Человек. Сборник рассказов-1

© Алексей Дьяченко, 2017

ISBN 978-5-4474-7045-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Агитатор

У музея Ленина всегда можно встретить словоохотливого старичка по фамилии Адушкин, зовут его Стален Семёнович. При нём всегда библия, он любит побеседовать с праздношатающимися людьми, в особенности с молодёжью. Как-то раз, не скажу что случайно, именно намеренно, был я свидетелем его беседы с молодым человеком которого можно охарактеризовать, как стоящего на развилке жизненных дорог.

– Главные враги человечества, милый мой, – внушал ему Адушкин, – это верующие в Бога и капиталисты. Вот ношу с собой я библию, читаю разделы про Иисуса Христа, пытаюсь вникнуть, понять, что там на самом деле произошло, в то стародавнее время. Сам я бывший прокурор и недоумеваю, если правда то, что в этой книге написано, тогда каких ещё улик евреям было нужно. Тут чёрным по белому в разделе «Евангелие от Марка» написано, что при свидетелях среди бела дня он угробил стадо свиней. Что это такое? Хулиганка? Нет. Чистая 69-я. Вредительство. Бесспорно, эти свиньи государственными были, и он нанёс урон в особо крупном размере. В том стаде две тысячи голов было. Каждая свинья, беру по минимуму, пусть килограммов по сто пятьдесят. Это я по минимуму, потому что знаю, забивали у нас свиней и по два и по три центнера. Сто пятьдесят помножить на две тысячи, сколько ж это будет. Что-то сразу и не соображу. Постой, сделаем так, умножим триста на тысячу, будет полегче. Триста на тысячу, это будет… Это будет…

– Будет триста тысяч, – подсказал молодой человек.

– Погоди, не сбивай. Да, ну? Не врёшь? Триста тысяч килограммов свинины. Вот это – да! Триста тысяч килограммов, не гнилой, не перемороженной, а парной свинины. Это я брал ещё по минимуму, а там все шестьсот тысяч, конечно, были. При свидетелях, среди бела дня, угробил такую гору свежего мяса. Оставил город на месяц без белка, посадил тысячи честных тружеников на голодный паёк. Да разве за ним только это. Пальцев не хватит загибать. Бегство за границу, бродяжничество, агитация и пропаганда, незаконное врачевание, загрязнение водоёмов, незаконный промысел, массовые беспорядки, клевета, воспрепятствование осуществлению религиозных обрядов, паразитический образ жизни, попрошайничество, групповщина, покушение на разрушение сооружений. Не понимаю! Какие им ещё нужны были улики для того, что бы схватить его и судить? А ещё говорят евреи умные люди, такой простой арифметики не поняли. Нужно было не разбираться, а сделать так, как в тридцать седьмом. Решением тройки по обвинению в вышеперечисленном назначить высшую меру социальной защиты и в тот же день в подвалах Иерусалима привести приговор в исполнение. Надо было его, во чтобы то ни стало, уничтожить. И уничтожить так, что бы ни славы, ни мифа, ни книг не осталось. Я, милый мой, просто убеждён в том, что если бы не было этих книг, то наша ленинская коммунистическая партия правила бы вечно. Вот я штудирую эту библию, читаю внимательно, стараюсь найти, выискать что-то хорошее. То, что помогло бы повернуть колесо истории вспять. Ведь не всё ещё потеряно, идея не исчерпала себя. Ведь, как хорошо можно было бы жить. Есть, есть у нас перспективы, есть возможность взять реванш. Почему развалилась страна? Почему всё пропало? Потому что коммунизм – это идея действия. Надо было действовать, а не спать! А мы сидели, сопли жевали, вот и разложились, провоняли. А представь себе нашу армию под руководством решительного Центрального Комитета возглавляемого энергичным Генеральным Секретарём. Ведь это что же мы могли бы наделать? Мы бы весь мир смогли перевернуть! Для начала бы запустили руку в мировой карман. Для этого сто десантных дивизий, ночью, в половине третьего, высадились бы в Швейцарии. А за сутки до этого дать приказ диверсантам, что бы сделали там взрывы, обесточили телефоны, телеграфы, а главное компьютерную их электронику. Что бы ни одной копейки, ни одного американского цента не смогли за границу в филиалы перевести. Десант захватывает банки и аэродромы, и пока в транспортные грузовые самолёты солдаты переносят золото, наша страна в лице умного и красивого Генерального Секретаря объявляет всему миру ультиматум: «Швейцария является сферой нашего интереса. Так что всем сидеть тихо и не рыпаться. Знаете, сколько в нашем арсенале атомных и водородных бомб? Ах, не знаете? Так можете узнать. Они у нас и в шахтах подземных, и на подводных кораблях, и даже на самолётах. Хватит всем. Мы кого хочешь достанем, кто своё жало из подворотни покажет. Но мы не агрессоры, нам чужая земля не нужна». За три дня грузим всё золото, все валюты, все долговые расписки и уходим домой. Всё! Больше нам ничего и не надо. Строим вокруг своей страны китайскую стену и живём себе припеваючи. Оружие у нас есть, нас боятся, к нам не сунутся. И деньги есть. А чего ещё нужно для счастия? Все богаты, все рады, страна процветает. Наёмные, жадные до денег американские рабочие за ихние же жалкие доллары строят нашим людям просторные и светлые дома, пекут хлеб, чистят унитазы, а мы только ходим, да подсолнухи поплёвываем.

От подобных перспектив глаза у молодого человека заблестели, он стал улыбаться, просто засиял. Обрадовался такой реакции на свои слова и Стален Семёнович.

– Погоди, – лоснясь от выступившего пота, как масляный блин, продолжал Адушкин, – то ли ещё будет. Ведь капиталисты, они хуже вокзальных проституток, они за деньги на всё готовы. Заплати им и они, будь-то президент США или Английская королева, тебе всё, даже самое позорное сделают. А денег-то у нас будет вагон и маленькая тележка, то есть сто тысяч вагонов и сто миллионов маленьких тележек. Все их деньги будут у нас, а за них они и петь и плясать и пятки лизать нам будут. А ещё… Ещё тёплое море у самой Москвы сделаем. С пальмами, с мартышками, чтобы не хуже чем в Сочи было. Американцы за кольцевой под море котлован выроют, а мы напустим тёплой воды туда. За деньги сделаем повсюду обогреватели, под землю тоже обогреватели вроем, и станет в Москве тепло зимой, как летом. Летом обогреватели можно отключать и так тепло, а чуть дело к заморозкам, включаем питание и лето продолжается. Не жизнь будет, а малина! Ну, чем тебе не Рай? И без всяких библий и Богов. Понимаешь, коммунизм – это когда всем хорошо, когда каждому даётся всё то, что душа пожелает.

– А, что дальше будет? – искренне поинтересовался молодой человек.

– Дальше? А на чём я остановился?

– Пойдёшь за кольцевую, а там море и пальмы с бананами.

– Да. Пальмы, бананы, хочешь, лазай, хочешь, ешь. Свистнул мартышке, она тебе оторвала тот, что поспелее, а они, мартышки, учёные будут, за деньги дрессировщиков наймём, они их научат всему. Снимет она хороший банан и тебе, нате, кушайте, дорогой товарищ. Не обманет, как в магазине. Гнильё продают и говорят: «Это специальный сорт бананов – леопардовые». Мартышка не обманет. Ты ещё не успеешь его сжевать, а тебе уже наш бывший враг, бывший агрессор, а теперь попросту холуй и шестёрка, стакан холодной водки подаёт. И по-своему «плиз» говорит, что по-русски означает «на здоровье». За деньги купим всех, научим водку остужать, заставим улыбаться. Подаёт он тебе, значит, водку, а с ней в комплекте бутерброд с осетровой зернистой икрой. Не плохо? Так-то! Ты всё это значит, «за воротник». Ага. Уже хорошо тебе, а впереди программа ещё лучше. Трутся, как кошки, специально привезённые для тебя из Парижу девчонки фигурные, без всяких там спидов и болезней. Ведь зачем, подумай, нам китайская стена нужна? Кстати, можно её и не строить, а купить у китайцев и на их же горбу к нам домой привезти. Для того, чтобы не тащили к нам спидов, наркотиков и всякой другой дряни. А девчонки, те, что на пляже, они уже согласные, тебе на них затрудняться не надо. Щёлкнул пальцем или там подмигнул со значением, и она с себя верхнюю защиту снимает. Щёлкнул ещё раз пальцем или там подмигнул другим глазом, и она с себя значит всё остальное, того, сбрасывает. Щёлкнул ты пальцем в третий раз или там зажмурился, к примеру, так, чтоб через щёлки меж глаз всё видно было, и она сама за тебя всё сделает, доставит, так сказать, тебе удовлетворение и ещё сама же спасибо скажет. Вот это и есть коммунизм. Каждому – по потребностям, то о чём так много говорил Ленин. А при капитализме что? Ничего хорошего. Пока молодой давай думай, размышляй, как тебе дальше жить. Что лучше, жить и наслаждаться или горбатится на дядю Сэма.

– Коммунизм победит, – убеждённо сказал молодой человек.

Аникуша

С первого дня моего рождения мама мне говорила: «Аня, кушай! Аня, кушай!». Так и прозвали Аникушей. Папа говорит, что, когда вырасту, меня все будут называть Анной. А бабушка, когда была жива, обращаясь ко мне, называла меня Нюрой.

Дома из друзей у меня только Чита, она умеет слушать. Она меня понимает. Всем остальным не до меня. Чита – это мягкая игрушка-инвалид. У нее нет ног. Говорят, что когда я была маленькой, я ей ноги повыдергивала. Дергала-дергала и повыдергала. Ноги у Читы есть. Они лежат в нижнем ящике папиного письменного стола и время от времени пришиваются, но нитки тонкие и быстро рвутся, и вдоволь походить на своих ногах у Читы не получается. Тонких ниток надолго не хватает.

Бабушка, пока не умерла, говорила, что это все пустая затея и напрасный труд – пришивание ног Чите простыми нитками и простой иглой. И нужна игла цыганская, а нитки – суровые. Так ее и не послушали. Так она и умерла, не увидев Читу твердо стоящей на своих ногах.

Да, бабушка умерла. Все старые люди должны умирать, так как молодым нужно освобождать место. Бабушка сама так говорила.

Чита моя лучшая подруга, но помощница из нее плохая. Я могу ей доверить все свои тайны. Могу ей рассказывать обо всем, и она будет молча слушать, не перебьет, не скажет, как мама: «Твоя трескотня надоела», не скажет, как папа: «Я думаю. Ты мне мешаешь», не скажет, как говорила бабушка: «Говори, деточка. Я сейчас прилягу, засну, а ты говори». Чита будет сидеть и внимательно слушать, но вот помощи от нее не дождешься.

А ведь у меня столько дел. Мне нужно столько помощников. Потому, что у нас много врагов. Первый враг – Чернильник. Он печатает только черное, плохое, и то, что с «душком», то есть что плохо пахнет. А пуще всего любит ложь.

А у папы все светлое, хорошее, и больше всего папа любит правду. То есть все то, что Чернильнику не подходит. У Чернильника мечта, чтобы над землей взошло черное солнце. Чтобы света белого никто невзвидел. А у папы совсем другие мечты, прямо противоположные. Он хочет, чтобы никто не голодал и чтобы люди в тюрьмах не сидели. Чтобы у каждого был свой дом, сад и любимая работа.

Второй враг – ювелир. Он увел маму. Он думает, что все за золото можно купить. Он ошибается. Он сделал кольцо, чтобы отнять маму. А мама у меня слабая, доверчивая, верит негодяям, но я ее люблю. Я ее верну и буду о ней заботиться.

Третий враг – Розяевы. Они хозяева квартиры. Они хотят выгнать нас с папой на улицу, так как мы «жильцы беспокойные».

Папа с врагами бороться не хочет, говорит, что это враги временные и не главные, а главные и постоянные – это вечная нищета, равнодушие окружающих, которое помогает плодиться злу, человеческая беспечность и человеческая же рассеянность. «Теряют люди жемчуг драгоценной любви. Забывают юношеские клятвы. Сбиваются с верного пути. Надо спасать людей! Пропадут люди, если их не спасти!» – так говорит папа. А бабушка перед смертью говорила, что спасется только тот, кто сделается ребенком. А как мне спасти родителей? Как сделать их детьми, если их так испортила, так запутала взрослая жизнь? Они меня не послушаются, не услышат. У них нет времени на детские глупости. Им нужно спешить, торопиться, они постоянно опаздывают. Их ждут «завистники», «предатели», «враги», «которые годами не звонят, не зовут к себе в гости», которые называются «бывшие друзья».

А еще я вижу то, чего никто не видит. Я об этом никому не говорю, так как все меня считают выдумщицей и ни одному моему слову не верят. А если и делают вид, что слушают, то только для того, чтобы меня не обидеть. Притворяются, одним словом.

Со слов мамы знаю, что заговорила я ровно в год. То есть, как только годик мне исполнился, так сразу же и заговорила. Все смеялись, глядя на меня. Я еще не твердо стояла на ногах, а говорила уже так, как это делает профессор с кафедры, то есть смело, уверенно, тщательно проговаривая все слова. Говорила чисто, правильно и не междометиями, как сверстники, и даже не отдельными словами, а целыми, законченными, осмысленными предложениями. Задавала уйму вопросов, мне на них отвечали всегда одно: «Вырастешь – узнаешь».

В тупик я ставила родителей своей любознательностью, неуемной энергией и желанием жить. Находясь в моем обществе, они комплексовали, ругались и очень скоро разошлись. Я осталась с папой, а мама ушла к ювелиру. А еще до ювелира и до папы у нее была «первая школьная» любовь. Мама любила настоящего пожарника. Он был героем, ездил по городу в красной машине с выдвижной лестницей, доставал людей из горящих домов, а больше всего он любил маму. Пожарник огня не боялся, он смело входил в огонь и говорил волшебные слова: «Огонь, огонь, не ешь меня». И огонь его не трогал. А потом он взял и сгорел. Сгорел из-за любви к своей соседке. Забыл маму, забыл волшебные слова и сгорел.

И тогда уже мама нашла себе другого. Нашла моего папу. Папа курил, пил, но имел идеалы. Сейчас папа подрастерял идеалы, но он все еще верен себе. А это, по словам папы, для писателя самое главное, если писатель хочет оставаться писателем. А мой папа писатель, и он очень хочет остаться писателем. А пока он мало пишет и много пьет. Пьет, а потом плачет и говорит, что это от стыда. И все время просит у меня прощения. Я у него спросила: «Папа, это такая игра?». Я думала, что прощения просят для того, чтобы больше не делать такого, за что тебе потом будет стыдно.

У взрослых, оказывается, все иначе. Папа неудачный писатель, но человек он очень хороший. Добрый, и меня любит «больше жизни». Я папу тоже люблю, но жизнь все же люблю больше. В жизни столько интересного, столько удивительного, столько всего. В жизни у меня и папа, и мама, и умершая бабушка, и сосед Андрюшка, хозяин огромной овчарки, и Чита, и дождь, и солнце, и даже враги. А как это так, всю эту огромную жизнь сделать меньше меня? У папы это получалось.

Жизнь у него действительно, была малоинтересная. Жил он на те деньги, которые мама ему давала на мое содержание. Как только она уходила, он делил деньги на две половинки и говорил: «Эта часть нам с тобой на еду, а эта часть мне на пропой». Я с ним не спорила. К еде я всегда относилась равнодушно, я могу неделями ничего не есть и буду сыта. Такая у меня «конституция», как говорит папа. А он все мечтал написать «настоящую книгу» и разбогатеть. Он говорил, что такая книга пишется лет пять-шесть, то есть столько, сколько я живу на свете. Это мне еще одну такую жизнь нужно было бы прожить, чтобы дождаться его «настоящей книги».

Я сказала ему:

– Пиши сказки. Сказки всем всегда нужны, с ними скорее станешь богатым и знаменитым.

– Нет. Сказка мне не по силам, – возразил папа. – Чтобы сказки писать… Проще солнце с неба достать.

Я поняла, что ему сочинять их трудно. А мне не трудно, я бы сочиняла и сочиняла. Сначала сочинила бы сказку о том, как мы папу излечили от пьянства. «Посадили его в стиральную машину и крутили три дня и три ночи, пока он не стал, как новенький. Затем вместе с ним в пещере у гномов достали самый красивый алмаз, а у рудокопов золото. И сделали такое красивое кольцо для мамы, что никакому ювелиру не снилось. И мама сразу от ювелира ушла и вернулась к папе. И мы втроем, вместе с Читой поехали на пароходе в путешествие вокруг Земли. А путешествие длилось круглый год, и на пароходе всегда было лето. Зима гналась за нами, а мы от нее убегали. А когда вернулись домой, то и дома уже было лето. И стали мы жить счастливо». Вот какие сказки сочиняю я каждый день, но никто об этом не знает.

Скоро я пойду в школу, и начнется для меня бессрочная каторга. Десять самых лучших лет будут выброшены из жизни. Так жила бы себе и жила беззаботно. И кто это только придумал, что человеку обязательно нужно ходить в школу и учиться? Тот, кто учится в школе, ни умнее, ни лучше не становится. А считать и писать можно выучиться и без уроков. В школе веселых и добрых детей превращают в умных и злых взрослых. Там кругом обман. Учителя говорят ученикам: «Не надо быть веселым и добрым – это в жизни не пригодится, а надо слушать учителей и все за ними повторять. И заставляют зубрить учебники. Говорят, что это принесет счастье. Но это счастья не приносит. Я это точно знаю. Не видела я ни одного школьника счастливым.

Папа говорит, что учатся для того, чтобы стать взрослыми. А если я не желаю быть взрослой? Среди взрослых я тоже счастливых не видела. Кто кричит, кто плачет, кто пьет водку и ходит потом по улицам, качается. Все мучаются. А зачем они стали взрослыми? Ведь от этого же все беды. Женятся, разводятся. Сами мучаются и мучают меня.

Мама, когда жила с нами, говорила, что пить и курить плохо, что курят и пьют только плохие, опустившиеся люди. Куда эти люди опустились, она не уточняла. На вид они были похожи на других и ходили по улицам, как и все нормальные. Сама же она вышла замуж за моего папу, который пил и курил. И когда я у нее спросила, зачем она вышла замуж за опустившегося, то она сначала разозлилась и сказала: «Посмотрю, какой у тебя будет», а потом сообразила, что говорит с «ребенком», который ничего не понимает и сказала: «У него тогда были идеалы, были достоинства, которые перевешивали табак и алкоголь».

Вскоре после этого разговора ювелир подарил маме кольцо с самоцветом, и в нашем доме был скандал. Папа кричал, плакал, пил водку, курил, а мама взяла чемоданы и ушла к ювелиру.

Меня ни о чем не спросили и даже слушать не захотели. Дети никому из взрослых не нужны. Взрослые заводят детей только для того, чтобы под старость было кому стакан воды подать. А зачем им под старость стакан воды? Я не замечала, чтобы бабушка в старости пила воду. Все больше чай с молоком, да кефир. А простую воду – нет, не пила.

Если говорить правду, то и взрослые никому из детей не нужны. От них только одно беспокойство. Без них, надо признать, ни в зоопарк, ни в кино не пускают. Да и в магазине без взрослых ничего не продадут. А так они не нужны. Лучше всего мне тогда, когда в квартире остаюсь одна. Я бегаю, играю, придумываю себе разную необыкновенную жизнь. И мне хорошо, весело, словами этого не передать.

А больше всего, как говорит папа, «сильнее жизни», я люблю смеяться. Смеюсь всегда. Иногда вслух, иногда про себя. У меня легко и просто это получается. И всем, кроме мамы и папы мой смех нравится, не кажется дурацким. Они, наверное, думают, что я смеюсь над ними. Над тем, что они на жизнь свою махнули рукой. А зачем махнули? И почему над этим смеяться неприлично? Я думаю, что, если смешно, то можно смеяться. Если радостно, то нужно радоваться. А то стану, как папа и мама и их «бывшие друзья». Они не смеются даже тогда, когда очень смешно. Они разучились радоваться.

У меня своя жизнь. Я пока на нее не махнула рукой. А если говорить всю правду до конца, то я ребенком себя не считаю. Скорее, мои родители являются капризными, плаксивыми и беспомощными детьми. Они не знают, зачем живут и зачем им стоит жить. Через слово об этом говорят. А я знаю, зачем живу и зачем мне стоит жить. Знаю, но им не говорю, чтобы не раздражать. И никогда при них я не называю себя взрослой, чтобы не насмешить до смерти. Хотят считать меня неразумным ребенком, пусть считают. Так спокойнее и им, и мне. А как оно на самом деле, вы знаете.

Афанасий Пузин

Я, Афанасий Пузин, простой, средний человек, без ярко выраженных индивидуальностей. Но, у меня есть собственное мнение и свой особый взгляд на всё. К вопросам брака и семьи я отношусь осторожно. Мне думается, что молодые, помимо чувств, не всё же им парить в эмпиреях, должны уметь твёрдо стоять на ногах. Должны уметь, в хорошем смысле слова, щёлкать пальцами на счётах. Это не то, что бы думать: «А сколько там, в кармане у мужа или жены?». Здесь смысл другой. Не в карман предлагаю заглядывать, а в мысли и в душу. И, прежде всего, в свою

Каждый должен искать свою дорогу в браке, в союзе с избранным человеком. Постоянно размышлять. А, удобно ли будет жене идти рядом со мной? Чем я могу ей помочь? И сможем ли вообще куда-либо идти, спустившись на землю с небес?

Думается мне, что такие вопросы влюблённые постоянно должны задавать друг другу. Мне видится, что несчастные браки, все, или почти что все, были заключены наспех. Не думали люди о том, о чём я сказал. Конечно, когда в руке её рука и тепло, растекается по телу, трудно соображать, но оставшись наедине с самим собой, это сделать можно.

И ещё хочу дать совет – не читайте книг. Вот говорят, чтение развивает. Не верьте. Соседка читала с шести лет, испортила зрение. Прочла тысячи книг, а всё равно осталась тёмной, неразговорчивой, глупой. Вот тебе и развитие. А я книг не читал, до всего дошёл своим умом и обо всём на свете умею рассуждать.

Вот для чего, к примеру, нужны сексологи? Всякие, понимаешь, сексопатологи? Знаете? Нет, не знаете. Они нужны для того, что бы учить людей жить с нелюбимыми и как-то, хоть как-то, вести с ними интимную, говоря по – научному, половую жизнь.

И все их таблетки, микстуры, то бишь, средства для потенции, всё для тех же неблаговидных целей. Что бы как-то с нелюбимыми устраиваться. Вот вы знаете, к примеру, что в году одно лето, одна весна, одна осень и две зимы? Одна зима в начале, а другая в конце года. Какого? А ведь это ж открытие! До этого же додуматься надо. Никто не придёт и не скажет. В каких книгах об этом прочтёте? Да, ни в каких. Только своим умом дойти до этого можно.

А про соседей, моих, в каких книгах узнаете? О теперешних соседях веду речь. Тех, с кем делю коммуналку. Детей у них нет, живут что называется, для себя. Но, как живут? Вот это – да! Жить ведь тоже можно по – разному.

Он, как услышит слово «золото», сразу начинает крутить головой по сторонам и кричать: «Где? Где?». Он на золоте помешан. Если золото увидит, то всеми правдами – неправдами старается им завладеть. Или купить, или выменять, или украсть. Толстый, маленький, на глазах очки-линзы, плюс четырнадцать, дальше носа даже в этих очках не видит, но машину имеет, катается на ней со скоростью двадцать км/час.

Жена у него такая же толстая, глупая и жадная, только без очков и на машине не ездит, боится. Эта врёт всем всегда, по нужде и без нужды. По радио скажут: «Московское время восемнадцать часов», переспросишь: «Сколько?». Скажет «восемь» и тут же сама с собой вслух рассуждает: «Магазин до семи, сейчас шесть, если поторопиться, то успею».

Жрёт, всё подряд, как поросёнок. При мне смешала грибной суп с прокисшим молочным и, не разогревая эту смесь, съела. Лопала холодный свиной жир без хлеба и запивала водой из-под крана. Не подумайте, что от бедности. У них не комната, а склад. Ковры, скрученные, в углах стоят. Вдоль стен ящики и коробки с нераспакованной новой мебелью и посудой. Всё про запас.

Сами спят на подстилках, как бобики.

Поживёшь с такими, затужишь. А вы говорите – книги. Где, в каких книгах, про таких написано? Там всё о высоком, далёком, возвышенном.

А жизнь – она не небеса. И мы в нашей жизни – не птицы. Мы – люди, человеки. Нам что-нибудь земное подавай.

Бабушка-старушка

Пошёл я в заводскую поликлинику, к терапевту. Попросил врача прописать матушке уколы. Церебролизин, если не ошибаюсь. Терапевт, приятная женщина, объяснила, что такие лекарства – прерогатива невропатолога. В заводской невропатолог болел, она меня направила в районную.

Встал я утром следующего дня, пошёл в районную поликлинику. К восьми часам, к открытию. Оказалось, зря так рано встал, невропатолог принимал с двух. Вернулся домой, поспал, а к двум часам поплёлся туда снова.

Вошёл, разделся в гардеробе, узнал в регистратуре, что к чему и иду к лестнице, чтобы подниматься. А у лифта, прямо на первом этаже, стоит старушка. Я ей улыбнулся.

– Мужчина, подождите. – Остановила она меня. – Со мной не подниметесь на третий?

– А вы одна боитесь?

– Я лёгкая, он меня не везёт.

– Неужели вы весите меньше двадцати пяти килограмм? – Спросил я, входя вместе с ней в лифт.

Старушка ничего не ответила. Так, в молчании, до третьего этажа и доехали. Вскоре выяснилось, что и она к невропатологу. Пока сидели, дожидались очереди, она рассказала случай из своей жизни.

– Хоть плачь, хоть смейся, – говорила старушка, – такая история со мной произошла. Поехала я к подруге в Ногинск. Было мне тогда сорок лет и не очень с мужчинами везло. А тут, иду мимо поля, стемнело уже, выходят из-за кустов двое и прямо мне нож показывают. Жить хочешь, говорят, иди с нами. Думаю, зарежут ещё, испугалась.