: «О-о!»

За окном сидел кот. Черно-коричневый, полосатый – классический кидзитора[8].

– Есть! Это же Президент! – Гэта-рок вскинул руку в победном жесте. Его крик насторожил кота, и он прижал уши. На морде виднелись свежие царапины, а круглые глаза сияли янтарными кольцами.

– Президент! Это точно он!

– Погоди, ты уверен?

Полосатый кот переводил взгляд с одного посетителя на другого, будто кого-то выискивал. Вдруг он остановился на мне. В его глазах мелькнуло выражение: «С вами смертельно скучно», и кот исчез.

– Ну и Президент! – Гнездо цокнул языком и толкнул локтем своего собеседника. Тот состроил обиженную мину. Затем Гнездо снял очки и повернулся ко мне с мутной ухмылкой, явно ища поддержки в моем лице. Золотой зуб блеснул. Глаза его казались крошечными, не больше косточки хурмы.

Тут-то я понял: они действительно что-то ставили на появление кота в окне. Вот они, особые «кошачьи игры». Неожиданно тесная забегаловка превратилась для меня в настоящий кошачий театр! Благодаря этим двум игрокам и круглым глазам полосатого кота мир будто переменился. Даже лицо Гнезда без очков выглядело другим. У меня защекотало в животе, и я несколько раз сжал пальцы ног, чтобы не рассмеяться.

– Ты уверен, что это был Президент?

– Конечно Президент! Ты видел его глаза? Это точно он.

– Хотя в округе таких полосатых всего двое. Второй…

– Управляющий, кажется. Но у того одно ухо изодрано, все в зазубринах и шрамах. А у этого оба уха торчком. Это точно Президент.

«Управляющий? Интересно. Как выглядит этот загадочный кот?» – промелькнуло сначала в моей голове, а потом вопросы посыпались один за другим: «Все ли клиенты здесь делают ставки на котов?», «Неужели эта забегаловка – редчайшее в мире кошачье казино?», «Какие тут коэффициенты?». И пожалуй, самый главный вопрос, который заинтересовал меня, заключался в следующем: участвует ли в этом переодетый в женщину отец некоего умника?

Моя подавленность после визита в телецентр в Акасаке растаяла вместе с паром от рамена. Внутри будто лопнули несколько пузырьков с теплой жизнью, и я впервые подумал, что переезд в Синдзюку был лучшим решением. Я снова оглядел заведение. У входа на кухню висела маленькая доска с меню. Единственная работница – девушка лет двадцати – металась между грилем и мойкой.

– Юмэ-тян[9], я проиграл, так что угости этого парня пивом за мой счет. Что еще хочешь?

– Ну… – замялся Гэта-рок, бегло просматривая меню. – Еще набор якитори[10].

– Тьфу. Ну ладно. Тогда добавь к моему счету все, что он только что заказал.

Юмэ. Значит, так ее зовут.

Имя отпечаталось у меня в ушах.

– Опять спорили? – спросила она.

Юмэ подошла с новым бокалом, наполненным льдом и сётю[11]. На ее лбу выступили капельки пота.

– Ну вот, Президент объявился. Мы снова в пролете, – проворчал один из них.

– Гм. А он нечасто показывается, – заметила Юмэ довольно равнодушно.

Она наклонилась, поставила бокал на стойку и залила в него пиво. Сётю внутри вспыхнул янтарными бликами. Все остальные посетители пили то же самое – похоже, «Хоппи» в этом месте был выбором по умолчанию.

– Давненько не выпадало мне выиграть, – Гэта-рок довольно улыбнулся, пригубив из свежего бокала. – Благодаря Президенту мне сегодня перепадет выпивка.

– Да ну? – отстраненно спросила Юмэ. Гэта-рок улыбнулся ей, но она осталась неожиданно холодной. Приложив к вспотевшему лбу влажное полотенце, Юмэ уточнила:

– Набор якитори вам с солью или с соусом? – И снова скрылась у гриля.

«Наверное, она из тех, кто редко улыбается», – подумал я тогда. Так сложилось мое первое впечатление о Юмэ. Раз уж она признала, что коты появляются редко, можно было хотя бы слегка улыбнуться выигравшему счастливчику! Из вежливости. Но… возможно, ей просто было не до этого. Эта мысль тоже промелькнула у меня в голове.

У гриля, где ярко пылали угли, Юмэ вся вспотела. Но заказы продолжали сыпаться один за другим. Проигрывали ли ставки на котов, выигрывали ли – какая, в сущности, разница?

А я, внезапно заинтересовавшийся этой тесной забегаловкой, последовал примеру соседей и заказал «Хоппи». Юмэ, с капельками пота на лбу, протянула мне бокал с сётю и бутылку солодового напитка для разбавления.

– Э-э… извините, – глупо, конечно, но я не удержался, – название вашего заведения… читается как «Каринка»?

– Да, но вообще…

– Вообще?

– Читайте как хотите.

– То есть?

– Как угодно.

Даже дежурной улыбки не последовало. У Юмэ был странноватый голос, чуть шепелявый, словно выдыхаемый. И лицо выглядело особенным: узкий разрез левого глаза пристально изучал меня, тогда как в чуть округлом правом будто вовсе не было моего отражения.

«Как угодно». Это звучало загадочно. Я украдкой наблюдал, как она возвращается к грилю. Нет, Юмэ не выглядела ни злой, ни упрямой, но в ней ощущалось нечто ускользающее, словно прозрачная пленка наступающих сумерек уже легла на ее лицо.

Я выпрямился на табурете и заказал набор якитори, как у соседей.

– С солью или с соусом? – спросила Юмэ, не отходя от гриля. Я всегда терялся на этом вопросе и в тот день тоже неприлично долго колебался, а потом все же пробормотал:

– С солью, пожалуйста…

Вскоре она принесла нам по тарелке. Снова наклонилась, чтобы поставить их на стойку. Юмэ была миниатюрной. Сидя, я видел ее почти на уровне своих глаз. Может, поэтому лицо ее казалось таким притягательным.

– Ну что, в следующий раз ставлю на Тото! – оживился Гэта-рок.

– Хм… на хативарэ?[12] Тогда я выберу Поппа.

– О, так это же черный кот!

Соседи, похоже, уже начали новую партию ставок, закусывая якитори. Слово «хативарэ» застряло у меня в голове. Так в Японии называли кошек с двухцветной шерстью – белой и черной, с характерной отметиной на лбу в форме цифры восемь. В мою квартиру в Такаданобаба тоже иногда заглядывали кошки. Я их, признаться, люблю. Да и для викторин мне приходилось штудировать «кошачью матчасть», так что термин «хативарэ» был мне знаком. Но вот откуда этим парням известны такие специальные названия и клички местных котов, которых время от времени можно заметить у окна, оставалось загадкой.

– Юмэ-тян, якитори просто объедение! – крикнул в сторону кухни Гнездо, запихивая в рот очередной кусочек.

Юмэ, стоявшая у гриля, мельком взглянула на него и только коротко отозвалась:

– Да?..

И ведь правда, якитори были изумительными!

Курочке, конечно, пришлось пожертвовать собой, но и грудка, и лук с печенью, и желудочки, и хрустящая шкурка, и мясные шарики – все оказалось настолько вкусным, что впору было ставить высший балл. Каждый кусочек прожарен идеально: сочный, насыщенный соком и умами[13]. По соли все тоже было безупречно. Она не перебивала вкус, а словно ласкала рецепторы именно так, как хотелось. И каждая шпажка чудесно сочеталась с «Хоппи».

– О-о! Да что ж такое! – Гнездо снова привскочил на табурете.

Я нехотя оторвался от якитори и поднял голову. Солнце уже село, но свет из заведения падал на бетонный забор за окном. Там сидел кот, белый. Его шерсть под ламповым сиянием переливалась словно тончайшая парча. Голубые глаза были широко раскрыты, внимательно следя за происходящим внутри.

– Черт возьми!

Спорщики вскинули головы к потолку, но Гэта-рок, недавно одержавший победу, с напускной небрежностью произнес:

– Королева… сегодня ты восхитительна, как всегда.

– Да какая она Королева?! Это же Бриф.

– Не, у Брифа сопли вечно текут. Да и давно его не видно.

– Серьезно? Ты уверен? Эй, Юмэ-тян, это Королева или Бриф?

Гнездо ткнул пальцем в окно, где секунду назад сидел кот, но Юмэ, занятая жаркой новых шпажек, не сразу откликнулась. А пока они спорили, белый кот уже исчез.

– Юмэ-тян… а сегодня ведь нет этого, – протянул Гнездо жалобным голосом, указывая на холодильник. – Ну… кошачьего… ты понимаешь.

– Если хочешь посмотреть – повешу.

Юмэ присела у холодильника. Рядом тянулась полка с папками, зажатыми между картонками и блокнотами. Пока она копалась там, Гэта-рок бросил ей в спину:

– Да я вроде все имена помню.

Ничего ему не ответив, Юмэ достала лист бумаги. То, что на нем было изображено, врезалось в память с ощущением «ну вот, попался», а затем – вспышкой чистой радости. Думаю, я никогда этого не забуду. Даже сейчас я могу вызвать тот момент в памяти ярче, чем вчерашний ужин. Мой мир перевернулся снова.

На бумаге были выведены простым карандашом десятки кошек, стилизованных под персонажей манги. Рядом с каждым животным было написано имя, обозначен пол, примерный возраст. Мелким почерком прописывались особенности характера или привычки.

– Вот, точно! Без кошачьего семейного древа никуда, – обрадованно воскликнул Гнездо.

Кошачье… семейное древо? Не родословная, а именно древо?

Юмэ достала из кармана фартука красный магнит и прикрепила лист к белой дверце старенького холодильника. Я уставился на схему, словно желал запечатлеть ее взглядом. Всего там было семнадцать котов, расположенных в списке следующим образом:

1. Рыжие: Мамэтаро, Дайдзиро, Ёсиро.

2. Классические кидзитора: Президент, Управляющий.

3. Хативарэ (двухцветные): Тото, Коко, Сёта.

4. Черные: Бати, Попп, Стинг.

5. Белые: Королева, Бриф.

6. Черепаховые: Анэго, Руко.

7. Сабатора: Муку.

8. Трехцветные: Эри[14].

– Ага! Значит, та была Королевой, – Гэта-рок закинул руки за голову и непринужденно улыбнулся Юмэ.

– Раз оба промахнулись, платите за аренду игрового стола. Что закажете? – вытерев пот со лба, Юмэ впервые за вечер улыбнулась. Всего лишь легкая улыбка, но она преобразила ее лицо до неузнаваемости! Не то чтобы глаза засияли, как у котов на заборе, но в них появился живой блеск.

Не встретив отказа со стороны мужчин, она продолжила:

– Спасибо. Тогда я возьму лимонный сауэр[15], – сказала она, достала новый бокал, налила себе напиток и вернулась к грилю.

Я набрался смелости и обратился к соседям:

– Э-э-э… а за кошачий гэмбл[16] и правда надо платить арендную плату?

Гэта-рок сухо рассмеялся, а Гнездо сделал странное лицо, будто попытался совместить в нем расслабленность и напряжение:

– Эй, парень, не говори глупостей. Сюда и полицейские заходят выпить. Разве стали бы мы играть в котов на деньги? Попадешься же!

Я кивнул, но в голове роились вопросы.

– Тогда…

– Это не гэмбл, – пояснил Гнездо, сверкнув золотым зубом. – Мы просто с котами играем. Называется «Угадай кота»[17]. Вроде: «О, смотри, в окне кот!» – и все такое.

– «Угадай кота»?

Гэта-рок утвердительно кивнул:

– Ага. Просто игра.

– Но если никто не угадывает кота, вы платите Юмэ-тян «арендную плату»?

– Не-е, – Гэта-рок мотнул головой, его длинные волосы колыхнулись каштановым облаком. – Юмэ-тян тут одна горбатится. Мы просто говорим «арендная плата», чтобы угостить ее рюмочкой-другой. На самом деле это всего лишь игра.

– А-а… – пробормотал я и спешно пригубил «Хоппи», чтобы заткнуть неловкую паузу.

– Эй, парень, а ты правда тут впервые? – Гнездо почесал взъерошенную голову и вновь блеснул золотым зубом.

– Да.

– Видок-то у тебя уставший…

– Разве?

– Ага, очень даже.

Ну конечно. Ведь до вечера я был восковой куклой. Но теперь прошлая горечь и измотанность уже не имели значения.

– Скажите… а это кошачье семейное древо… его Юмэ-тян нарисовала?

– Ага, точно, – кивнул Гнездо. Энергично тряхнув головой, он нарочито громко провозгласил: – Юмэ-тян и правда здорово рисует!

Мы разом повернулись к кухне, но девушка даже не обернулась.

– Это… настоящее семейное древо? – спросил я, все еще пораженный самим фактом существования подобного.

Гэта-рок, пригубив из бокала, задумчиво покачал головой:

– Кто знает… Говорят, если нарисовать местных котов Синдзюку, то из-за их тесных связей неизбежно выходит что-то вроде семейного древа.

– Не родословная, а именно древо?

– Ага. Даже Юмэ-тян не проследит кошачьих предков дальше по древу. Там есть и те, кто уже не появляется…

– Эй! – Гнездо внезапно перебил нас двоих. – Яма-тян, а якитори-то хороши?

– Да, очень вкусные.

– Эй, Яма-тян, а как тебя зовут-то?

– А… Ямадзаки. Сэйта[18] Ямадзаки. «Сэй» как «ясная погода», «та» – «толстый».

– Ну… тогда просто Яма-тян.

– Ну вот! – неожиданно громкий возглас донесся от гриля. Юмэ впервые за вечер повысила голос. – Если уж называете человека просто «Яма-тян», зачем тогда спрашивать его полное имя?!

Несколько посетителей ухмыльнулись, будто говоря: «Ну все, завелась!»

– Ну… значит, теперь я Яма-тян с толстым «та», – неуверенно пошутил я.

– У тебя «Яма» как «гора», да? – голос Юмэ слышался уже из дальнего угла кухни, все такой же бездушный.

– Да, как «гора».

– А какие еще «Яма» бывают? – пробормотал Гнездо. Но Юмэ услышала его тихий вопрос:

– Например, «Яматай»[19] – как «древнее царство».

– Да нет таких! – фыркнул Гнездо и чокнулся со мной бокалом.

Юмэ снова замкнулась у гриля, но эта мимолетная перепалка странным образом нас сблизила. Мы выпили еще пять кружек «Хоппи». Однако об игре «Угадай кота» я больше не спрашивал. Просто решил, что когда-нибудь при удобном случае узнаю об этом у самой Юмэ. Как и когда она успела изучить столько кошек? Не знаю, подошла бы она для телепередачи или нет, но материал у нее был нарыт первоклассный, в этом сомнений не оставалось.