Гусёнок

Часть 1. Сугроб

Моя фобия началась много лет назад. Как-то неожиданно и странно. Наверное, так оно и бывает. Живешь себе, как полагается, легомысленным дурашливым мальчишкой, не думающем особо ни о чем, не зацикленным на будущем, беспечно радуешься каждому дню, солнцу и случайным сладостям. А потом вдруг происходит что-то из ряда вон и уже не помнишь, как оно было раньше.

Сейчас как будто, почти, наверное, всё хорошо. Уже давно, как я перебрался на юг, живу незамысловато, зато спокойно, насколько это слово вообще применимо к моему существованию.

Если кратко, то я боюсь зимы. Точнее того, что она приносит – сугробов. Наверное, звучит глупо или, по крайней мере, смешно, но что уж тут поделать. Моя личная фишка. Конечно, не о такой жизни я мечтал пацаном. Думал, вырасту – летчиком стану, ну или по крайней мере кем-то рядом – авиаинженером или, может, диспетчером, а вышло как-то не очень. Мне скоро тридцать, а я еще даже не начинал жить. Точнее, закончил в тринадцать.

***

Это случилось сразу после моего дня рождения. Зимой. Я решил прогуляться по заснеженному поселку, где мы тогда жили с мамой, в сторону парка. Мне казалось, что гулять, делая серьезный задумчивый вид – именно то, чем периодически занимаются загадочные взрослые. И раз уж мне стукнуло целых тринадцать лет – самое время начать это делать: идти с непонятным выражением в глазах, будто б в жизни есть что-то ещё, кроме этой самой прогулки.

Вечерело. Шел крупный неторопливый снежок, будто б мирно зависающий на воздушных невидимых нитях. Создавалось общее сказочное впечатление узорчатой, едва колышущейся занавески, легкой, манящей. На улице – ни души: только я и добродушный снежок. Это и понятно. В длинные посленовогодние праздники – все по домам: никаких тебе спешащих с работы людей или орущих школьников. Тишь да гладь.

Я брел, забирая снег подошвами, тщетно пытаясь смотреть в себя, слегка потягивая морозный воздух колючими ноздрями, и думая о том, что уж очень похолодало, и зря я не взял перчатки. Как вдруг увидел в парке на скамье незнакомого мальчика немного младше меня, с ярко-голубыми распахнутыми глазами, раскрасневшимся от мороза лицом и соломенной непослушной шевелюрой. Он сидел в легенькой курточке и одной перчатке со снежком на волосах и ресницах, будто б нахохлившишь от холода. В целом, он был похож на гусёнка.

Было странно, что я его не знал: в нашем районе редко встретишь незнакомое лицо. Всё это в купе с его забавным внешним видом заставило меня приубавить и так медленный шаг. Я будто б замешкался и, сам не зная почему, точно смутился своей полуостановкой. Чего не скажешь о «гусёнке», который тут же весь подтянулся, энергично замотал ногами и пристально уставился на меня, широко растянувшись в улыбке и засветив щербинку между зубами.

Я тут же подумал, чему он радуется в такой трескучий мороз. Мальчик сидел весь такой беззаботный на обледенелой скамье, цыкая щербинкой, и, казалось, ждал меня:

– Мечтаешь, – то ли спросил, то ли констатировал он. Это звучало будто б мы старые приятели.

Позже я много думал об этом. Почему-то в тот момент мне не показалось такое поведение странным. Почти как во сне, когда, находясь внутри, ты считаешь всё естественным, и только просыпаясь осознаешь нелогичность происходящего.

– Думаю, – пробормотал я, всё-таки намереваясь пройти мимо.

Мальчик опять цыкнул и вскочил со скамьи, видимо довольный тем, что я ответил на его вопрос. Не спрашивая разрешения, «гусёнок» поплёлся за мной:

– Вот и я думаю, – ещё больше заулыбался он. – Зимой хорошо думать. Снежинки, как маятники, – успокаивают.

– Слушай, пацан, я очень хочу тишины, – я попытался отделаться от него, но не тут то было.

– Я вот об этом и говорю, – не унимался он, игнорируя намёк. – Зима, тишина, снег. Просто я люблю снег. Он – мой друг.

– Видно, настоящих друзей у тебя нет, – я начинал грубить, слегка прибавив шаг, но «гусёнок» продолжил искренне глядеть мне в глаза, не обращая на это внимания. «Вот уж увязался».

– А снег разве не настоящий? Очень даже. Надежный, молчаливый друг, всегда вовремя. Я иногда думаю, вот бы стать сугробом.

– Что? – не сдержался я, засмеявшись над очевидной глупостью.

Сейчас я думаю, что не стоило мне тогда усмехаться. Ну была у человека такая мысль – что ж теперь поделать. Кто-то мечтает быть президентом или мореплавателем – никто ж не против. Сугроб так сугроб. Каждый имеет право на своё мнение. Но тогда я расхохотался.

– Сугробом, – без тени смущения повторил он. – Вот было б чудесно! Представляешь, днём на солнце искришься, ночью под фонарём. Мир и покой. Просто чудо!

– Ну, а если нет фонаря? – «вот же чудик».

– А луна на что? Да и вообще, когда сугробы – ночью вон как светло и без луны.

Мы добрели до конца парка и повернули обратно по другой аллее. Вокруг всё было в застывших на полпути перьях снега: он падал такой плотной неторопливой пеленой, что казался летящим снизу вверх, а не наоборот.

– Ха, первый раз вижу пацана, который сугробом быть мечтает. Ты точно не бился недавно головой?

«Гусёнок» будто б не слышал вопроса:

– Не хочется быть как все. Вот стану сугробом – буду растения от ветра, мороза защищать, жуков греть. Сугроб – это сила, мощь, ты даже не представляешь какая! – продолжал вдохновенно доказывать он.

– Ой не могу. А весной умирать что ли? – снова подтрунил я.

– А нет ли разницы когда? Сугроб хотя б умирая землю поливает, а ты умрёшь – какая польза? Плюс, не забывай, следующей зимой сугробы возвращаются – вечная жизнь.

– Так то будут совсем другие сугробы. Прошлогодние уже того…

– А вот не факт, круговорот воды в природе никто не отменял.

– Ну послушай, человек – живой организм, с мыслями, процессами, а сугроб – так, водичка, – продолжал я, пиная снег ногой и не веря, что вообще всерьёз это обсуждаю.

Мы снова подошли к лавочке, где я его встретил. Он было хотел повернуть снова в парк, но я остановился, намереваясь уйти домой.

– А человек – не водичка? Просто форма другая, а суть та же, – не унимался мальчишка, то снимая, то надевая синюю потрёпанную перчатку. – А мыслей в ином человеке не больше, чем в сугробе, зато не то что пользы, вреда сколько!

– Ну всё равно человеком быть точно лучше: есть воля, действие. А сугроб никак свою жизнь не направляет: выпал, где выпал, лежит смиренно ждет, когда кто-то в него нагадит.

– Просто сугроб понимает неотвратимость дерьма в нашей жизни. Будто б в мире человека этого нет. Полно! А вот насчет выпал, где выпал: «где родился, там и пригодился» слышал? Люди тоже выпадают, где выпадают, а большинство из них тут же и «лежит» всю жизнь. Да даже если свалил куда подальше, весь такой в белых кедах и асфальте, то деревня-то всё равно с тобой навсегда, вот здесь, – он постучал себе по виску. – Я б так не хотел. Сугроб – свободен и живет как хочет без всех этих условностей, – мальчишка снова громко цыкнул между передних зубов, задумчиво взглянув на верхушки деревьев.

– Ну и дурак! Нельзя ж всерьёз думать, что сугроб – лучше человека. Человек может стать кем угодно! Я точно лётчиком стану, буду везде-везде летать. А ты кем? Дворником? – с издевкой спросил я.

– Как кем? Во даешь! Я с кем битый час разговариваю? – нервно произнес он. – Сугробом я стану, каждой зимой буду к тебе являться. Вот увидишь! Буду прям как ты… – на этих словах мальчик сорвался с места и побежал снова вглубь парка, как мне показалось, по-злому цыкнув напоследок.

– Как я что? – крикнул я вдогонку, желая ещё немного позлить малыша.

Он был от меня уже довольно далеко, но повернулся (потом я много раз представлял себе этот момент) и крикнул так звонко, что эхо пролетело по заснеженному парку:

– Везде-везде…

Я не успел спросить его имя, и откуда прибыло в наш район такое чудо. Мне было невдомёк, говорил он на полном серьёзе или придуривался. Недолго понаблюдав за его удаляющейся сквозь снежную пелену фигурку, я не спеша побрёл домой. Обдумывая услышанное, я твёрдо решил назавтра вернуться в парк, чтоб доказать несмышлёнышу, что он окончательный и бесповоротный дурак.

Утром мальчика нашли мёртвым. В парке. Он замёрз в сугробе.

***

Я никому не рассказывал об этой встрече. Тогда это было очень страшно. От ужаса бросало в пот, накатывало оцепенение. Несколько раз я замирал, слыша чьи-то шаги, думая, что сейчас последует стук в дверь. Я понимал, узнай следователи о нашем разговоре, меня затаскают по допросам, заставят снова и снова пересказывать тот вечер и в конце концов прикажут на опознании взглянуть в глаза мертвецу. Как ребенок, коим я и являлся, может уговорить себя пройти через это? Никак. Да и зачем? Никто не знал о той встрече с мальчиком, так должно было и оставаться впредь.

Столичные следователи обвязали парк лентами, допрашивали чиновников, местных жителей. Инцидент был отнесён к несчастным случаям и считался нежелательным для репутации посёлка. Поэтому официальной информации никакой не последовало, будто б не было и мальчика. Поползли слухи, что некий заезжий бабушкин внучок из соседнего поселка, столичный тихоня-ботаник без особых примет, то ли сбежавший от жестоких родителей, то ли от школьных преследователей, решил схорониться в сугробе на ночь, как выживатель из какого-то реалити в качестве доказательства своей стойкости. Короче говоря, всё в кучу, а где правда – поди поищи. Несколько дней все говорили только об этом, а я боялся даже дышать, чтоб не навести подозрений. В сторону парка, конечно же, я даже не смотрел.

После новогодних праздников наступила учебная пора. Сказать, что я был в унылом состоянии – ничего не сказать. Меня терзали мысли о замёрзшем мальчике, я раз за разом воспроизводил наш разговор, почти сошёл с ума, вспоминая детали того вечера: внешность «гусёнка», его фразы, странности.

В первый же вечер после каникул я шёл из школы по протоптанной дорожке вокруг сугробов, которых до весны никто никогда не убирал. Проходя мимо старого покосившегося забора, где снега было особенно много, я услышал осторожный хруст. Остановившись, я обернулся и заметил боковым зрением какое-то движение, едва уловимое, тихое, ползущее. Снег, который давил на забор, медленно, но сильно и настойчиво накатился, резко прижав старые доски к земле. Так и застыл, будто б хищник верхом на жертве. И снова звенящая безмятежность: ни ветра, ни шороха. Почему он упал именно сейчас, я тогда не понял, но мне стало не по себе.

На следующий день по дороге домой на меня враз свалился с дерева ком снега, прям на голову, почти сбил с ног. От неожиданности я отскочил в сторону, снял шапку, принялся брезгливо трясти, будто б от грязи. В этот самый момент моего слуха коснулся едва уловимый звук – до боли знакомое цыканье. Я так и замер, с несбитыми сугробиками на плечах. Холод прошёлся по телу, стало тяжело дышать. На миг остолбенев, в следующую секунду я уже мчался домой. Так быстро мне ещё бегать не доводилось. Будто б наперегонки с тем, кого не обогнать, казалось, в никуда, стремительно на месте. Не знаю, за сколько я добрался до дома, зато помню, как дрожащими руками закрыл за собой дверь и прислушался. Тишина. Абсолютная. Тяжёлая. И только кровь в висках «тук-тук», «тук-тук».

На утро я прикинулся больным. Мама, прямо скажем, не сильно любила оставлять меня дома без веских причин, а именно без температуры. Но я так стонал и уговаривал, что в итоге она сдалась, разрешив не ходить в школу до выходных.

В понедельник все мои страхи улетучились, мне казалось, ничего глупее выдумать нельзя. Что за бред бояться сугробов, только потому, что какой-то незнакомец что-то там про них вещал. Ну да, замёрз он в итоге, что ж теперь пугаться снега и каждого шороха, не вылазить из дома до весны? В ходячих мертвецов я не верил, считая себя в высшей степени разумным человеком. Дабы окончательно убедить себя в иррациональности моего страха, я твердо решил прогуляться в парке после школы. А что тут такого, парк как парк – старый дружище, с которым я провел всё детство, где я знаю каждую ямку и бугорок, тропинку и камень.

В парке было светло, несмотря на вечернее время, снега даже прибавилось (с того самого дня снегопады шли не переставая). В какой-то момент мы даже решили, что объявят чрезвычайное положение и разрешат не ходить в школу. Но нет, снег снегом, а уроки по расписанию.

Как назло, сугробы были повсюду. Большие и поменьше, они застилали весь парк. Сквозь них вела лишь вытоптанная узкая колея. По ней я и пошёл, почему-то стараясь не касаться снежных стенок дорожки. Проходя мимо лавочки, тоже щедро посыпанной снегом, я заметил на спинке бугорок в том самом месте, где сидел мальчик. Сердце ёкнуло, но быстро взяв себя в руки, я смёл сугробик варежкой и побрёл дальше.

Всё шло хорошо. В парке было тихо, пахло морозной свежестью, страшно уже не было. Привык. Даже, наоборот, неожиданно легко и спокойно. «Зима – бескомпромиссная красота», – по-взрослому размышлял я. В вечернем свете снег придавал действительности невероятную чистоту и яркость. "Насколько ж всё-таки светло зимой, когда мир покрыт снежной шапкой", – невольно вспомнились мысли «гусёнка». В свете фонаря снег искрился, переливаясь огнями зимы, завораживая. Я вглядывался в это сказочное сияние, как зачарованный, пытаясь разглядеть каждый лучик. Белый свет фонаря на снегу рассеивался на мириады оттенков, вбирая всю палитру мира, обещая безграничное счастье. Вдруг я услышал мамин крик. Она бежала ко мне из темноты через парк, вся какая-то растрепанная, странная.

– Сынок, – набросилась она на меня, ощупывая. – Слава Богу! Что ты здесь делаешь? Боже мой!

Мама плакала, вытаскивая меня из сугроба своими тоненькими, но цепкими руками. Она обнимала меня, грела ладонями щеки. А я смотрел на неё безвольно, по пояс в снегу, ничего не соображая и не ощущая. И вдруг как щелчок, мир включился, резко, будто кто-то открыл дверь и выключил свет. Я понял, что не чувствую ног и рук, что весь дрожу. Вокруг всё разом зашумело, закрутилось, но главное – стало темно. Я услышал голоса приближающихся людей, я увидел ночь, глубокую, непроглядную. А как же фонарь? Откуда этот мрак? Фонарь не горел.

Тело своё я не чувствовал, поэтому прибежавшие молодцы потащили меня из парка на руках, что-то говорили, потом кутали в одеяла, причитали. Но я не слышал ничего. Я мог лишь думать о сиянии сугробов в свете фонаря.

Потом мне рассказали, что провёл я в парке много часов. На морозе. В сугробе. В это было сложно поверить. Я же только зашёл и почти сразу увидел маму. С трудом вспоминая подробности того вечера, я не раз думал о фонаре. Со временем мне стало казаться, что свет мне всё-таки привиделся. Испокон веков в нашем парке фонари оставались побитыми, с чего бы это им гореть в тот день? Я не смог никому и себе в том числе объяснить, что я делал в парке всё это время, почему не пошёл домой, и, самое главное, зачем сидел в сугробе, не слыша сигналов тела, о чём думал. Меня подспудно терзали мысли о «гусёнке», но я упорно отвергал любые иррациональные доводы, а рациональных не находил.

Мама была в шоке. Она то злилась, не получая от меня ответов, то рыдала, тряся за плечи, после – бесконечно роняла вещи, а то и странно замирала с чашкой кофе в руках. Мне было её жалко, но что я мог сказать? Что меня заворожил сугроб, бывший когда-то мальчиком, над которым я посмеялся? Я и сам этому не верил, всячески запрещая себе об этом думать. Однако, чем ближе был конец моего двухнедельного больничного, тем больше я понимал, что обволакивающее безумие становится для меня реальностью.

К «счастью», эта пытка закончилась в понедельник, когда я должен был снова вернуться в школу. Выходя из дома, я почти знал, что с понедельника новая жизнь не начнётся, а, скорее, наоборот. Вы когда-нибудь ощущали плотность пространства, когда оно становится слишком осязаемым и выпуклым? Все предметы видятся отчетливее, рельефнее, ярче, так, наверное, в стрессе работает наш мозг – видит всё сразу в мелких деталях. Страх не просто сковал руки-ноги: меня била сильная дрожь. Весь вспотевший, я едва мог переступить порог дома. Как только нога коснулась земли, я почувствовал снежный холодок, прям сквозь сапоги, будто б кто-то просачивался через подошву, по ступне всё выше и выше. Белые мурашки ползли по ногам, я их не только ощущал, но и, казалось, видел собственными глазами. Вдруг я услышал голос соседки:

– Здравствуй! Ты в школу? – я смог только кивнуть. – Как удачно я тебя встретила! Помоги, пожалуйста, газеты донести – хочу отдать их на макулатуру.

Никогда в жизни я не был так рад этой пожилой тётушке, уже забыл как её звали. Не спеша, мы добрались до школы, она то и дело спрашивала об оценках и строгих учителях, а я бурчал что-то в ответ, периодически оглядываясь по сторонам, но всё было вроде б спокойно. Переступив школьный порог, я понял, что на этот раз избежал расправы. Я смотрел сквозь окно на белые сугробы, казавшиеся такими умиротворенными. Они были везде-везде. И они ждали меня.

После школы я не дал себе опомниться, а как можно скорее помчался домой. Сквозь сугробы, по протоптанной узкой дорожке, вглубь снежного коридора, бежал я как дичь на открытом пространстве под дулом охотника. Я всем нутром чувствовал свою незащищенность, уязвимость, я знал, что опасность подстерегает повсюду. Почему-то я начал петь: «Вдруг как сказке скрипнула дверь…»

Я проскочил под большим деревом, с которого мне на голову когда-то упал снежный ком, мимо завалившегося деревянного забора, мельком взглянул в сторону парка, где одиноко покачивались фонари-старожилы, и оказался на финишной прямой: до дома оставалось всего полсотни метров. «Сколько лет я спорил с судьбой…». Но легче не становилось. Мне везде мерещилось какое-то шевеление. Вокруг, незаметно для остальных, но не для меня, бурлила жизнь, постоянно сменяя декорации. Я чувствовал, как нечто бежит на шаг позади, мы гнались с наперегонки. Мне казалось, ОН вот-вот схватит меня за лодыжки. Я так больше не мог: не выдержал, оглянулся и… споткнулся.

Падая, я инстинктивно выставил руки и по локоть увяз в снегу, постепенно углубляясь всё сильнее. Не чувствуя опоры, я продолжал проваливаться в сугроб, как в зыбучий песок, словно под ним зияло черное бесконечное пространство. Говорят, тонущий человек не кричит, а только нелепо барахтается и уходит под воду молча. Я же «тонул» не молча. Но быстро. Поэтому единственное, что успел выкрикнуть: «Мама!». В следующую секунду сугроб с головой проглотил моё отчаянно сопротивляющееся тело. Последнее, что я услышал перед погружением, было звонкое отчетливое «цык». Этот понедельник я запомнил как мой последний день в школе, мой последний день нормальной жизни.

Когда меня нашли, я лежал без движения в собственноручно разрытой яме, с разбитыми в кровь ладонями. В отчаянной попытке выбраться наружу, я буквально вгрызался ногтями в промерзлую землю, превратив сугробы вокруг в кровавое месиво. Они сказали, что я пребывал в шоковом состоянии, не моргая, не двигаясь, а только смотрел невидящим взглядом, издавая странные щёлкающие звуки. Я понимал, о чём они говорили. Выглядело это всё, прямо скажем, как сумасшествие. Странно, пугающе, необъяснимо. Я б и сам ужаснулся, став свидетелем подобного зрелища.

А дальше всё по накатанной: будто б уже когда-то с кем-то всё это было, будто б вселенная знала, как действовать дальше. Местные провинциальные «специалисты» обрадовались чему-то новенькому в моем лице, хотя, по правде говоря, они абсолютно не знали, что со мной делать. Особенно в свете того, что я продолжал молчать о сути моей проблемы, боясь еще больше усугубить ситуацию, устраивал истерики при любой попытке вытащить меня на улицу. Слух о новоявленном сумасшедшем быстро разошелся по району, нас с мамой стали сторониться. Меня тут же перевели на домашнее обучение: кому нужен подросток «с сюрпризом», да я и сам был этому рад.

Несколько лет до окончания школы каждой зимой меня ждали либо южные неврологические санатории, либо четыре стены моей зашторенной комнаты. После девятого класса меня окончательно записали в психи, навеки освободили от армии и выпустили на вольный учет у психиатра с обязательной ежегодной комиссией. Мама в этой связи постаралась договориться со всем миром и в конце-концов выпросила для меня место у знакомой владелицы небольшой гостиницы на море, так сказать, быть на подхвате за еду: работу без перспектив, без денег, без снега.

***

Сейчас у меня, можно сказать, всё отлично. Особенно я ощущаю, как жизнь бьёт ключом в такие теплые деньки, как сегодня. Несезон на морском побережье – отличное время года. Люблю, боготворю! Птицы щебечут не переставая, почти нет туристов, море волнуется, но без перегибов. Дурман вечнозеленых витает во влажном воздухе, проветривая мысли и освежая чувства. И никогда-никогда в наши края не приходит снег, что делает это местечко раем на земле.

Работать, конечно, в такие дни ох как лень, зато постояльцев не много. Сегодня – всего одна семья. А вот, кстати, и хозяйское такси подкатило с очередными. Как всегда, классическая парочка, с ребёнком лет шести. Мамаша бестолково суетится, неразборчиво тараторит, в то время как папаша, глаза да борода, периодически отвешивает фразы типа «красота тут у вас», звучно вдыхая воздух и улыбаясь сквозь обильную растительность на лице. Мальчик же отстранённо играет сам с собой, забравшись с ногами в тележку для багажа, которую я скоро качу по территории.

– Так, мы на месте, – говорю я своим подопечным, заношу их чемоданы в номер. – Хорошего отдыха!

Я сразу удаляюсь, не ожидая чаевых. У нас это не принято, да и нужно торопиться: через полчаса меня ждут для разгрузки продуктов на кухне, а до этого нужно успеть навести марафет в хозяйской машине. Убирая в салоне, на заднем сидении вижу нечто, похожее на Петрушку, видимо, потеряшка того мальчонки. Делать нечего, несу находку в номер. Стучу в дверь. Тишина. Стучу снова – открыто. Заглядываю: в комнате – никого, и только слышен шум воды в ванной.

– Извините, – кричу я с порога и дверную щель. – Игрушку вашу принёс.

– Вечно теряется! – слышу раскатистый мужской голос. – Подождите минуту.

Нетерпеливо мнусь в коридоре, с несуразным шуршащим сизым скоморохом в руках, рассматривая игрушку от нечего делать. Похоже, самодельная, вся в нитках. Очень хочется побыстрее слинять, дел невпроворот, а постоялец тянет резину. Уйти уже нельзя, ещё нажалуется хозяйке. Наконец, из проёма высовывается лохматая голова.

– Вот спасибо, дружище! – смеётся мужчина (я его с трудом узнал!), чисто выбритый, помолодевший лет на десять. Чем-то тревожно знакомым отдает его наружность, но думать об этом некогда. Тороплюсь. – Еще минуту, пожалуйста. Я отблагодарю.

Я отнекиваюсь, что это пустяки, но он не слушает, возвращается в номер, оставив дверь нараспашку, попутно рассказывая, что игрушка ценна как бабушкин рукодельный подарок (я так с самого начала и подумал). Пока он копошится в чемодане, я чувствую себя неловко, но не могу оторвать взгляд от его профиля. Странная шевелюра, похожая на стог сена, длинные, почти женские ресницы, водянистые глаза, изгиб губ будто б в постоянной ухмылке. Меня пронзает гадкая мысль, что этот тип очень похож на… И тут он цыкает!

Вы знали, что существуют бесконечные коридоры? Я не знал. Вмиг гостиничный коридор, вопреки всем законам физики, удлиняется подобно тесному чреву удава, а в внутри я, испуганный, затравленный зверь, попавший в невообразимую смертельную ловушку. Я бегу, кажется, падаю, встаю и снова бегу. Будто б не было всех этих лет. Будто б я – снова мальчишка среди сугробов, мчусь по заснеженному лабиринту, боясь упасть и увязнуть с головой. Мне не скрыться, не уйти от него на этот раз. Нет больше правил, а ОН есть. Близко, совсем рядом! Я знаю, я ощущаю затылком, мочкой уха его знакомое ледяное дыхание. Злосчастный коридор мне не преодолеть никогда. Мысли пургой проносятся в голове, ноги словно прилипают к ковролину. Руки трясутся от смертельного холода, в ушах – беззвучный ледяной крик.

Страшно встретить призрака, особенно там, где не ждёшь. Страшно до безумия! Одно дело зимой, среди сугробов, я давно смирился с этим, но здесь – вечное лето. Как это возможно? Что изменилось? Что ОН за существо, которое так запросто может быть «везде-везде», несмотря на отсутствие снега? «Бежать», – только и крутится в моей голове. – «Уезжать, куда глаза глядят. Прятаться. Скрываться до конца своих дней».

Спотыкаясь, задыхаясь, трясясь, невероятным усилием воли я гоню шатающееся тело, без оглядки, без отдыха. Не помню, как оказываюсь в своей каморке. Дышу. Смотрю на запертую дверь. В окне никого. Надо собрать вещи, документы. Сумка. Бросаю в неё всё, что попадается под руку. Снова гляжу в окно и тут же невидимый, но ощутимый удар в сердце: ОН с женой и сыном не спеша идёт на обед в столовую. Как ни в чём ни бывало. У него, видите ли, обычный семейный выходной, не более того. Непринужденно улыбаясь, он держит мальчонка за руку, а жену – за хрупкие плечи. Милая семейная идиллия, какой ещё поискать. Не похоже, что кто-то собирается за мной гоняться. То есть как это? Может, это ловушка? Ничего не понимаю.