Трудовые будни барышни-попаданки 4

Пролог

Сентябрь 1824 года

Уважаемый мистер Дэниэлс!

Посылаю вам очередной отчет о моей российской поездке. Он посвящен третьему чуду, обнаруженному мною в столице царя Александра, и имя этому чуду – миссис Эмма Орлова-Шторм.

Первое чудо – белые ночи, настоящий Эдем для гуляк и ротозеев. Конечно, и вам, и мне приходилось наблюдать во время мичманских морских практик это природное явление, свойственное 60 градусам северной широты. Но все же читать газету на мраморном балконе за час до полуночи, не прибегая к свечам и лампам, – парадокс, достойный фантастической книги. К сожалению, мне не удалось застать это естественное чудо, я лишь услышал подробные рассказы о нем от своих соотечественников, обосновавшихся в российской столице, и не имею оснований для сомнения.

Вторым чудом следует признать сам город, выстроенный приказом Петра на широкой и своенравной реке. Императорский дворец и Адмиралтейство расположены на материке. На берегу соседнего острова – торговый порт, Биржа и Академия наук, а на другом острове – некрополь императорской фамилии и тюрьма для государственных преступников. Река Нева – самая важная улица города, а ее тротуар – набережная, довольно изящно отделанная гранитом.

Именно на этой улице я увидел четвертое чудо – стимбот. Он стремился к восточному мысу острова, который я называл Билли-Айленд; меня одновременно удивили и скорость, явно не ниже восьми узлов, и отсутствие колеса на борту судна.

Признаюсь, мистер Дэниэлс, ваш друг испытал не только удивление, но и досаду. Предыдущим днем я посетил верфь мистера Чарльза Берда и очень удивился, что он не познакомил меня с этой технической новинкой. Я не преминул поделиться удивлением с мистером Макаровым – достаточно вежливым соглядатаем, приставленным ко мне генерал-губернатором Санкт-Петербурга.

– Мистер Ройс, – с улыбкой заметил московит, – это не стимбот, а винтоход. Vintohod.

Я продолжил любоваться кораблем и не скрыл удивления столь вопиющим нарушением монополии мистера Берда. Известно, что семь лет назад он получил единоличное право строить стимботы для морей, рек и озер Российской империи. Безусловно, такое благоволение негоцианту-чужеземцу выглядит странно, но еще более странным для меня было бы осудить коммерческий успех соотечественника.

– Отличие винтохода от стимбота, – продолжил собеседник, – состоит в том, что орудием движения является не колесо, а винт.

Конечно же, меня меньше всего интересовала русская корабельная терминология. Зато я ощутил закономерный интерес к миссис Эмме Орловой-Шторм.

Удовлетворить его оказалось значительно проще, чем ожидалось. Мистер Макаров сообщил, что каждую неделю интересующая меня особа проводит открытый раут. Гостю необходимо посетить контору и заявить о намерении посетить ее загородную усадьбу. Отказ следует в исключительных случаях.

Мой спутник стремился стать гостем миссис Шторм не меньше, чем я, поэтому не прошло и часа, как мы получили пригласительные билеты, на которых был напечатан маршрут, а на следующий полдень взошли на борт уже знакомого винтохода. Мы шли вверх по Неве по направлению к реке Ижора, где располагались владения интересующей меня особы.

Меня не отвлекли ни купола Смольного собора, ни Троицкая лавра – конгломерат монастырских зданий. Конечно же, мишенью моего внимания стало паровое судно, передвигавшееся по реке без колеса. Мне было известно, что идея использовать винт в качестве корабельного двигателя появилась в античности, но до сегодняшнего дня любая практика приводила к разочаровывающим результатам. Скорость, приданная судну гребным винтом, существенно уступала скорости гребного колеса и даже паруса.

Увы, любопытство оставалось неудовлетворенным. Винт, скорее всего, располагался в кормовой части, но его закрывали две плоскости из тонкой древесины, напоминавшие крылья. Простак, поглядев с берега на корабль, мог бы вообразить, что его передвигают небольшие паровые весла, механические утиные лапы или даже водное чудовище, плывущее в глубине.

От команды ничего добиться не удалось – когда мистер Макаров перевел мои вопросы, капитан, рулевой и машинист отказались понимать даже русский. Вход в машинное отделение был закрыт, поэтому мне пришлось выбирать – любоваться невскими берегами или наблюдать за пассажирами.

Так как бодро идущий кораблик уже миновал гранитные набережные и соборы, я занялся вторым. Пассажиров было два десятка с небольшим. Одни, как и я, стояли у лееров, другие сидели в салоне, где услужливый стюард предлагал всем достаточно неплохой чай, хоть и без молока.

Я сразу же определил знакомых, а может, и друзей миссис Шторм, для которых поездка была явно не первой. Среди них обратил внимание как на офицеров, так и на штатских. Впрочем, в стране, где государственная служба дает больше выгод, чем любые приватные занятия, мундир не обязательно означает принадлежность к армии. Мистер Макаров признал мою правоту и указал, что небольшая группа юнцов – студенты Института путей сообщения.

Другие пассажиры, как и я, впервые направлялись к миссис Шторм. Несомненно, каждый из них чего-то ждал от этого визита и пытался скрыть ожидание. Почтенный господин в несколько старомодной одежде поигрывал тросточкой у лееров. Я пригляделся не столько к нему, сколько к тросточке и заметил, что набалдашнику не хватает драгоценного камня, утерянного или проданного.

Другие визитеры не пытались скрыть свою бедность – дама в подштопанном платье с мальчиком лет двенадцати. Поначалу ребенок показался мне хромым, но скоро я понял, что у него просто неудобная обувь, а на удобную у родителей нет средств. Столь же нерадостно выглядел молодой немец – он, как и я, с самого начала проявил интерес к двигателю. Но рекордсменом по бедности был молодой человек в сапогах, свидетельствовавших о неумеренном увлечении пешей ходьбой, и в простонародной куртке, именуемой здесь казакином, выглядевший так, что я сначала принял его за чернорабочего.

Я не смог составить определенного мнения о двух офицерах. Они поднялись на борт раньше всех, отыскали в салоне самый затемненный угол и заняли его. Было непонятно, это их первый визит к миссис Шторм или они едут к старой знакомой. В любом случае я надеялся получить ответ на большинство мелких загадок.

Да, мистер Дэниэлс, несомненно, вам было бы интересно узнать о правилах, установленных миссис Шторм для посетителей ее владений. Они были вручены мне в конторе с пригласительным билетом, а также начертаны на стенке салона. Со школьной поры я привык запоминать только те правила, которые планирую нарушить, но некоторые показались мне любопытными, например относительно прислуги.

«Считаем необходимым предуведомить вас, что хозяева владений признают весь обслуживающий персонал вольнонаемными работниками и настоятельно рекомендуют воздерживаться от грубого обращения с ними».

Похоже, именно этот пункт еще в конторе глубоко возмутил господина с ущербной тростью. Мой спутник перевел его гнев:

– Что за каприз! Ладно карты, но это? Может, и шляпу снять перед холопом?! Уж лучше не ехать.

Впрочем, так как господин пил чай в салоне винтохода, он все же решился на поездку. Что же касается моего личного отношения к русскому феодальному рабству, то оно, скажу откровенно, возмущает мои филантропические чувства и радует как человека, стоящего на защите британских интересов. Этот архаичный институт затрудняет развитие русской промышленности надежней любого мороза. Точно так же я осуждаю торговлю чернокожими невольниками, но, если бы рабы американских хлопковых плантаций обрели свободу и это лишило бы британские фабрики сырья, я вряд ли бы обрадовался такому обороту событий.

Из других правил я запомнил уведомление о том, что в доме госпожи Шторм избегают карточных игр и разговоров о переменах в образе российского правления. Первый пункт я не нашел абсурдным: русские очень азартны, поэтому желание отвадить от дома любителей фараона и пикета можно назвать разумным. Что же касается второго, то разговоры в России о необходимости конституционной монархии распространены не меньше карточных игр, но у хозяйки дома явно были свои соображения на этот счет.

Мой словоохотливый спутник вступил в беседу с некоторыми из пассажиров. Так как немедленно переводить было бы неучтиво, я решил ненадолго вздремнуть, чтобы без усталости приступить к разрешению загадки миссис Шторм.

Глава 1

Сентябрь 1824 года

– Барыня! Какие закуски подавать сегодня прикажете? – заглянула на веранду дородная кухарка, баба Маша. – Добро вельможные бояре пожалуют, а то ведь, как бывало, наберется разная шантрапа да нехристи. Опять на них конфекты шоколадные изводить? Али блинами с икрой обойдутся?

Я, как всегда, добродушно отмахнулась:

– Все подавай, Марья Сергевна, не нам жадничать.

Кухарка вздохнула и ушла, сдобно бурча про нехристей, дорогой шоколад и сумасбродных бар. А я улыбнулась – что я за барыня? Никакой субординации. Праздничное меню на пятьдесят гостей составлено вчера шеф-поваром Жоржем (конечно, Егором) и утверждено мною. Нашлось место и конфетам, и икре с блинами, и еще тридцати различным блюдам-угощениям, половину названий которых баба Маша не может произнести (хотя может приготовить). Но пусть придет к барыне, похлопочет о барском добре. Это хорошая привычка, и отучать от нее не буду.

Было прекрасное, солнечное осеннее утро. Прекрасное хотя бы потому, что на меня с утра не обрушился неотложный доклад и не пришлось составлять послание курьеру или тем паче собираться в дорогу самой. Ну или не стряслось чего-то непосредственно в моей усадьбе.

Впрочем, осень ранняя, день долог, что-то, может, еще и стрясется. Пока же ничто не мешает стоять на веранде с чашкой кофе и наслаждаться остатками бабьего лета.

Сегодня, вообще-то, два праздника. Первый – именины Лизоньки, моей дочки. Ей исполняется одиннадцать – тот самый возраст, когда дети становятся подростками и даже без молнии на лбу начинают понемножку чудесить. Морально я к этому готова, и вообще, принимаем проблемы по мере поступления.

Второй праздник – тайный, о котором знаем только Миша и я. Девять лет назад я, нырнув в пруд в начале XXI века, вынырнула в небольшой речке в 1815 году, в Нижегородской губернии. Переместилась из тела пенсионерки в девятнадцатилетнюю девчонку, но уже вдову и юную мать. Девчонка от нерадостной перспективы провести зиму в промерзлом захудалом поместье не придумала ничего лучше, чем кинуться в эту реку. Так что новая жизнь началась почти без бонусов.

Счастье пришлось ковать самой. Проще говоря, выживать. Молодая помещица Эмма Марковна Шторм, урожденная Салтыкова, применила все свои знания из прошлой жизни, волю и интуицию, чтобы обеспечить себе мало-мальский комфорт и безопасность. Утеплить барский дом, ввести простенькую гигиену и дезинфекцию. Выявить и пресечь воровство под видом разгильдяйства. Торговать не зерном и кожей, как помещики-соседи, а новыми, невиданными в те времена товарами. И даже не столько ими, сколько патентами на производство диковинок, от усовершенствованных ламп до зефира.

Расширить свои владения – купить соседнее, уж совсем заморенное поместье. Отстоять права на очень солидное наследство погибшего мужа – московский особняк плюс села и заводы в нескольких губерниях. Выстоять среди мелких и крупных интриг и предательств. Вывести на чистую воду высокопоставленного мерзавца.

И самое главное – среди мужчин этого нового мира встретить своего супруга, нырнувшего в тот же пруд и оказавшегося в теле капитана-исправника. Моему Мише пришлось еще трудней, чем мне. Не только расследовать преступления, доставшиеся от предшественника, но и приводить в порядок собственное тело, избавлять его от вредных привычек, излишнего веса и тех болезней, от которых можно вылечить тридцатипятилетнего мужчину. И он справлялся, сперва один, потом с моей помощью. Стал в этом мире моим законным супругом, и теперь у Лизоньки двое братиков: Саша, ему восемь, и Леша, тому пять.

Надо бы с тех пор жить-поживать да добра наживать. Или помаленьку добро проживать – запросы у нас скромные, а добра в избытке.

Но просто жить-поживать не получилось. И дело не только в том, уж очень много было начато проектов, от хозяйственных до образовательных, и много связанных с ними людей. И забот, как вырастить и воспитать детей так, чтобы они не пропали в этом мире.

Эти девять лет пришлось напряженно работать. Получать новые привилегии-патенты на изобретения, создавать новые производства. В эти времена «Форбса» еще нет, но, если бы такой журнал существовал, я вошла бы в первую пятерку его рейтинга. И еще не знаю, на какой позиции…

Утро действительно было прекрасное. Вот таким же погожим деньком, только не сентябрьским, а майским, государь Петр Алексеич вышел на берег пустынных волн и решил построить в этом раю свою столицу. Интересно, если бы он приплыл сюда в ноябре или феврале и чуточку продрог, назвал бы эту землю парадизом?

Да, но почему я-то перебралась из наследного московского особняка и нижегородского поместья на невские брега? Уже давно не пустые, напротив, плотно заселенные и с высокой стоимостью недвижимости. Но все равно дождливые и промозглые три четверти года.

…Еще с того мира я знала афоризм: за большие деньги нельзя купить счастье, но можно приобрести врагов более высокого уровня, чем прежде. Я посмеивалась над этой английской мудростью, а потом поняла: так и есть. Времена, когда захудалые помещики доносили на меня уездным чиновникам, прошли… или почти прошли. Теперь мне приходится иметь дело с министрами и обер-прокурорами, не говоря уже о более высоких персонах.

Например, я поняла, что быть в дружбе со всем царским двором одновременно, невозможно. И чем ты ближе к одному из членов царствующей фамилии, тем твое положение опасней. Почему? Из-за вот такого пазла. Или пасьянса, чтобы быть ближе к эпохе. Раскину-ка картишки, пусть и в уме.

Есть король – царь Александр. Не породивший наследника, закомплексованный с детства, предполагающий, что скоро умрет, и еще не понимающий, насколько прав. Любит путешествовать, особенно посещать европейские конгрессы и подавлять европейские мятежи, из-за чего внутренние дела несколько заброшены. Слышала про этого царя, что он управляет страной из коляски, а так как знаю, какое это тряское средство передвижения, то не удивляюсь качеству управленческой работы.

Есть дама треф – его жена, Елизавета Алексеевна, верная супруга. Впрочем… муж блондин, она блондинка, но дочка, прожившая чуть больше года, родилась брюнеткой. Брюнетом был польский князь Адам Чарторыйский. Царь Александр, несмотря на это, долго с ним дружил, супругу оберегал, а та, по слухам, сблизилась с офицером Алексеем Охотниковым, который потом умер то ли по хворости, то ли от кинжала в бок – эту неприятность, как говорили в гостиных, организовала следующая дама пасьянса. Что же касается самой Елизаветы Алексеевны, то она в этом раскладе самая добрая и безобидная, уже ничего не ждущая от жизни и слегка тоскующая о несостоявшемся женском счастье. Я опять вспомнила реальную, пока еще не случившуюся историю: врачи пропишут ей теплый приморский климат, заботливый царь сам отправится на юг империи, осмотреть курорты, из-за чего и умрет в Таганроге, а безутешная Елизавета Алексеевна отправится обратно и скончается, не доехав даже до Москвы.

Есть пиковая дама – вдовствующая императрица Мария Федоровна, вдова царя Павла, со своим двором и своими шпионами. Если любовник Охотников и вправду получил кинжал в бок, то по ее инициативе. Не любит невестку, постоянно в интригах против нее. Не может забыть обиду: в день убийства Павла свежая вдова едва не провозгласила себя императрицей, но у заговорщиков были другие планы, так что над претенденткой посмеялись. Между прочим, по-человечески бедняжку понимаю: каково это – день за днем видеть при дворе убийц своего мужа, требовать от родного сына хоть что-то с ними сделать? А он всего лишь отправит их с глаз долой, и то не всех и не сразу. Мария Федоровна, как будет известно потомкам, патронирует воспитательные дома, имеет репутацию благотворительницы, но по-прежнему решительна, горда и опасна.

Прежде в раскладе были бы дамы-фаворитки, но годы сделали Александра Павловича верным супругом. Так что перейдем к валетам.

Да, важный нюанс. До императора Павла на трон вступали по завещанию – кого действующий монарх назначил преемником. Новый царь это прекратил, установил строго определенное первородство, себе же на голову: убить его оказалось проще, чем свергнуть. Теперь править должен царский сын, а если его нет – младший царский брат. Расписано четко, вот только, как всегда, жизнь оказалась интересней инструкции.

Первый валет – младший брат царя Константин. Управляет Польшей, живет в Варшаве и является законным преемником Александра Павловича. Однако в ночь гибели отца поклялся никогда не садиться на трон и прилагает все усилия, чтобы эту клятву сдержать. Четыре года назад расторгнул брак с великой княгиней Анной и в качестве контрольного жеста женился на польской графине Жанне Грудзинской. Между тем его старший брат дополнил отцовский закон запретом великим князьям жениться на любых не царственных особах. Так что Константину путь на трон закрыт. Беда в том, что пусть все эти отказы и оформлены манифестом, но он не опубликован. Поэтому страна до сих пор уверена: следующий император – Константин Павлович.

Два следующих валета – Николай, которому по истории суждено царствовать, и Михаил. У Николая есть сын, поэтому самый старший брат предложил ему принять корону, в обход отказавшегося Константина. Эта семейная тайна – тайна за семью печатями, и даже не совсем иносказательно: манифест, который хранится в Сенате и в московском Кремле. Между прочим, я знаю это только как человек из XXI века. Современники к данной тайне не допущены.

Что же касается самих валетов, то они, младшие братья Павловичи, по характеру отличаются от двух старших. Оба не слишком образованны, обожают военную маршировку, да так, что боевые генералы приходят в отчаяние. Николай чуть угрюмей, зато любит прикладные точные науки и даже впервые в истории создал в гвардии саперный батальон, который сам и возглавил. Михаил веселей, но вспыльчив и к наукам пристрастен меньше. Оба царевича вхожи в мой дом, что категорически не нравится их матушке – Марии Федоровне. Как к этому относится супруга Николая – Александра Федоровна, не знаю. Ее политический вес столь скромен, что в дамы этой колоды она не годится.

А есть ли в раскладке тузы? Есть, и они не царствуют, а управляют. В первую очередь – Алексей Аракчеев, главный начальник императорской канцелярии, человек с такой репутацией, что его побаиваются даже великие князья Николай и Михаил. В просьбах к царю скромен, но никто не сомневается – просьба будет выполнена любая. Например, арестовать кого-нибудь и посадить в крепость. Как сказал про него мой супруг: прекрасный, но испорченный менеджер.

И Михаил Милорадович – генерал-губернатор Санкт-Петербурга. Тут важны не полномочия, а город. Он в столице может принять практически любое решение, не согласуя с царем, который то ли в Вене, то ли в Вероне.

Казалось бы, от такого расклада следовало бы держаться подальше. Но я позволить себе это не могла. Только будучи рядом, можно своевременно обнаруживать интриги и обезвреживать их. Потому-то мы и переселились от Москвы-реки на берег Невы.

И надо сказать, неплохо обустроили этот берег. Для поднятия самооценки я могла бы полюбоваться собственными владениями. Не то чтобы они уходили за горизонт, но шесть квадратных верст недвижимости. И не в Тамбовской или Костромской губернии, а за два часа курьерской езды до Зимнего дворца. И почти половина этой площади застроена производствами, верфями, складами. Сообщение с городом – мои собственные паровые суда, винтоходы.

Винтоходы – мой вынужденный товарный бренд. Сказать, что это обычный пароход, будет не совсем верно: обычный тогдашний пароход, как в России, так и в остальном мире, – с гребным колесом. Мои – винтовые. Это и позволило выиграть суд у монополиста Чарльза Берда. Талантливый и ушлый шотландец – одно без другого не бывает – добился монополии на строительство пароходов в Российской империи. Монополию отменят то ли в 1840, то ли в 1843 году, но столько ждать я не собиралась. Мои адвокаты настаивали, что винтоход – совсем иное судно, чем колесный стимбот. После долгой борьбы заключили внесудебное соглашение. Теперь мистер Берд получает железо с моих заводов по льготной цене, ну а мои винтоходы понемногу вытесняют стимботы на Неве и других реках империи. Когда совсем одолею шотландца, буду внедрять знакомое слово «пароход», предложенное адмиралом Петром Рикордом…

На реке раздался длинный гудок. Не пожаловали ли первые гости? Полюбовалась утренними пейзажами – и за дела. Точнее, главное дело этого утра.

Глава 2

Главное дело – поздравить героиню дня. Солнышко, правда неистощимое на шалости и беспокойства. Мою Лизоньку, которой в этом сентябре исполнилось одиннадцать лет.

В самом главном ужасе, связанном с ней, – в тех страшных днях, когда ее похитили злодеи, как позже выяснилось, по приказу достославного дяди котика, вины моей девочки не было. Остальные, пусть и не столь фатальные номера, она откалывала уже по собственной инициативе.

Когда ей было девять лет, на примере Лизоньки я убедилась, что утверждение «некоторые книги опасны для детей» не совсем уж пустое. Лизонька начиталась Фенимора Купера, нашла товарища в лице ровесника из соседней усадьбы. Во время очередного похода по грибы юные бледнолицые совершили успешный побег от сопровождающей дворни, удалились на две версты, построили вигвам, разожгли костер и даже сумели подстрелить куропатку из лука, сделанного Федей. Замаскировать костер, разожженный для приготовления добычи, не сообразили, и по огню их вычислили ночью. Я и Лизонька убедили госпожу Коровину, что инициатор инцидента – моя дочь, поэтому Федю простили, но больше не отпускали.

В другой раз Лиза пустилась в приключение, больше соответствующее ее полу: решила выйти замуж. Жених – Левушка Ямпольский – оказался юношей инициативным: не просто одобрил проект, но и стал главным движком. Организовал тройку (оплатила, правда, Лизонька) и договорился с попом через посредника – сына управляющего имением. Как всегда, самой здравомыслящей персоной оказался поп. Узнав о возрасте молодоженов, он немедленно явился ко мне… После этого главным переговорщиком стала Лизавета, со слезами убеждавшая меня, что если Левушку полагается высечь, то надо высечь и ее. Конечно, никого не высекли, но как пришлось постараться…

Эти подвиги Лизонька совершила в нижегородском поместье, но приключений хватало и в моем новом имении на берегах Невы. Как нередко бывало, о начале очередной проказы мне не сообщили – я услышала. В данном случае – выстрелы. Я поспешила в сад и обнаружила дочку в компании младших братьев и учеников. Продвинутым подросткам хватило ума оттеснить Лешу и Сашу от стрелковой линии, но Лизонька, конечно, была среди снайперов. Ей услужливо подавали заряженные пистолеты, а она метко пуляла в чучело, одетое в янычара. Или не очень метко. Я поняла, что мне сегодня повезло, ведь могла зайти со стороны чучела.

– Лиза, зачем это? – спросила я самым невинным тоном, забирая пистолет из детской ручки и стараясь не дрожать.

– Я греческая героиня Хлоя, я сражаюсь с турками, – ответила дочка.

А я? Вздохнула и мысленно выругалась. Непечатно и очень пространно. Надо же – держать на территории моей невской усадьбы целый арсенал, обучать двадцать подростков, следить, чтобы эти подростки и огнестрельное оружие не оставались без присмотра даже на секунду, и… Полагаться на простой навесной замок и сторожа, который потерял ключ, а признаться побоялся. Один ключ от арсенала! Один сторож! Упущение, которое Миша, неофициальный куратор всего этого безобразия и оружейной мастерской, должен был немедленно исправить, что он и сделал тем же вечером. Например, к навесному замку прибавился врезной – цифровой, с нашим личным семейным кодом.

Конечно, я не только вздохнула. Прочла краткую импровизированную лекцию, адресованную мальчишкам, о том, что пуля – дура, а жизнь одна. Наверное, была убедительна, так как мальчишки хором пообещали, что в следующий раз возьмут в руки оружие только в специальном тире, которого не было еще в проекте.

Насчет греческой героини Хлои я, конечно, тоже была виновата сама. Что делать, если гости постоянно обсуждали при ребенке греческое восстание и слегка, а иногда и не слегка осуждали правительство за то, что не хочет прийти на помощь эллинам, истребляемым турками. Вот дочка и решила быть последовательней – отправиться спасать несчастных греков.