Трудовые будни барышни-попаданки 5

Глава 1

«Кабы я была царицей, говорит одна девица…»

Я лично знаю трех цариц. Марию Федоровну – вдову-императрицу. Супругу Александра I – Елизавету Алексеевну, которой через девять месяцев тоже предстоит стать вдовой, и будущую царицу Александру Федоровну – жену Николая Павловича. При всей краткости наблюдений я уже сделала вывод: девица – дурочка. Быть царицей – много почета, еще больше затаенных обид и печалей. А вот с властью туго. Кое-какие возможности лишь у Марии Федоровны, но даже девице-дурочке должно хватить ума не мечтать вслух: «Кабы я была царицей, а точней, вдовой-царицей». Царь-подслушник мог бы истолковать неверно.

Посему меняем жанр. Кабы я была волшебницей, властной над земным естеством, то распоряжалась бы погодой. Детскую мечту – отменить зиму совсем или оставить только один месяц ради елки, катка и каникул – пришлось отвергнуть. Пока в России не построены железные дороги, зимник – безальтернативное средство сухопутной коммуникации. Если нет подходящей реки, то в иных губерниях перевозки тяжелых грузов откладывают до санного пути.

Поэтому лучше играть не с продолжительностью сезона, а с кондициями. Пусть легкий морозец совпадет со снегопадом – накрыть озимые и засыпать ледок на реках. Потом, увы, морозцем не ограничимся – на недельку добротный дубак, чтобы речной лед выдерживал не только уточек, но и повозку любой тяжести. Ну а дальше пусть остается небольшой минус, при котором лед гарантированно не тает. Можно подсыпать снегу, чтобы было чему растаять весной на полях. Но без вьюг, а метелей лишь парочку в сезон, для любителей.

И конечно же, солнышко каждый день.

– Еремей Иваныч, лошадки-то до следующей станции довезут?

– Да хоть до Тулы, Эмма Марковна!

Мой нынешний зимний путь был именно по такой идеальной дороге: не морозной, безветренной, освещенной уверенным февральским солнышком. Кони не чуяли усталости и имели все шансы добраться до уездного центра на закате. Зимнее путешествие мечты!

Но зачем я в него пустилась?

Во-первых, привычка. Практически каждый год у меня два путешествия. Летнее – в родные Голубки, с Лизонькой, забыться от хлопот. Ага, фигушки – усадьба становилась передвижным офисом, куда каждый день являлся курьер и прохлаждался пару часов, пока я просмотрю почту и напишу безотлагательные ответы. Конечно, не только Голубки, но и Нижний с окрестностями. А зимой, когда путешествие становится комфортней, – уже без дочки, в первую очередь по южным губерниям, от Орла до Херсона, где у меня пшеница и сахар.

Во-вторых, наметила важные встречи – тот случай, когда писем недостаточно, а надо пообщаться, иначе ничего не поймешь. И в-третьих, просто отдохнуть от напряжения поздней осени и начала зимы.

Первый месяц наступившего судьбоносного 1825 года почти не принес новых событий. Последствия наводнения были ликвидированы практически повсюду. На Чумной остров, пользуясь ледовой дорогой, завезли материалы, чтобы отстроить больничный комплекс, причем основное здание, конечно же, каменное и, конечно, вдвое выше прежнего. Пусть персоналу будет спокойно. Я не собиралась впадать в пророчество с информацией, что следующее катастрофическое наводнение лишь сто лет спустя. И так уже слава пошла по салонам.

На Святках занималась приемами. Самыми почетными гостями стали новый Сашкин друг-тезка с папенькой и маменькой. Два будущих царя и царская супруга. Я понадеялась, что к такой компании у вдовствующей императрицы претензий не будет. Все равно доброе обещание отправить Мишу в Сибирь за мою дружбу с великими князьями так просто не забыть.

Царевича, еще не знавшего, что он царевич, ждали как привычные, так и незнакомые зимние развлечения. Без горки никак, поэтому сравнительно скромный холмик превратился в самый высокий рукотворный объект на десять ближайших верст. Спусков было несколько: основной ледяной, для салазок, и более пологие – для лыж и скейтборда. Санную трассу сделали без трамплинов, но извилистой, так, чтобы у подножия двухместный болид выходил на скорость если не под 100 км в час, то близко к тому. Первыми скатились мальчишки-ученики, а потом – все обитатели Новой Славянки, кроме пожилой няни Павловны.

Любителей лыж и сноубордов было меньше – те же ученики и Лизонька. Дочка оказалась страстной любительницей скользящей доски. А также примером того, что девчонка иной раз превосходит в ловкости «сильный пол». И наших мальчишек, и, главное, гостей. Я видела, как таращились юноши-аристократы, когда Лиза проносилась мимо них. Пусть воротят замерзшие носы. В глубине души они отлично понимают, что если и захотят позабавиться, то полетят лыжами вверх и увидят в тучах снежной пыли маленькую летящую фигурку. Предрассудки разом не ликвидировать, а расшатать надо.

Для этой цели служил и каток – небольшая, зато идеально ровная залитая поверхность. Да еще столбы с фонарным прожектором, воплощение идеи Кулибина. Увы, большинство гостей были исключительно зрителями, а актерами на льду – ученики, катавшиеся в любое свободное время, и, конечно же, Лизонька.

Еще одним уличным развлечением стала снежная крепость и баталии вокруг нее. Тут взрослых гостей удивлять было нечем – почти все побывали если не на войне, то в военных походах; те же Николай и Михаил застали закат наполеоновской эпохи. Удивить пыталась другим: детской одеждой, точнее, ее уличным, зимним вариантом, позволяющим Сашке, Алеше и Лизоньке оставаться часами на морозе без признаков охлаждения. Фирменной штучкой стали куртки с капюшонами – надежная защита лица и шеи.

Увы, именно здесь преуспеть не удалось. Надеюсь, пока что. Мощный психологический паттерн, будь он неладен. Военным, особенно нижним чинам, полагается терпеть все сопутствующие неприятности службы. В том числе дискомфортную одежду. Плюс еще европейское сезонное отношение к войне, с зимними квартирами и т. д. Ну а то, что в России континентальный климат и многочасовые смотры-парады с ноября по март никто не отменял, – см. предыдущий пункт: должны терпеть. Оказалась бесполезна и апелляция к опыту северных народов, например эскимосов, – куртке анорак. Одеть гвардию в «дикарскую» одежду? В первой четверти XIX века не прокатит. Вот если бы анораки зимой носили шотландцы…

Я готова простить императору Павлу все самодурства за то, что он окончательно заменил плащ-епанчу шинелью. Может, и не так красиво, но самое красивое в человеке – здоровье. Что же касается удобной сезонной военной формы, то проще построить железную дорогу, чем убедить генералитет.

Моя малая железная дорога, кстати, вовсю развлекала гостей. В ней были два важных новшества: вместо платформ с креслами полноценные вагончики с железными печками – опровергнуть разговоры, что зимой на чугунке пассажиры померзнут. И снегоочиститель на локомотиве – оспорить утверждение профессоров Института путей сообщения, что железная дорога будет функционировать до первого серьезного снегопада. Великие князья прокатились и пришли к выводу: железка надежна зимой, как и летом.

Когда взрослых гостей не спасали даже шубы, мы шли под крышу. А там после обеда новые забавы. Например, дартс и самострел с резиновыми присосками, стрельба по мишеням. Простенькое, детское занятие, но взрослые оценили, хотя и сочли ребячеством. Да-да, поребячились в свое удовольствие так, что дети нескоро дорвались до вожделенной забавы.

Еще большей популярностью пользовались настолки. Над ними пришлось потрудиться. Разработать толстую бумагу под игровое поле, сделать иллюстрации, изготовить кубики и фишки.

Художников искать не пришлось. За семь лет крупномасштабной помещичьей жизни мне удалось выявить не меньше двадцати талантов. Все молодые люди посещают рисовальные классы Академии художеств – самого человечного вуза империи, где можно упражняться юношеству всех сословий, даже крепостным. Как правило, такие художники стараются избавиться от неволи, но мои не спешат. Как тот кот из мультика про попугая: нас и здесь неплохо кормят!

Я вспомнила смешную фразу и сделала карандашом пометку в маленьком блокнотике, который всегда носила с собой. Сказка про заморскую птичку и нашенский скотный двор с котом отлично зайдет детям. Особенно если книжку снабдить большими цветными картинками. А под шумок в нее парочку незаметных, но нужных мыслей вставить можно. Не в виде явного морализаторства, как нынче принято в детской, да и любой другой литературе. А незаметно, тонко и мягко. Я уже убедилась, что такие заходы в сторону «расшатывания скреп» куда как лучше действуют. И на взрослых тоже.

Кстати, за эти годы от меня на волю ушли человек двадцать – тридцать крепостных. Учитывая, что за мной числилось пять тысяч душ, как говорят социологи, в пределах статистической погрешности. И это при том, что я никогда не требовала за вольную неподъемных денег. Еще и совет дельный старалась дать напоследок. И предупреждала: если беда какая, обращайтесь, одна голова хорошо, а две лучше. Наверное, благодаря этому все мои вольные до сих пор трудились хоть и отдельно от меня, но неподалеку. И никогда не брезговали моими заказами или поручениями.

Из тех, что остались, треть крепостных находилась на годовом оброке. То есть кондитеры, парикмахеры, работники на моих производствах, но по нынешним законам и обычаю я могла любого опять сделать дворовым, отправить на конюшню чистить денники, а если возропщут, то послать на конюшню в ином смысле слова.

Почему же не идут на волю? Народ сообразительный: станешь свободным – и будешь вместо строгой, но доброй, справедливой и, главное, терпеливой барыни иметь дело с городовыми и мелкими чиновниками. За которыми обругать, очистить карманы, а иной раз и высечь дело не станет. Ну а скажет кондитер: «Я человек Эммы Марковны» – и смотрит на него алчный канцелярист как волк на тигренка – вроде по зубам, а вдруг мамочка выскочит? Чинуши меня знали все и везде.

Потому люди и оставались. Из всех потерь, пожалуй, самой грустной стало расставание с кормилицей Лушей и Степой – молочным братом Лизоньки. Но это отдельная история.

Глава 2

Да, насчет настолок. Потрудиться пришлось и художникам, и мне с Мишей, чтобы иллюстрации были и образны, и функциональны. Зато сделали несколько игр. Восстановили прежнюю – путешествие Марко Поло в Китай, а также создали поиски страны Эльдорадо и поход Александра Македонского в Индию. Лизонька оказалась особой поклонницей именно этой игры о том, как эллины, правда сами недавно покоренные Македонией, покорили Восток.

Последовательность реакций взрослых гостей была примерно такой же, как и три года назад в московских гостиных: скептицизм, интерес, азарт.

– Ваш караван в зыбучих песках, соблаговолите пропустить ход!

– За пленение царя Дария на три клетки вперед пройти полагается или на две?

– На карточке написано: «Искупался в реке с пираньями». Это ход пропустить или из игры выбыть? Да, и соизвольте объяснить: пираньи – это род речных русалок?

Из-за настолок Николай Палыч с сыном даже повторили визит. Что же касается самой игры, она была выпущена тиражом в триста экземпляров, а после визита царевичей срочно потребовалась допечатка. И еще, и еще. Тиражи заказывали в Москву, в Нижний, в Сибирь.

Кстати, я столкнулась с тем, что кое-кто из игроков пожалел – сопроводительный текст не на французском. Ничего удивительного: барыни знают русский, чтобы объясниться с «ля горничная», еще лучше знают генералы – им общаться с солдатами. Но это устно. А пишут на французском. Потому еще одна головная боль: выпустить «французские» тиражи, для России и заграницы. Но тут мы поступили хитро: те французские копии, что для России, выпустили с русским подстрочником. Причем русские буквы сделали самую малость крупнее и жирнее латиницы. Даже если барышни и прочие чтецы-игроки и не хотят учить родной язык, а запомнят и как читается, и как пишется.

Были и другие типографские новинки-подарки: книжки с объемными картинками. И один подарок специально для Сашкиного тезки: игрушечная железная дорога. Конечно же, с заводным локомотивом, достаточно мощным для всего маршрута.

На продажу объемные книги пошли пока малыми партиями, ибо стоила каждая весьма дорого. Фигурные штампы-вырубки только разрабатывались несколькими умельцами, там пришлось подключать не столько художников, сколько ремесленников и мастеров. А пока все объемное богатство приходилось вырезать вручную. Ну и цена соответствовала. А потом еще и расти начала.

Потому как эксклюзивность и малочисленность таких книжечек сыграли роль лучшей рекламы. У царя есть, стоит дорого, мало кому доступно – предмет роскоши и вожделения многих. В очередь на год вперед записывались князья, высшие государственные чиновники да генералы. Якобы для детишек, а на самом деле книга сразу ставилась в шкаф и доставалась взрослыми по большим праздникам, на зависть менее богатым и удачливым гостям.

Я еще пометку себе сделала: некоторые издания намеренно выпускать небольшим тиражом. И закладывать штук двадцать – тридцать на хранение. В будущем такая книга будет стоить по весу золотом. Как коллекционный экземпляр. И очень дорогой, статусный подарок, если кого-то высокопоставленного надо на свою сторону склонить.

Подаренная будущему цесаревичу железная дорога была уменьшенной копией той, что стрекотала в одной из гостиных. На нее, с мостами, переездами, семафорами, приходили любоваться все. Все же картинки и даже короткое путешествие по узкоколейке общей наглядной картины не заменят. Николай Палыч отнесся к ней не просто с интересом, а придирчиво: присаживался, разглядывал игрушечную насыпь, расспрашивал Мишу о ее высоте, не зальет ли в половодье и так далее. Пожалуй, этого будущего царя можно соблазнить не столько волшебством паровой машины, сколько самим строительством дороги.

И все же я видела, что санки и настолки, цветные книжки и модели увлекали гостей, погружали в азарт, но не могли заменить привычную им светскую среду обитания – интриги. То и дело возникали разговоры о могуществе Аракчеева и безграничной любви к нему государя, о том, что архимандрит Фотий недавно окончательно одолел министра Голицына и к чему это может привести.

Кстати, по сведениям, добытым Мишей, именно окружение Фотия генерировало слухи о душепагубности моих паровых нововведений. Пожалуй, с этим следует разобраться. И понять, почему если к Голицыну высший свет относится с полупрезрением, то Фотия побаивается.

Пока же полозья скользили по идеальной зимней дороге, я поглядывала на закат и с доброй улыбкой вспоминала святочные веселья.

Вот только улыбка снова и снова гасла. Отдохнули от прошлогодних проблем и бедствий, прогуляли почти всю зиму. А время идет.

Через год светскому Петербургу будет не до святочных забав. Десятки юношей из знатных семейств будут закованы в цепи, сядут в Петропавловскую крепость по обвинению в самых опасных деяниях той эпохи – мятеже и покушении на цареубийство. Через девять месяцев – драма на Сенатской, пули для генералов, картечь для восставших. Страшное 14 декабря станет водоворотом – затянет и тех, кто был на площади, и тех, кто не был, а лишь слышал антиправительственные разговоры. Ну или мог слышать из-за частых контактов с будущими каторжанами.

Был у нас в гостях капитан-лейтенант Торсон, он плавал у берегов Антарктиды, можно сказать, открыл ее в экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева, остров назвали в его честь. Кстати, пару раз я ловила удивленные взгляды географов, рассуждая о шести континентах, пока не сообразила: Антарктика континентом еще не признана.

Так вот, с Торсоном мы говорили не об Антарктиде, а о судовых двигателях – водометном и винтовом. Гость даже был допущен на верфь в испытательный отсек и согласился с Мишей, что винт лучше. А я стала мучить свою память и, уже распрощавшись, вспомнила: Торсона отправят в Сибирь, остров переименуют в Высокий. А у супруга еще один нехороший контакт и неизбежные вопросы Следственного комитета о том, что же обсуждалось, кроме судовых двигателей.

С этим надо что-то сделать. А мы еще ничего не сделали. Ладно, почти ничего.

Почти месяц мы принимали гостей, не делая визитов. Кроме одного исключения – поездки в Царское Село.

Супруг меня не сопровождал. Теперь он товарищ министра, а учитывая старческую немощь начальника, фактически глава МВД всей империи. А это очень много хлопот и не очень-то много полномочий. Министерство внутренних дел – относительно новая структура, к которой четыре года назад было присоединено Министерство полиции.

Миша очень скоро выяснил, что прав и возможностей больше нуля. Но ненамного. Например, военные поселения – не просто государство в государстве; даже не существует закона, по которому это государство возникло. Военно-административная единица без всякого юридического статуса. А еще есть армия, есть монастыри. Не говоря о том, что любой барин в своем поместье и суд, и МВД.

Между прочим, во время очередного визита Бенкендорф поделился своей давней идеей о создании организации вроде французской жандармерии с межведомственными правами. В очередной раз похвалил царствующего государя и горько заметил, что да, жандармерию учредили, даже Борисоглебский драгунский полк переименовали в жандармский… вот только его основная задача – конвоировать арестантов. А не хватать за шиворот коррупционеров любого ведомства и любого уровня.

Увы, создать такое федеральное бюро Миша не может. Ему приходится надзирать за всеми внутренними делами империи. А именно: за промышленностью, медициной, почтой, статистикой и многим-многим другим, включая казенную добычу соли. Еще собирать сведения о лицах, прибывших из-за границы и отбывающих за границу. Контролировать состояние дорог и порядок на них. Еще следить за театральным репертуаром. И собирать сведения обо всех преступлениях и происшествиях…

– Может, хватит перечислять? – возопила я, неосторожно спросив супруга: «Чем ты занят в новой должности?»

– Мушка, ты уже устала слушать, а я назвал почти половину, – вздохнул Михаил Федорович.

Один плюс в новом статусе супруга все же был: доступ к экономической статистике. Не то чтобы он собирался им злоупотреблять, но теперь я знала, какая казенная мануфактура работает в убыток, а какая нет. Инсайд – наше всё.

Пока что супруг смог осуществить лишь одну частную реформу. На свой страх и риск разослал циркуляр во все губернии, в котором напомнил, что смертной казни в Российской империи нет, поэтому гибель при наказании кнутом недопустима. Палач, у которого за год никто не умрет, получит премию в 100 рублей. Лучше было бы отменить кнут совсем, но нынешний царь меньше всего годился на роль реформатора даже в такой простенькой гуманной новации.

Глава 3

Итак, в Царское Село я отправилась одна. Меня ждал не сам царь, а старый знакомый – Карамзин, первый официальный историограф, или «истории граф», как иногда объявляли его лакеи во время визитов в частные дома.

Какое-то время я сама была настроена скептически: близость к царю, гранты, гонорары от издательских трудов. Доил родную историю, как корову, неплохо устроился!

Этот скепсис был наследством прежнего мира. Здесь, разобравшись в современных реалиях, я поняла: Карамзин – герой, не меньше Колумба. У обоих езда в незнаемое, но генуэзец хотя бы сулил королю с королевой золото и пряности. А тут: «Намерен забросить беллетристику и писать историю». Да еще ему пришлось идти к царю через Аракчеева, объяснять необходимость проекта. И преуспеть. Мне, чтобы выходить на переговоры с волжскими олигархами, пришлось спасать тонущих детей.

Благодаря этим раздумьям я поняла подход к Карамзину. Прислала письмо – необходимо встретиться. Была приглашена и пожаловала.

Разговор оказался сугубо деловым. Восторги «как славно, что вы спасли людей в ноябре» не заняли и двух минут. Да и то Николай Михайлович поглядывал на меня с нетерпением: к какому разговору эта прелюдия? Понимал – просто так «золотая барыня», как меня недавно обозвали в какой-то газетенке, пустив тем самым прозвище гулять по салонам и дорогам, не приехала бы.

– Вы согласны, что государь утратил вкус и волю к жизни? – прямо спросила я.

– Не спорю, – вздохнул Карамзин.

– При этом Россия помнит, что законные права на престол имеет старший брат, Константин. Но верховная власть назначена государем среднему брату, Николаю…

Взгляд историографа был великолепен. Будто всадник выхватил саблю, взмахнул – рубануть, не жалея плеча. Но вернул клинок в ножны. Не стал спрашивать, откуда я знаю содержание секретного документа. Только быстро кивнул: да, мне известно. А интерес перешел в страх.

– Россия не знает, что царствовать предстоит другому царевичу, и в день кончины государя начнется присяга Константину. Мы на пороге смуты. Кому, как не вам, знать, что смута всегда наступает внезапно? – произнесла я со зловеще-пророческой интонацией.

– Вы хотите, чтобы я убедил государя опубликовать его тайное решение? – произнес Карамзин с непритворным отчаянием. Тот случай, когда собеседник думает о валидоле, увы, пока еще не изобретенном лекарстве. Жаль, что лекарства от самодержавной упертости еще почти сто лет не изобретут. А когда придумают, так лучше бы не надо…

– Мы оба понимаем, что убедить его невозможно, – поторопилась ответить я. – От вас требуется не менее трудное, зато выполнимое дело. К началу нынешней осени дописать «Историю» до 1613 года: до избрания царя Михаила Земским собором. Именно написать – допечатную подготовку и выпуск я осуществлю своими силами. Сделаем роскошное издание, какого еще не видела просвещенная Европа. С цветными иллюстрациями. И другое издание, попроще, с черно-белыми, но четкими. Надеюсь, вы доверяете моей типографии?

И протянула собеседнику недавно напечатанный атлас с тем самыми невиданными доселе цветными иллюстрациями.

Психологическая ловушка! Карамзин взял чудесную книгу, с интересом раскрыл, пролистал. Кивнул – да, такого прежде не видел. На минуту погрузился в книгу, как завзятый читатель. Вынырнул и вспомнил о моем предложении.

– Эмма Марковна, для чего это нужно?

Хорошо, когда ответ не начинается с «это невозможно»!

– Николай Михайлович, известно, что самые первые и, безусловно, внимательные читатели вашей «Истории» – царствующая фамилия. Вот этим читателям необходимо напомнить, что царь – основатель династии был избран свободными сословиями России. А не получил трон по наследству или завоевал, как его французский современник Генрих IV.

– Вы считаете, что следующего царя следует избрать? – удивленно спросил Карамзин.

– Нет. Точнее, необязательно. Но нужно объяснить царевичам, царицам и всей читающей России, что Романовы не должны играться короной, как пасхальным яйцом. Яйца при неосторожной игре имеют свойство падать и разбиваться.

Истории граф взглянул на меня. Взгляд напоминал букет-послевкусие вина премиум-класса. И страх: как можно говорить вслух об играх с короной? И радость: нашелся человек, который это понимает и не боится, черт возьми, произнести вслух! И недоверие: нашелся-то нашелся, но почему явился ко мне? Нет ли в этом скрытой опасности? И надежда: может, все же поможет вывести страну из кризиса, который он видит не хуже меня?

Да, Мушка, загрузила ты человека. Едва ли не до нервного тика. Одна отмазка: если история пойдет, как прежде шла, то Карамзин побывает на Сенатской – зрителем. Фатально застудится и не доживет до приговора декабристам. Так что, затеяв этот разговор, один из многих предстоящих, я спасаю и Россию, и его самого.

– Я слаб здоровьем. К тому же к описанию событий, о которых идет речь, я пока не готов.

Мне хватило опыта из прежнего мира, чтобы понять: это не просто нетвердый и неуверенный отказ. Это отказ-огорчение. Даже отказ-просьба: помогите.

– Что касается работы над «Историей», то вы получите дополнительных помощников – четырех молодых людей. Они имеют хорошее образование, обладают навыками работы в архивах и относятся к моим поручениям как курьер к царскому донесению. Они подготовят любую выписку, расшифруют рукописи на церковнославянском и предложат приоритетные интерпретации самых сложных рукописных текстов. Вам останется только обработать их в вашем неподражаемом стиле.

Карамзин взглянул с недоверием. Но не с безнадегой, а с вызовом – возможно ли такое? Надо проверить.

– Что же касается вашего здоровья, то я предложу вам два полезных средства для его поддержания. Одно – очень действенное лекарство, которое следует принимать утром и вечером. Велите развести каждый пакетик теплой водой и выпейте.

И протянула коробку с двухмесячным курсом пилюль для поддержки и восстановления иммунитета. Мелькнула озорная мыслишка сказать, что это вытяжка из селезенки вепря Ы, но шутить не стала. Тем паче мой собеседник – сын века Просвещения, когда ссылка на рецепты ведуньи Агафьи привела бы к отрицательному результату.