Ледяной змей

© Дьякова В.Б., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2026

Пилат, видя, что ничто не помогает…взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: «Невиновен я в крови Праведника Сего».

Пролог

Самым радостным воспоминанием ее детства был светло-серый лабрадор по кличке Гриша. Он первым подбежал к ней, весело помахивая хвостом, когда она испуганной пятилетней девочкой впервые переступила порог своего нового дома – трехкомнатной квартиры на шестом этаже длинного кирпичного дома, построенного еще в советское время по экспериментальному проекту какого-то архитектора.

Он сразу принял ее, обнюхав, и уткнулся ей в колени прохладным черным носом. Девочка робко погладила его жестковатую шерсть между ушами. Гришу совершенно не смущало, что кожа на руке его новой подруги была не светлого цвета, как у его хозяев, а коричневатой с золотистым оттенком. Ведь, как непрестанно твердила вечно всем недовольная уборщица в детском доме тетя Нюра, начинавшая спозаранок драить выложенные бордовым кафелем полы лысой по краям шваброй: «Папаша-то твой был сущая головешка, черный, а мать – алкоголичка, так что с тебя взять-то?!»

Другие дети, их было трое у приемных родителей, – два мальчика и девочка, – смотрели на нее явно озадаченно, как будто прикидывали, насколько теперь, с появлением этой «черной», ухудшится их положение и как сделать так, чтобы хуже стало ей, а не им. Но Гриша ничего не прикидывал, он искренне, от всего своего собачьего сердца ликовал, что у него появилась новая подруга, и теперь станет еще веселее.

Приемные родители – властная мать и измученный вечным безденежьем отец – постоянной работы не имели. Жили на социальные пособия, что полагалось от государства за детей, и временные подработки. Своих детей у них было двое – два мальчика, а девочки – удочеренные. Когда-то, как говорили, у отца был бизнес, и на заработанные деньги семья приобрела эту квартиру. Но потом все прогорело, а нового прибыльного дела устроить не удалось.

В тесной детской царила напряженная, даже враждебная, обстановка. Конкурировали за все – за ручки, карандаши, не говоря уже о чем-то более серьезном. Доставалось и Грише. Братья и сестра не могли простить ему, что именно ее он любил больше остальных и открыто выражал свою привязанность.

Летом, закрывшись на балконе, они частенько сидели вдвоем и смотрели, как отец удит рыбу на речке, протекавшей неподалеку. Этих тощих плотвичек и окуньков, поджаренных или сваренных в жидком супе, им предстояло есть на обед.

Когда она стала постарше и ей разрешили гулять с Гришей, они подолгу бродили по округе, сидели у речки, играли в мяч. Гриша всегда провожал ее до двери, когда она уходила в школу, и встречал. Они были почти ровесники, но она не понимала, как коротка собачья жизнь по сравнению с ее собственной.

Когда ей исполнилось тринадцать лет, а Грише четырнадцать, ее лучший друг заболел. У родителей не было денег на ветеринара. Гриша лежал в коридоре – он уже не мог вставать. Она ухаживала за ним, стараясь не отчаиваться. Она не верила, что он уйдет, по-детски еще не осознавая неизбежность смерти. Она умоляла родителей хоть что-то сделать. Но мать только раздраженно отмахивалась, отец же виновато отводил глаза, гладил ее по голове и, по обыкновению, молчал. Он тоже любил Гришу и, конечно, понимал то, что она не понимала.

Братья и сестра ехидничали с беспощадностью, свойственной подросткам, что скоро она останется одна и «ее теленок сдохнет», забыв напрочь, что когда-то, когда Гриша был еще щенком, у родителей был бизнес и деньги, они наперегонки меняли его «детские» пеленки и спорили, кто первым поведет любимца на прогулке.

Теперь же они безжалостно пинали дряблое тело старой собаки – у Гриши отказали задние ноги. А она терпеливо, вытирая слезы, одна меняла тряпки, на которых он лежал, – на пеленки мать денег не дала, убирала рвоту, с ложки кормила бульоном с мелко покрошенной рыбой – собственный обед, и, усевшись на пол и положив голову умирающей собаки себе на колени, рассказывала Грише, как он поправится и они обязательно будут гулять у речки. И сама верила, верила, что так и будет. Но Гриша умер. Правда, как будто в благодарность ей, он ушел тихо, не потревожив ее, когда она задремала на стуле под утро после бессонной ночи – точно заснул навсегда. Она же, проснувшись, трясла его уже безжизненное тело, кричала и плакала, не в силах смириться с постигшим ее горем.

Отец, не выдержав, схватил ее в охапку, прижал к себе, едва ли не впервые за все годы их совместной жизни, показав открыто, что она ему небезразлична. Вместе они плакали. А потом отец пошел в машину, принес старый плед, которым закрывали сиденья, завернул в него тело Гриши, и они вдвоем отвезли мертвую собаку в лес, где похоронили. Мать кричала вдогонку, что плед еще пригодится. Но отец не послушал ее, чуть ли тоже не в первый раз на ее памяти. Они долго сидели вдвоем у свежей могилки. Отец молча курил. Она плакала. Потом он положил ей руку на плечо и негромко сказал;

– Прости, я не смогу купить другого щенка. Ты знаешь, они дорого стоят. Но ты хорошо танцуешь. Когда-нибудь ты купишь себе такую собаку. И тогда Гриша вернется к тебе. Он снова будет рядом. Не плачь.

Нельзя сказать, что родители относились к ней плохо – вовсе нет. Кормили, одевали, насколько позволяли их доходы. Проверяли уроки. Водили в кружки в Доме детского творчества – правда, если они были бесплатные. Именно там ее увидела преподаватель танцев Алла Белякова и пригласила к себе в группу. Бывшую балерину Мариинского театра привлекли тоненькая фигурка чернокожей девочки и ее грациозная походка, похожая на неторопливые движения хищника в джунглях. Кружок был платный. Мать сразу сказала учительнице, что платить нечем, мол, еле-еле сводим концы с концами. «Пусть ходит так, – согласилась Белякова, – бесплатно. У ребенка большой потенциал».

О! Это были самые счастливые дни недели – вторник и пятница, – когда она приходила на занятия к Беляковой. И пусть ее балетную пачку мать сшила ночью из старой тюлевой занавески и она заметно отличалась от щегольских обновок ее согруппниц, пусть балетные туфельки были потертые – Белякова одолжила их для нее у какой-то своей знакомой, танцевала она лучше всех. И души не чаяла в преподавательнице. Другие девочки на нее злились, ревновали. Они говорили о Беляковой, что та и сама не умеет толком танцевать, что за годы, проведенные в Мариинском театре, ее лучшая роль – это партия старшей Мыши в «Щелкунчике» – видимо, повторяли то, что дома на кухне говорили родители, – но она им не верила.

Время показало, что она была права. Именно Белякова после нескольких лет занятий, решив, что сама уже больше ничего не может дать воспитаннице, рекомендовала ее своей подруге, возглавлявшей известный в городе профессиональный танцевальный коллектив. А там на одном из выступлений ее увидел Вадик Красовский – хозяин модельного агентства. И пригласил к себе работать. С первых гонораров она сняла себе квартиру и съехала от родителей. И конечно, купила щенка лабрадора – как мечтала. Она назвала его Гришей. Хотя ей и говорили, что нельзя называть новую собаку именем умершей. Она не верила в приметы. Она очень хотела, чтобы Гриша снова был с ней.

Когда она упала на асфальт, перевернувшись через низкую решетку, огораживающую балкон в ее квартире на восьмом этаже в элитном комплексе в центре Петербурга, она еще несколько секунд видела над собой небо, ставшее вдруг темно-синим, как чернила в гелевой ручке у ее соседки по парте, которой она так завидовала в детстве. Она еще слышала испуганный женский крик где-то наверху – это выглянула в окно на шум какая-то жительница с этажей пониже. Большая светлая собака, наклонившись, приблизила свою морду к ее лицу – она заслонила собой все, только кусочек голубоватого облака можно было различить за ее крупным телом. Ей показалось, она чувствует ее дыхание на своем лице. Был ли это ее новый питомец, выбежавший из квартиры к упавшей хозяйке, или ее старый друг Гриша, спустившийся с радуги, она понять не успела – все померкло.

Она не видела, как к дому с сиреной примчалась скорая, а за ней несколько полицейских машин. Полицейские оцепили место происшествия, не пуская слетевшихся, точно рой мух, фотокорреспондентов с длинноносыми камерами на изготовку. Они громко переговаривались, в возгласах явно слышалось разочарование – снимать толком было нечего. Полицейские поставили над телом погибшей палатку, в ней работали эксперты. Так что репортерам оставалось только время от времени лениво щелкать фотоаппаратами, снимая то вход в жилой дом, то балкон восьмого этажа, откуда упало тело.

За плотной толпой репортеров стояли белые фургоны с огромными спутниковыми тарелками на крышах. Журналисты что-то без умолку сообщали в эфир, рядом виднелись фигуры звукооператоров в наушниках и с сосредоточенными лицами. Ночью похолодало. Шел снег.

Репортеры притоптывали ногами и согревали руки о горячие кофейники, доставленные сообразительными предпринимателями из кафе на углу улицы. Операторы то наводили камеры на толпу зевак, то снимали балкон, с которого произошло падение, то, найдя подходящую точку, фотографировали общий кадр того хаоса, который воцарился теперь на заснеженном Английском проспекте.

Перед домом номер двадцать четыре была натянута лента ограждения. За широкими окнами ярко освещенного вестибюля мелькали люди в полицейской форме. Новость быстро разлетелась по городу, подхваченная телевидением и соцсетями, – к месту происшествия начали стекаться зеваки. Любопытные толпились с обоих концов проспекта, оттесняемые полицейскими. Кто-то специально пришел поглазеть. Кто-то задержался по пути на работу. Прохожие делали снимки на мобильные телефоны. Не зная, с какого точно балкона упала телевизионная дива, фотографировали все подряд – наудачу. Появились и заплаканные поклонницы с цветами. Полицейские в замешательстве принимали у них букеты и складывали на заднем сиденье микроавтобуса.

Корреспонденты телеканалов неумолчно комментировали происходящее. Не имея фактов, они выдвигали собственные версии, чтобы занять эфир, пока прояснится что-то реальное.

– Известная солистка балета… телеведущая… фотомодель… Ника Королева… со своего балкона… около пяти часов утра! – кричал в большой рыжий микрофон здоровенный детина в зеленой куртке с логотипом НТВ. В пылу репортажа он даже не заметил, что вязаная шапочка свалилась с его коротко стриженной головы и, зацепившись за кнопку капюшона, раскачивалась при каждом движении. – Полицию вызвала соседка. Тело до сих пор не увезли, что наводит на мысль… Не сообщается, был ли кто-либо поблизости, когда она упала. Несколько бригад сотрудников правоохранительных органов работают сейчас в доме…

В палатке разливался холодный голубоватый свет. Два криминалиста опустились на корточки возле трупа молодой женщины – они наконец-то получили разрешение уложить его в эвакуационный мешок. Когда голову приподняли, на снегу осталось пятно крови. Лицо было разбито и превратилось в сплошной отек. Один глаз полностью заплыл. Другой проглядывал красноватой полоской сквозь набухшие веки. Расшитый блестками топ искрился от малейшего мерцания лампы. Это создавало жуткое впечатление, что погибшая все еще шевелится.

– Черт возьми! Сколько еще ждать эту труповозку? – Дежурный следователь РОВД Адмиралтейского района Михаил Зайцев недовольно поморщился. – Уже ноги окоченели. Торчим тут уж лишний час без дела.

– Товарищ майор, позвонили, едут. – В палатку заглянул местный участковый, также прибывший на место происшествия. Он все еще прижимал смартфон к уху. – Через пару минут будут.

– Хорошо, – кивнул Зайцев. – Скажи, чтобы обеспечили проезд.

– Слушаюсь.

– Вот что не живется, не понимаю. – Застегнув молнию на мешке, судмедэксперт Ананьев распрямился. – Молодая, красивая, вся страна знает. В телеке два шоу ведет. На сцене выступает. От мужиков отбоя нет. Деньги опять же… Нам бы так.

– А ты все со своей ипотекой ноешь? – усмехнулся Зайцев. – Говорили, не бери. Что вешать хомут на шею?

– Да мочи нет, эту тещу терпеть. – Ананьев махнул рукой. – На любые проценты подпишешься, лишь бы от нее поскорее съехать.

– Ну, что скажешь? Убийство? – Зайцев перевел взгляд на застегнутый мешок. – Или сама сиганула?

– Сам знаешь, точно только после подробной экспертизы в морге, – ответил Ананьев, снимая резиновые перчатки. – Так по первому осмотру – никаких следов насилия нет.

– Соседка утверждает, что слышала шум ссоры перед падением, – задумчиво произнес Зайцев. – Но признаков присутствия второго лица в квартире мы не обнаружили.

– Говорят, она в последнее время со своим бойфрендом не ладила, – вспомнил Ананьев. – Моя Мила, она все эти программы смотрит, про звезд, вот там рассказывали.

– Проверим, – кивнул Зайцев скупо. – Хотя таким источникам, как всякие там шоу, доверять не стоит, сам знаешь. Бабские сплетни. За бойфрендом послали? Еще родственники есть? – обернувшись, спросил помощника.

– Так точно, товарищ майор. За Красовским поехали на дачу. Про родственников выясняем.

– Вони будет по телевизору! – Зайцев безнадежно махнул рукой. – Обмажут так – не отмоемся.

– Товарищ майор, приехали! – В палатку снова заскочил участковый. В открывшемся проеме виднелась санитарная машина.

– Отлично, – обрадовался Зайцев. – Увозите. И сворачиваемся здесь, поживее! – приказал помощнику.

История о неожиданной смерти «звезды» какое-то время активно раскручивалась «желтой» прессой, ей уделили внимание и на главных телеканалах. Она даже на денек-другой заслонила собой политические коллизии, обстрелы в горячих точках. Каждая новая версия происшествия сопровождалась фотографиями безупречного лица погибшей, цвета молочного шоколада, с яркими темно-коричневыми глазами и пухлыми алыми губами, ее гибкой, точеной фигуры, объятой прозрачными облаками черного или белого гипюра.

На все лады смаковали подробности скандала с предпринимателем Красовским, какие-то тайные поездки, о которых рассказали коллеги погибшей, подслушанные соседкой крики в квартире.

Спасаясь от репортеров, Красовский срочно лег на обследование в частную клинику. Полиция, по обыкновению, хранила молчание. Журналисты, как утверждалось, установили всех, кто в тот роковой вечер 8 февраля общался с погибщей. Материала хватило на десятки газетных и интернет-колонок, на многочасовые выпуски программ, где выражали соболезнования все, кто знал и кто не знал, но хотел примазаться. Соседка фотомодели, слышавшая крики перед падением, – балетный репетитор Мариинского театра, – даже прославилась. Ее фотографии появлялись в студиях на больших экранах рядом с портретами жертвы. И сама много и подробно рассказывала, как все было, старательно меняя наряды и украшения.

Но вдруг все стихло. И под едва ли не явственный стон всеобщего разочарования выяснилось, что свидетельница… солгала. После чего тоже срочно сказалась больной и отправилась на лечение в какой-то отдаленный санаторий. А Красовский, напротив, перестал прятаться и активно раздавал интервью, рассказывая, как его несчастная возлюбленная боролась с зависимостью, но не справилась и… Мол, сами видите.

Следствие пришло к выводу, что произошло самоубийство. Пресса снова оживилась. История как будто обрела второе дыхание. Теперь бывшие знакомые и незнакомые наперебой обсуждали неуравновешенный характер погибшей, что она «звездила» и водила знакомства с подозрительными типами, которые снабжали ее наркотиками, вела беспорядочный образ жизни, что окончательно разрушило ее и без того хрупкую личность. Одним словом, история – в назидание другим. Как не надо задаваться – кончается плохо.

В конце концов ажиотаж пошел не убыль. И даже НТВ больше нечего было сообщить, кроме того, что все уже сказано.

Она же… Она ничего не слышала из того, что происходило. И ей было абсолютно наплевать на Красовского, на соседку по дому – на всех! Она шла по радуге, улыбаясь ослепительному свету, который сиял впереди, а рядом с ней бежал ее любимый лабрадор Гриша. Они снова были вместе. Все было так, как она хотела.

Часть 1

Настырная синица все барабанила и барабанила клювом в окно.

– Вот, посмотри на нее, Томас.

Аня оторвала голову от подушки и повернулась к овчарке, тихо лежавшей рядом с диваном.

– Третий раз кормушку насыпаю, а ей все мало.

Томас пошевелил ухом, точно соглашаясь. Аня опустила руку и погладила его морду.

– Мама приучила их, вот они и повадились. Хорошо еще, что эти, наверху, сегодня не сверлят, – продолжила Аня, вздохнув. – Наверное, деньги закончились.

На прошлой неделе очень некстати, – а когда болезнь бывает кстати? – Аня подхватила грипп. В субботу, вернувшись из офиса, она почувствовала необъяснимую тяжесть во всем теле. Было трудно даже чайник поставить на плиту.

Превозмогая слабость, она вывела Томаса на короткую прогулку и легла – к ночи поднялась температура. Все воскресенье Аня пила жаропонижающие в надежде, что в понедельник выйдет на работу. В магазин не ездила – заказала еду на дом.

На начало недели у нее было запланировано несколько встреч, которые вполне могли вылиться в контракт, а значит – в будущий доход. После громкого дела Лозовского, когда о ней и ее агентстве «Гелла» рассказали по телевизору, а несколько прытких корреспондентов даже взяли у нее интервью, дела немного наладились, клиент, как выражалась одна из страховщиц, снимавшая офис напротив, что называется, «пошел», жить стало проще.

Но теперь работала она не одна. Она пригласила к себе в помощники Максима Ващенко, бывшего десантника, сыгравшего главную роль в разоблачении преступной парочки Лозовских. Работать вдвоем стало намного легче, но и бухалтерию теперь приходилось рассчитывать на двоих. Тем более что Максим продал квартиру в Зеленогорске, где жил прежде с женой Машей, ставшей жертвой Лозовских, и перебрался в Сестрорецк, в тот же дом, где жила и Аня. И даже в тот же подъезд – только на самый верхний этаж. Купил однушку бывшей продавщицы кондитерского магазина тети Поли, к которой Аня в детстве частенько бегала за мороженым. Теперь тетя Поля состарилась и решила перебраться поближе к сыну. Тот женился и обосновался у жены где-то в Орехово. Правда, Максиму пришлось взять кредит, денег от продажи его «старушки» не хватило.

Одним словом, в понедельник Аня в офис не поехала. Температура периодически поднималась. Пришлось вызвать врача – больничный-то нужен. Явилась участковая – она лечила не то что Аню, когда та была студенткой, но еще Анину маму, скорее всего, до замужества. Толку с этой вечно недовольной жизнью Антонины Петровны никогда не было. Еще Анина мама жаловалась, что, сколько она ни обращалась к ней, она ни разу не прописала ей дельного лекарства. Зато знала все сплетни в округе и вечно жаловалась на безденежье, хотя муж у нее был бывшим военным и получал хорошую пенсию, а кроме того, постоянно заседал в местном муниципальном совете.

– Что, заболели?

Войдя в квартиру, докторша плюхнула сумку с продуктами на стул. В Анин дом она всегда заходила по дороге домой, так как жила на соседней улице, предварительно закупив все необходимое. И на этот раз Антонина Петровна себе не изменила. Время близилось к обеденному, обход заканчивался. Она шла домой кормить мужа. И в сумке у нее виднелись батон, нарезка колбасы, две пачки творога и что-то еще.

– Заболела, – подтвердила Аня. «Иначе зачем мне вызывать врача?» – подумала она. Но докторшу ее ответ не интересовал. Она прошла в комнату, осматриваясь.

– Вы теперь здесь живете? Понятно, понятно. А собаку уберите. – Она увидела Томаса. – Я и маме вашей говорила, я собак боюсь.

– Томас, посиди на кухне, – негромко сказала Аня, и овчарка послушно удалилась.

– Какой умный, – удивилась Антонина Петровна. – Ну, что? – Она подошла к Ане почти вплотную. – Показывайте.

– Что показывать? – Аня даже слегка растерялась под ее напором.

– Горло показывайте. Ложка есть? Впрочем, я и так вижу – красное. Поворачивайтесь.

Достав стетоскоп, Антонина Петровна послушала дыхание.

– Температура когда поднялась? – спросила она, снова засовывая стетоскоп в карман.

– В субботу, вечером, – ответила Аня, пожав плечами. – До этого все хорошо было.

– Это ясно. – Антонина Петровна махнула рукой. – Всегда все бывает хорошо, пока что-то не случается. Это вирус, – объявила она и, присев за стол, начала что-то писать на бумажке. – Вот, купите в аптеке. Как принимать, написала. Больничный открою, через пять дней – ко мне. Так, выход где? – Она быстро собралась.

– Сюда, пожалуйста. – Аня проводила докторшу в коридор.

– Собака не укусит?

– Нет, ни в коем случае, он закрыт на кухне.

– А ремонт не собираетесь делать? – поинтересовалась Антонина Петровна, одеваясь. – А то вон потолок облупился.

– Собираюсь, – ответила Аня сдержанно. – Но пока еще не решила когда.

– Ясно. Ну, поправляйтесь!

Антонина Петровна схватила сумку с продуктами со стула и удалилась. Аня с облегчением закрыла за ней дверь.

Итак, все планы пришлось пересмотреть, а срочные дела взвалить на Максима. Аня приготовилась пару дней расслабиться дома – надо же когда-то и отдых себе позволить, тем более что организм сам потребовал. Но не тут-то было. Во вторник, утром, сосед затеял ремонт. Этого дядю Жору этажом выше Аня тоже знала с детства. И если дядя Жора начал что-то сверлить, можно было быть уверенным, что быстро он не закончит. Ремонт дядя Жора делал столько лет, сколько Аня была с ним знакома. Редко какой праздник или выходные проходили без того, чтобы дядя Жора что-то не подправлял в своей квартире или в машине, которая стояла на площадке под окном. Под ней он тоже мог лежать часами и стучать, стучать гаечным ключом. «Странно, что в будни занялся, – подумала Аня обреченно. – Наверное, тоже взял больничный. Или отгулы».

Странно, сегодня, – а уже наступил четверг, – дядя Жора хранил молчание, а время близилось к полудню.

– Никак на работу вызвали? – удивилась Аня. – Может быть, мы без него сегодня отдохнем, Томас?

Мелодией из вступления к опере «Кармен» о себе напомнил смартфон. Аня взяла аппарат – Макс.

– Слушаю, привет!

– Ого, у тебя сегодня тихо. – Максим сразу заметил изменения. – Сосед заткнулся наконец-то?

– Да, даже радоваться боюсь, – ответила Аня. – Как бы не на процедуры какие отправился с утра. Не дай бог, в обед появится. Как там у нас? – спросила, усаживаясь поближе к окну.

– Да нормально. – Максим ответил уверенно. – С бухгалтершей я переговорил. С этой сумасшедшей Красиковой, женой ресторатора, встретился. Дал ей полный отчет о том, как проводит время ее супруг. Что никакой любовницы у него не наблюдается, но подсел на картишки. Она даже вроде обрадовалась. Говорит, это лучше, чем баба. Не знаю. – Максим присвистнул. – Но это ее дело. Как спустит все денежки, она по-другому запоет. Но пока не беспокоится. Обещала сегодня, к вечеру, окончательный расчет скинуть. Я прослежу. Напомню, если что.

– Отлично. Тогда надо сразу за аренду перевести на следующий месяц, – решила Аня. – Мало ли как дела пойдут.

– Ну, мелкий клиент всегда найдется, как я понимаю. После дела Лозовского узнали про нас.

– Как узнали, так быстро и забудут, обольщаться не стоит, – предупредила Аня.

– Это я понимаю, – согласился Максим. – Так, чего звоню-то. Тут явилась с утра одна особа, – сообщил он слегка растерянно. – Расфуфыренная, в леопардовой шубе до пят. Ростом метра два – громила такая. Жалко, что тебя не было. Я не мастер с такими разговаривать.

– Интересно, и что хотела?

– Хотела с тобой поговорить. По тому делу, актрисы Ники Королевой, помнишь? Которая с балкона на Английском проспекте то ли сама упала, то ли выбросили ее. Говорит, ближайшая подруга ее. С детского дома знакомы. Последние годы очень близки были. Как ее имя-то, сейчас, я записал. – Максим сделал паузу. – Вот. Виолетта Барановская. Ясно? Как в детский дом с такими именами и фамилиями попадают – ума не приложу.

– Наверняка псевдоним, как и у Королевой. Для выступлений, – сразу догадалась Аня. – Та-то на самом деле Дерябина по приемным родителям. Вероника Дерябина. А что она хотела, эта Барановская? – продолжила заинтересованно – Насколько я помню, Королева все-таки покончила с собой на фоне приема запрещенных препаратов. Во всяком случае, к такому выводу пришло следствие.

– Говорит, что не верит в самоубийство. Не такова, говорит, была Ника, чтобы с балкона прыгать из-за какой-то ерунды. А никаких серьезных поводов покончить с собой у нее точно не было. И запрещенных препаратов она не принимала, ей, говорит, подкинули. Она, мол, закаленная была, жизнь прошла сложную, не истеричка изнеженная. Сама кому хочешь в ухо даст. Так и выразилась. Одним словом, хочет, чтобы мы снова все расследовали. По оплате, сказала, не вопрос. Любая сумма. Деньги у нее есть. Сразу, сказала, аванс даст – на все.