Первая семья. Джузеппе Морелло и зарождение американской мафии. Предисловие Дмитрий Goblin Пучков

Флинн чувствовал, что он определенно видел этого человека раньше. Но где? Шеф затворил дверь, зажег сигару и стал перебирать в уме досье на подозреваемых. И в какой-то момент он вспомнил. Лицо человека в морге было лицом того незнакомца, которого он видел предыдущим вечером сгорбившимся около уличного фонаря на Стентон-стрит. У него были такие же волосы и такой же прямой нос. Сложив газету, Флинн вызвал оперативника Генри. «Отправляйтесь в морг как можно скорее, – распорядился он. – И позвоните мне, как только увидите тело».

Генри уехал с Уолл-стрит в сопровождении двух агентов из числа тех, что вели наблюдение на Стентон-стрит. Они позвонили уже после 18:30. Все трое, как объяснял Генри, опознали в убитом человека из магазина Лядуки. Правда, оставалось место для сомнений. Лицо жертвы очень напоминало лицо того, кто маячил около фонаря накануне вечером, но вот одежда казалась другой. Человек из Маленькой Италии был одет в коричневый костюм-тройку. На покойнике в бочке костюм был синим.

Звонок Генри обеспокоил Флинна. Было крайне маловероятно, что потерпевший переменил одежду за те несколько часов, которые прошли с момента его появления на Стентон-стрит до насильственной смерти. После минутного размышления его озарило: он и его сотрудник могли пасть жертвой оптического обмана. Человек, которого они видели на Стентон-стрит, стоял почти непосредственно под косо падавшим электрическим светом, поэтому рассмотреть его одеяние в деталях было практически невозможно.

Догадка требовала проверки, и Флинн позвонил в полицейский участок Ист-Сайда, где находилось тело, и договорился о том, чтобы одежду убитого доставили в его кабинет. Пока посылка была в пути, он установил освещение над рабочим столом так, чтобы оно в точности имитировало фонарь у магазина Лядуки. Он тщательно подрегулировал абажур, чтобы тот светил под таким же углом, как лампа на Стентон-стрит, затем выключил остальные источники света в помещении. Вскоре в дверь постучали, и вошел агент с упаковкой, в которой находился покрытый кровавыми пятнами костюм. Флинн разорвал упаковочную бумагу и выложил костюм под косые лучи света. Затем отошел назад и прищурился.

Ткань выглядела коричневой. Он бросился к стоявшему на столе телефону и сделал срочный звонок инспектору Маккласки.

Тем временем в Маленькой Италии сержанты Кэри и Петрозино добрались до «Кафе Пастиччерия». Его владелец Пьетро Индзерилло был сухопарым, седеющим сорокачетырехлетним (намного старше, чем другие члены банды Морелло) мужчиной, щеголявшим немодными усами, да еще и почти безграмотным.

Кондитер неохотно сопроводил полицейских в свой погреб и позволил им осмотреть складские припасы. Петрозино не потребовалось много времени, чтобы найти бочку, наполненную сахаром, как две капли воды похожую на ту, которая появилась на 11-й Ист-стрит. Присев на корточки, чтобы получше ее рассмотреть, детектив заметил, что на ней была нанесена та же маркировка: трафаретная надпись W&T на основании и номер G.223 вдоль досок.

Индзерилло безо всякого принуждения признал, что приобрел две такие бочки у компании «Уоллес энд Томпсон», и казался невозмутимым, когда Петрозино спросил его, что случилось со второй бочкой. Лавочник ответил, что, когда она была опустошена, он отнес ее наверх и поставил в проулке, как и с полдюжины других. Потом он их продал. Это было обычным делом в районе: бочки являлись употребительными вещами, и он был счастлив продать их своим приятелям-сицилийцам, тем более что ему они были больше не нужны. Купить бочки пришли три или четыре человека, но описать их он не смог.

Петрозино записал показания Индзерилло. Но его словам он не поверил.

Благодаря Кэри, Флинну и Петрозино полиция теперь узнала о жертве бочкового убийства намного больше, чем утром того же дня. Стало известно, что в Нью-Йорке он был чужаком и имел связи с большой группировкой фальшивомонетчиков, а за несколько часов до смерти был замечен в обществе нескольких опасных преступников. Детективы также были уверены, что отследили бочку, в которой было обнаружено тело. Но одной необходимой детали все же не хватало. У полиции не было ни малейшей догадки, как звали убитого.

В полночь по звонку Флинна инспектор Маккласки прибыл в здание Казначейства на совещание по делу банды Морелло с двумя полицейскими старшего звания. Меньше чем за час Флинн методично прошелся по всем данным, которые Секретной службе удалось раздобыть о фальшивомонетчиках: их именам, приводам и судимостям, масштабам и особенностям их деятельности. Он предупредил Маккласки о том, что Морелло является опасным субъектом: хитрым, умным и – в отличие от подавляющего большинства фальсификаторов – охотником до насилия. Его друзья Лядука и Дженова тоже не знали жалости, да и остальные участники банды были не менее грозными. Как выяснил Флинн, в число участников группировки входил и Джозеф Фанаро, рыжебородый гигант – ростом шесть футов четыре дюйма[18] без обуви. Сотрудники Секретной службы видели, как он сопровождал жертву убийства по Маленькой Италии. Фанаро, как полагал шеф, было поручено присматривать за чужестранцем, чтобы тот не ускользнул.

Был уже почти час ночи, когда Флинн закончил, и беседа перетекла в обсуждение стратегии. Маккласки, прямолинейный как всегда, единственный из всех слишком хорошо понимал: начальство хочет свидетельств того, что дело движется вперед. Пресса тоже ждала решительных действий. На то, чтобы сидеть и смотреть, как развиваются события, нет времени; он и его люди, по его словам, повяжут всех членов банды Морелло на следующий же день, и он уверен, что по меньшей мере один из них заговорит на допросе. Тот факт, что аресты будут проходить как раз в такое время, чтобы попасть на первые полосы завтрашних газет, не был упомянут, но вряд ли он был случайным в ходе мыслей инспектора.

Флинн пришел в неописуемый ужас. Он настаивал на том, что в этом случае его расследование будет полностью скомпрометировано, и в любом случае еще слишком рано говорить об арестах. С большой долей вероятности Морелло и его люди знали все о бочковом убийстве, и тем не менее не было и тени доказательства того, что они действительно замешаны в этом деле, – следовательно, вполне возможно, что убийцы избегут наказания за недостаточностью улик. Лучшим выходом, убеждал шеф, станет продолжить наблюдение, которое почти наверняка выведет на новые зацепки. Ведь на тот момент Морелло не знал, что находится под наблюдением. Аресты же просто-напросто заставят банду все время быть настороже.

Маккласки не был склонен внимать уговорам Флинна и уступать. По правде говоря, дело об убийстве находилось вне юрисдикции Секретной службы; в действительности роль шефа в той операции, план которой они разрабатывали, сводилась к тому, чтобы выдать полиции членов банды. Спор продолжался еще около получаса. В итоге единственной уступкой, которую Флинну удалось вырвать у Грудастого Джорджа, оказалось обещание, что его людям будет разрешено обыскать дом Морелло после ареста.

К тому времени, когда Маккласки и его коллеги покинули здание, было 1:15 утра 16 апреля. Шеф задержался на работе, чтобы черкнуть записку директору Секретной службы Уилки с объяснением произошедшего. Через десять минут отправился домой и он.

Оперативники Флинна вернулись к наблюдению семью часами позже, заняв свой обычный пост на Стентон-стрит. Другие агенты заняли позиции неподалеку, у дома на Кристи-стрит, в котором располагалась квартира Морелло, и напротив кафе Индзерилло; еще двое фланировали по Бауэри. Каждую группу сопровождало вдвое большее количество детективов в штатском, что, с одной стороны, служило им поддержкой, но с другой – затрудняло задачу оставаться незамеченными.

План полиции был определенно амбициозен. Он предполагал, что агенты Флинна выявят около десятка членов банды фальшивомонетчиков и будут «вести» их по Нью-Йорку, пока все они не окажутся в зоне досягаемости властей. Опасность того, что в какой-то момент что-то пойдет не так, усугублялась категоричной убежденностью Маккласки в том, что первым непременно нужно арестовать Морелло. Его поимка должна была послужить сигналом для остальных команд захватить свои цели – требование столь же невыполнимое, учитывая уровень развития средств связи того времени, сколь и задача преследовать большое количество осторожных сицилийцев по всему Нью-Йорку на протяжении половины суток или более, оставаясь незамеченными. В довершение всего, как предупреждал Флинн, фальшивомонетчики были вооружены.

15 апреля поставило перед нью-йоркским отделением Секретной службы такую задачу, с которой оно не сталкивалось ранее. Почти все агенты в городе были отозваны от других расследований и дислоцированы к югу от 14-й улицы. Сам же Флинн занял позицию в штаб-квартире полиции, чтобы помогать координировать операцию. Члены банды фальшивомонетчиков были «совами», и день их начинался поздно, но первый из людей Морелло был замечен уже в 10:45. Остальные были взяты под наблюдение один за другим, и к середине дня объектами слежки стали пятеро бандитов. Телефонные звонки, поступавшие в штаб-квартиру, держали шефа в курсе происходившего, однако Морелло не спешил появляться. Флинн и Маккласки ждали, и их недобрые предчувствия все усиливались. День тянулся и тянулся, участники банды сновали между своими домами, магазином Лядуки, баром на Принс-стрит и «Кафе Пастиччерия». Под прикрытием кратковременных дождей несколько приспешников Клешни потерялись было на наводненных людьми улицах, но вновь возникли в поле зрения наблюдателей через несколько волнующих минут.

Весь день удача была на стороне Флинна, но к закату Морелло по-прежнему не было видно. Поскольку продолжать наблюдение в темноте особого смысла не имело, Маккласки был вынужден начать готовиться к прекращению операции на ночь. И вот в 19:10 дверь кабинета инспектора распахнулась. На пороге стоял оперативный сотрудник Секретной службы Генри, который примчался с Элизабет-стрит. Он сообщил, что в Маленькой Италии появился Морелло.

Новость, которую принес Генри, имела критическое значение. За фальшивомонетчиком, замеченным на Элизабет-стрит, следили до «Кафе Пастиччерия», где у него состоялся длительный разговор с Индзерилло. Маккласки и Флинн обсудили, что́ лучше предпринять в этом случае, и решили, что проводить арест двух вооруженных человек в пределах небольшого людного кафе будет слишком опасно. Лучше дать Морелло закончить свои дела и направиться домой. Предпочтительнее захватить этих двоих независимо друг от друга.

По всему городу зажигались огни, когда Генри и Флинн поспешили на увлажненную дождем Малберри-стрит. Генри торопился вернуться к наблюдению за Индзерилло, а Флинн вместо этого направился к выходу на Деланси-стрит – то место, которое, как ему было известно благодаря неделям, проведенным за наблюдением, Морелло непременно будет проходить на пути в свою квартиру. Разбрызгивая лужи, шеф пробежался по Ист-Хьюстон-стрит и по Бауэри, где встретил двух своих оперативников и четырех крепких сержантов уголовной полиции, стоявших у ограды на углу.

Семеро мужчин с нетерпением ждали появления Морелло, но он пока не выходил из «Кафе Пастиччерия». Ресурсы Флинна были настолько истощены операцией Маккласки, что не представлялось возможным выделить агентов для передачи сообщений, и некому было дать им знать, когда объект начнет движение. Такая неопределенность придавала наблюдению нервозности, тем более что оно растянулось на три четверти часа. Клешня появился на Деланси-стрит не ранее восьми часов вечера. Его тощий силуэт на мгновение вырисовался на фоне ярких огней Бауэри. Флинн принялся неистово подавать сигналы детективам. В это время из-за угла вывернул еще один человек, и шеф понял, что Морелло был не один. На пути к дому его сопровождал Бык Петто.

У двух сицилийцев не было шансов. Люди Маккласки напали на фальшивомонетчиков во мгновение ока. Четверо мускулистых полицейских набросились на Клешню, сбив его с ног и повалив на тротуар. Петто, который был выше и сильнее, получил удар кулаком между глаз, не удержался на ногах и упал, и на него навалились два детектива. Скрученные бандиты пытались добраться до своих внутренних карманов, но полицейские перехватили их руки.

Тяжело дыша, детективы подняли Морелло и Петто на ноги и надели на них наручники. Затем они начали обыскивать задержанных. Оба оказались вооруженными до зубов. У Быка нашли пистолет в кобуре и стилет в кожаных ножнах; у его босса за пояс был заткнут полностью заряженный револьвер 45-го калибра, а к ноге привязан незачехленный нож. «Пробка, – отметил Флинн, неожиданно для себя почувствовав, что впечатлен, – надетая на кончик лезвия, предохраняла ногу от царапин и позволяла привести оружие в боевой режим одним движением, гораздо эффективнее, чем если бы он носил его в ножнах».

Пробираясь сквозь толпу взбудораженных зевак, быстро собравшуюся вокруг, четыре детектива заломили задержанным руки за спину и потащили в сторону полицейского управления, где два фальшивомонетчика были помещены в отдельные камеры. Инспектор Маккласки выписал ордера на поимку остальных участников банды. Результаты, к счастью, не замедлили сказаться. Оперативник Секретной службы Фрэнк Бёрнс и сопровождавшие его полицейские загнали в угол одного сицилийца, за которым они наблюдали из подвала дома на Элизабет-стрит, и умудрились вывести его из здания, не привлекая внимания толпы. Пьетро Индзерилло был без происшествий арестован у себя в магазине, а Джозефа Фанаро схватили у ресторана Морелло на Принс-стрит. Ни одному из них не дали времени выхватить оружие. У детективов, ближайших соратников Маккласки, возникли проблемы на Бауэри, где два других члена банды засекли четырех полицейских, которые приближались к ним. Сицилийцы вытащили было свои револьверы, но полицейские обезоружили обоих при помощи дубинок, изъяв у задержанных еще два пистолета и целый набор стилетов.

Тем вечером были арестованы восемь членов банды Морелло, а в полночь попался девятый. Почти все оказались экипированы так же хорошо, как и их босс: на следующий день репортеров пригласили сфотографировать стол, который чуть ли не прогибался под тяжестью всех тех кинжалов и револьверов, что были у них изъяты, – правда, у большинства из них, к вящему неудовольствию Флинна, имелось разрешение на ношение оружия.

Маккласки упивался своим успехом. Один репортер описал его как «сияющего» и «представлявшего собой одну сплошную улыбку». Его люди, которым удалось совершить столько арестов без единого происшествия, тоже праздновали. Корреспондент New York Sun, однако, поделился следующим наблюдением: «Флинн и его агенты Секретной службы не улыбались и не выражали особой радости. Агенты, которые проделали всю мыслительную работу в этом деле, выглядели скучающими». Репортер был прав, отметив разницу в реакции детективов и оперативников Флинна, но сделал неверную догадку о ее причине. Шеф был не скучающим, а обеспокоенным. Он был уверен, что Маккласки только что совершил серьезную ошибку.

Уже следующим утром стало очевидно, что опасения Флинна были небеспочвенными. Обыск квартир всех задержанных выявил большое количество корреспонденции, написанной на недоступном для понимания сицилийском языке, но не было найдено ни одного признака контрафакта: ни поддельных банкнот, ни фальшивых монет, ни печатных форм – ничего, что могло бы связать жертву бочкового убийства с людьми Морелло. Результата не дали и «напряженные усилия», предпринятые полицией, чтобы выдавить из подозреваемых хоть сколько-нибудь полезных сведений, несмотря даже на применение методов третьей степени[19]. Ни один из арестованных не заговорил, а когда Флинн одного за другим приводил их в морг для опознания убитого, никто не проронил ни слова, означавшего, что они его узнали. Морелло, которого люди шефа видели беседующим с жертвой двумя днями раньше, «не выказал ни малейшего признака того, что он узнал его или был взволнован, – писал разочарованный Флинн. – Он пожал плечами и заявил: “Не знаю”».

При отсутствии признаний дело Маккласки выглядело несостоявшимся. Несколько сигар, найденных в кармане у Петто, были идентичны тем, что Петрозино обнаружил на 11-й Ист-стрит. Образец опилок с пола в ресторане Морелло, взятый Кэри после ареста, выглядел таким же, как и пропитанная кровью стружка в бочке. При обыске неопрятной квартирки Морелло в мансарде дома на Кристи-стрит был найден воротничок такого же размера и фасона, как тот, что носил убитый. Этого вполне хватало для того, чтобы впечатлить репортеров, освещавших дело и писавших о том, что обвинения будут предъявлены со дня на день, но вряд ли было достаточно для того, чтобы убедить окружного прокурора или Секретную службу. «Полиция удвоила усилия, – вспоминал Флинн, – но все было без толку. Каждое направление, следуя которому мы ничего не получали, приводило в тупик. Каждая ниточка, а их было немного, только еще больше запутывала дело».

Прорыв, о котором молил судьбу Маккласки, произошел неожиданно, три дня спустя. Служащий отделения полиции, вскрывая корреспонденцию в управлении, обнаружил анонимное письмо, адресованное инспектору.

Записка начиналась словами: «Я знаю человека, которого нашли в бочке…

Он приехал из Буффало, на заработки… Он был осужден за подделку бумаг. Полиция арестовала тех, кого надо. Привезите осужденного Джузеппе ди Приемо из тюрьмы Синг-Синг, пообещайте ему свободу, и он расскажет вам много интересного. Сделайте, как я написал, и узнаете все, что нужно. Будьте здоровы.

Маккласки не раз перечел послание вдоль и поперек, но чувствовал, что понимания у него от этого не прибавилось. Очевидно, оно было написано итальянцем с ограниченными познаниями в английском языке, но неплохо осведомленным о банде Морелло. Упоминание о «подделке бумаг» давало основания полагать, что мертвец в бочке тоже был фальшивомонетчиком. Фраза о том, что он приехал из Буффало, тоже имела смысл – она объясняла, почему ни один житель Маленькой Италии не смог опознать тело. Однако имя Джузеппе ди Приемо для детективов из Бюро ничего не значило. Маккласки также не имел представления, почему этот человек должен быть заточен в Синг-Синг – пользовавшуюся мрачной славой тюрьму на берегах Гудзона в тридцати милях[20] к северу от Нью-Йорка, в которой провели определенную часть своей жизни многие преступники Манхэттена.

Тем не менее, если убийство явилось результатом «разборок» фальшивомонетчиков, значит, Секретная служба должна была располагать дополнительными сведениями. Короткий телефонный разговор с Уильямом Флинном на многое открыл глаза инспектору. Флинну было хорошо знакомо имя: ди Приемо, как он сообщил Маккласки, был членом банды Морелло среднего уровня, одним из четырех сицилийцев, которые были арестованы в канун Нового года за сбыт фальшивых пятидолларовых купюр в Йонкерсе. Он был родом из Леркара-Фридди, сицилийской глубинки, три года жил в Нью-Йорке и – благодаря недавнему приговору федерального суда – начал отбывать четырехлетний срок за подделку денежных средств. Шеф охарактеризовал ди Приемо как крайне неохотно идущего на контакт, но возможность скостить предстоящий срок могла заставить его говорить.

Учитывая, что расследование дела о бочке застряло намертво, а поездку от Нью-Йорка до Синг-Синга и обратно можно было уложить в один день, Маккласки решил отправить Петрозино на свидание с заключенным ди Приемо. У детектива со знанием итальянского было куда больше шансов разговорить сицилийца, чем у его простого американского коллеги.

Большой угрюмый массив исправительного учреждения Синг-Синг вреза́лся в обрывистые берега Гудзона в том месте, где река с широким изгибом уносила свои воды на запад, прочь от Нью-Йорка. Тюрьма была целиком построена из серого мрамора, в изобилии имевшегося в этой местности: вызывавшие клаустрофобию стены, окружавшие весь комплекс, главный блок с крошечными камерами (в длину и в ширину), зал приведения в исполнение смертных приговоров и множество производственных помещений, в которых каждый день принимались за работу тысячи арестантов. Это было ужасное место для заключения: тесное, с жесткой дисциплиной, стоявшее настолько близко к стремительным водам реки, что все вокруг было пронизано холодной сыростью. В камерах не было ничего, кроме шконки[21], лампы, Библии и ведра для нечистот. Помещений для мытья не существовало в принципе, и вся тюрьма, по словам одного смотрителя Синг-Синга, была охвачена «холодом, нависающим пеленой, и унынием, которое давит, как огромный мельничный жернов».

Для недавно прибывшего заключенного, такого как Джузеппе ди Приемо, Синг-Синг немногим отличался от преисподней. Исправительное учреждение располагалось на невысоком, но крутом берегу реки в километре вверх по течению от деревни под названием Оссининг. Его местоположение было тщательно спланировано таким образом, чтобы узников можно было привлечь к работе в каменоломнях по его периметру. Само название тюрьмы является искаженной индейской фразой sint sincks, что означает «камень на камне». Здание было построено в 1820-х его же первыми обитателями, и значительное количество осужденных продолжало добывать местный мрамор, вырубая и обрабатывая камни в суровых условиях. С годами, по мере того как тюрьма разрасталась, расширялся и диапазон отраслей ее промышленной деятельности. К 1903 году Синг-Синг являлся одним из крупнейших индустриальных комплексов в Соединенных Штатах. Предприятия в ее стенах производили чугунные печи и кованые цепи, а также изготавливали обувь. Новоприбывшие заключенные направлялись на работу в паровую прачечную, где трудились, по общему мнению, в наихудших условиях во всей американской тюремной системе – стирали, сушили, накрахмаливали, отглаживали тысячи рубашек за день, и все это при температуре, иногда превышавшей 150 градусов[22].

Вероятно, исключительно острое чувство отчаяния побудило ди Приемо встретиться с Петрозино, когда тот приехал в Оссининг днем 19 апреля. Без сомнения, заключенный в полной мере обладал свойственной сицилийцам закоренелой антипатией к служителям закона. В начале разговора ди Приемо был холоден и немногословен и, несмотря на располагающую итальянскую речь детектива, казался не заинтересованным в том, чтобы отвечать на вопросы, кроме разве что самых простых.

За этими двоими было интересно наблюдать со стороны. Они принадлежали к одному поколению (Петрозино стукнуло тридцать шесть, ди Приемо – двадцать восемь), и в их внешности было много общего. Оба невысокие и коренастые, они обладали большой физической силой. Но у детектива было одно значительное преимущество перед молчаливым заключенным: сюрприз, способный заставить того разговориться.

– Вы узнаете этого человека?

Петрозино подтолкнул фотографию жертвы убийства по столу в направлении собеседника. Она была сделана в нью-йоркском морге после того, как сотрудник похоронного бюро предпринял все возможное, чтобы подлатать мертвеца. Рану на шее прикрыли высоким воротником, и несмотря на остекленелый взгляд, в целом лицо сохранило узнаваемые черты.

Ди Приемо глянул на фото и обмер.

– Да, – ответил он, неожиданно для себя теряя самообладание. – Конечно, я знаю этого человека. Это мой зять. Что с ним? Заболел?

– Он умер, – сказал Петрозино.

То, что случилось далее, удивило даже опытного детектива, за плечами которого был не один год службы. На мгновение воцарилась тишина. Затем ди Приемо, прожженный сицилийский фальшивомонетчик, покачнулся и рухнул на пол. Обморок, подумал Петрозино. Пара минут потребовалась для того, чтобы привести заключенного в чувство, – и еще несколько, чтобы он смог продолжить говорить. Теперь его манера держаться сменилась с подозрительной на откровенно недружелюбную. «Мой зять жил в Буффало, – вот все, что он сказал. – Там у него были жена и семья. Его зовут Бенедетто Мадониа. Его жена – это моя сестра».

Ди Приемо сообщил детективу адрес в Буффало, но наотрез отказался добавить что-либо еще. Петрозино не удалось выжать из него ни единого звука о том, что касалось убийства Мадониа или его отношений с Джузеппе Морелло.

Петрозино телефонировал в Нью-Йорк о последних новостях, и Маккласки перевел его звонок на Флинна. Когда зазвонил телефон, шеф находился у себя в кабинете с переводчиком с сицилийского, медленно продираясь сквозь груды писем и прочей корреспонденции, изъятой в комнате Морелло. Он был уверен, что сегодня уже видел имя Мадониа где-то еще, – и, пролистывая неряшливые приходо-расходные книги Клешни, наконец нашел его. На полях одной из страниц были наспех нацарапаны слова: «Мадониа Бенедетто, Трентон-авеню, 47, Буффало, штат Нью-Йорк». Флинн с интересом разглядывал эту заметку, написанную рукой Морелло. В отличие от прочих записей на странице, эта была сделана красным.

К тому времени, когда Петрозино приехал в Буффало, жена Мадониа уже знала о том, что случилось с ее мужем.

Малопристойное издание New York Journal, связей у которого было побольше, а кошелек – потолще, чем у любой другой газеты в Нью-Йорке, получило рассказ о поездке Петрозино в Синг-Синг от источника в полицейском управлении сразу, как только итальянец позвонил с отчетом. Срочная телеграмма внештатному корреспонденту – и вот тем же вечером репортер в компании местного районного полицейского прибыл к месту проживания Мадониа в двухэтажном деревянном доме. Они обнаружили старшего из детей убитого – 21-летнего Сальваторе. Он сидел во дворе и наслаждался весенним воздухом.