- -
- 100%
- +
– А я ведь говорила вам: хватит с огнём играть! – задрожал голос Яны. Ей овладевало отчаяние. – Но вам же адреналина не хватает!.. И тебя так закатают, если не кончишь по чужим карманам шнырять.
– Много ты понимаешь! – огрызнулся Мишка. – У меня ремесло чистое. Я мокрухой не занимаюсь. Ну, сшибаю рублики, подумаешь!.. А что там батя мутит – я не знаю. Моё дело – сторона… Подставить его могли. Сильных всегда подставляют… Мам, ну, чего ты молчишь?
– Я думаю, что там во всём разберутся. Идите спать. Поздно уже.
– Детское время! – рассмеялся Мишка. – Ма, а, может, нам тебя сосватать какому-нибудь крутому перцу? Ведь если батю посадят, значит, он – не крутой. А ты у нас королева! Мам, тебе мужик нужен. Ты ведь у нас ого-го какая!..
– Ты чего несёшь? – шикнула на брата Яна, хотя руки чесались накостылять ему по первое число за такие пошлые намёки. – Как у тебя язык-то поворачивается…?
– Я, конечно, понимаю, что ты уже взрослый, но уж будь любезен – постарайся держать себя в руках, – с нажимом выговорила Дарина, выразительно посмотрела на сына и ушла к себе. Слова Миши её оскорбили. Приходится признавать, что система её воспитания даёт сбои.
Дети переглянулись и вернулись в свою комнату. Каждый остался при своём.
Дарина опустилась на кровать. В комнате витал запах одеколона, которым пользовался Вадим. Едва уловимый, он вдруг напомнил женщине о событиях двухмесячной давности.
Дарина сидела у кровати сына. У него были адские головные боли. Решил помочь родителям с ремонтом и стал красить потолок. И тут сосуды дали о себе знать.
– Сейчас… сейчас всё хорошо будет… – шептал Миша, держась за голову обеими руками.
– Мишенька, выпей лекарство, – проговорила мать. Голос её дрожал. Больнее всего было оттого, что она ничем не может помочь сыну. – Врач сказал, что нельзя пропускать.
– Да. Да, хорошо.
Вадим осторожно вытянул за руку супругу в другую комнату:
– Дарина, я нашёл врача, который сможет сделать Мише операцию. У него золотые руки, врач от Бога.
– Вадь, а деньги? Сколько это стоит?
– Деньги будут. Ты не переживай. Я решу эту проблему раз и навсегда.
***
Холодная камера, старые провонявшиеся перегаром шконки, каменный пол… Не пришла ещё цивилизация в КПЗ. Всё по-старому было. Волчьи взгляды, лисьи повадки, собачий слух – настоящий зоопарк, одним словом.
Вадим вспоминал, как полчаса назад его шмонали, как последнего зэка в присутствии понятых – двух пацанов с улицы, отморозков. Эти гниды прыщавые смотрели на него с какой-то непонятной жалостью, мол, ты же взрослый дядька, как же тебя повязали-то, а? И хотелось провалиться под землю, только бы не позор этот. И мужчина старался гордо держаться, будто всё под контролем, будто это ошибка, и его вот-вот отпустят. Грустно, досадно, но выйти из ситуации на данном этапе нельзя.
А сейчас Вадим лежал на нижнем этаже шконки и глядел на серую, облупленную стенку, представляя, сколько людей лежали на этом месте до него, и что думали они все об одном: «Поскорей бы выйти!».
– Железняк! На выход!
– С вещами?
– Ага, щас! Размечтался! Майор с тобой говорить хочет, – выговорил юный, но уже не в меру напыщенный младший лейтенант, решивший зайти за подозреваемым самолично.
Конвоир щёлкнул замками, и дверь камеры отворилась.
– Железняк, вперёд! Особое приглашение нужно?
Вадим с достоинством вышел.
– Руки!..
Наручники со скрежетом защёлкнулись. Мужчина решил не вступать в продолжительные дискуссии с зелёным ментом, который был откровенно смешон в своих попытках казаться важным.
– Товарищ майор, подследственный Железняк на допрос доставлен!
Конвоир расстегнул наручники.
– Свободен, – выговорил Савицкий, и конвоир покинул кабинет.
– Товарищ майор, младший лейтенант Воробьёв. Разрешите идти?
– Идите, младший лейтенант Воробьёв. Когда потребуетесь, я вас вызову.
– Есть! – и Воробьёв покинул кабинет майора Савицкого.
– Слушай, товарищ майор, а он и, правда, Воробьёв, – рассмеялся Железняк, потом картинно замахал руками. – Простите.
Савицкий не знал, с чего начать, поэтому откашлялся и вцепился взглядом в подследственного.
– Чего?
– Вопросы здесь я буду задавать.
– А, пордон-пордон! – снова рассмеялся Вадим.
Поведение подследственного начинало откровенно раздражать майора. Или не поведение?
– Так, расскажите, пожалуйста, что произошло в день, когда Григорий Мягкович погиб?
– Товарищ майор, – вздохнул Железняк. – Я уже всё сказал. Когда всё случилось, я уже давал показания. И прежде чем задавать мне вопросы, ознакомьтесь с актом о несчастном случае.
– С актом я знаком. Мне бы хотелось это услышать от вас ещё раз. С подробностями.
– Знаете, товарищ майор, по-моему, наша милиция родная от нечего делать готова воду в ступе толочь.
– Это не ваше дело. Мне показания нужны.
Железняк тяжело вздохнул. Он понимал, что от него ждёт Савицкий, поэтому решил помотать тому нервы.
– А как же адвокат, товарищ майор? Я без него вам и слова не скажу. Вы, товарищ начальник, права не имеете требовать от меня показаний без адвоката.
– У вас свой есть или государственным воспользуетесь? – для про-формы спросил следователь. Не такого полёта этот Железняк, чтобы своего адвоката иметь.
– Обижаете, товарищ майор. Откуда у меня свой? Я – честный гражданин.
Савицкий заёрзал на месте. Он звонил, было, и договаривался с адвокатом Барашиным, тот сказал, что будет через полчаса. Вроде и время подгадал, а не было его. Расшаркиваться с этим самоуверенным хлыщём ему не хотелось. Возникла томительная пауза.
– Ну, так что? Будет мне государственный адвокат? – ехидно усмехнувшись, выговорил Железняк.
– Будет, – сохраняя спокойствие, ответил следователь.
И вот счастье, в момент которого хочется расцеловать весь мир – зазвонил телефон.
– Савицкий. Да, пусть пройдёт ко мне, – и телефонная трубка легла на своё привычное место.
Через пару минут в кабинете появился человек лет тридцати с грустными голубыми глазами и тёмными аккуратно подстриженными волосами.
– Ну, что ж, Вадим Олегович, знакомьтесь. Это ваш адвокат – Барашин Алексей Анатольевич.
Мужчины как-то неловко пожали друг другу руки. Барашин присел на свободный стул.
– Тогда приступим. Вадим Олегович, я вас слушаю. Расскажите ещё раз, как всё произошло.
«Ну, что ж – твоя взяла…» – подумал с досадой Железняк и начал повествование:
– Гриша, как вы, наверное, уже знаете, был потомком офицеров морского флота. Владение оружием у него в крови. Но его судьба так сложилась, что пойти на военную службу ему никак не случилось. Зато стал спортсменом. В фехтовании.
– Гражданин Железняк, давайте без лирических вступлений. К сути.
Майор Савицкий не рассчитывал на искренность. Он был уверен, что с этим товарищем придётся попотеть, но, кто знает, быть может, и этот тёртый калач вдруг оступится на первом же допросе?..
– А я итак краток, гражданин начальник. Гриша спортсменом был. И в этом его суть. И в это утро он пошёл на снаряды. Знаете, товарищ майор, чтобы чему-то научить молодое поколение, нужно самому быть примером, себя в узде держать… Что я могу сказать? Когда мы пришли, Гриша лежал на полу в зале со снарядами в луже крови… Мы пульс проверили, а потом скорую вызвали. Увезли… Да вы сами всё знаете, товарищ майор. Чего вы от меня ещё хотите? Зачем задержали? И почему вы считаете, что я каким-то образом могу быть к этому причастен? Ересь!..
«Вывернуться пытается, – подумал Савицкий. – Понимает, что крепко влип и всё равно пытается вывернуться. Быть может, время тянет. Только для чего?»
– Я понимаю, что начальству детской частной спортивной школы не хочется попасть в криминальные сводки. Я понимаю их стремления сохранить свою репутацию во что бы то ни стало. И ваши стремления я тоже понимаю. Но давайте будем честны друг перед другом, гражданин Железняк. Ведь у вас семья, так?
– Так.
– У вас супруга, дети. Так?
– Так.
– Извините, товарищ майор, – робко заговорил Барашин. – Мне кажется, вы давите на моего подзащитного.
– Простите, товарищ адвокат. В данный момент я занимаюсь своей работой. А вы своей занимайтесь. Угу?
Барашин был ещё малоопытным адвокатом, поэтому всё пытался найти что-то, чтобы зацепиться и хоть как-то проявить свою компетенцию. Или это только первое впечатление, а на самом деле он совсем другой?..
Вадим пристально смотрел на следователя и пытался понять, к чему он клонит, на какую тропинку хочет его вывести. Захотелось курить.
– Товарищ майор, разрешите? – Железняк кивнул на лежащую на столе пачку «Winston».
– Что?
– Курить. Можно?
Савицкий не сразу кивнул. Что ни говори, а вопрос подследственного был весьма некстати и сбил с толку. Пока Вадим прикуривал, майор всё же сосредоточился и продолжил.
– Так вот. У покойного Григория Мягковича была супруга и трое детей: два мальчика и девочка. Теперь они остались без главы семьи, без поддержки и опоры. Светлана Васильевна, конечно, старается держать себя в руках, но смерть супруга заметно её подкосила. Итак, я подошёл к своему главному вопросу: вы ведь хорошо знали эту семью, так?
– Насколько может знать коллега по работе. А Светлана тихой всегда была, а после смерти Гриши будто чёрт в ней проснулся. В тихом омуте, знаете ли…
Савицкий постарался сделать вид, будто его совсем не интересовало то, что сейчас произнёс Вадим.
– Вы знали семью Мягкович и, собственно, Григория настолько, что он впускал вас в свой дом как родственника, доверял, ключи даже, кажется, давал… Чем же вы заслужили столько доверия?
– Не знаю. Если бы он был жив, но наверняка бы вам дал ответ, – цинично выговорил Железняк.
Барашин молча переводил взгляд с подзащитного на следователя и обратно.
– Да, – в тон подследственному произнёс майор. – Ещё бы он, наверное, сказал, для чего вам нужна была морская сабля его прапрадеда, и куда вы её в конечном счёте могли деть. А то, знаете, Светлана до сих пор гадает, как это ловко из квартиры увели столь ценную вещь, о местоположении которой знала только она и Григорий. Что скажете? Быть может, вам Григорий сам эту саблю отдал? В долг? Или подарил от доброты душевной?
«Вот гнида! Зажимает, как таракана в углу, – с горючей ненавистью подумал Вадим. Даже сигареты не помогали. – Тьфу! Табак ментовский!..».
– Нет, не говорил. Он, знаете, скрытный был, себе на уме. Я думаю, что Светлана его боялась, что, не дай Бог, пришибёт, и не будешь знать, за что.
«Похоже, сейчас от него всё равно ничего не добиться», – подумал следователь и решил отпустить подследственного в камеру. Пущай посидит, подумает.
Попутно Савицкий решил опросить свидетелей – коллег по частной спортивной школе, в которой работал и в которой погиб Григорий Мягкович.
***
Вечер по капле перетекал в ночь. Дарина сидела на кровати, прикрывшись покрывалом. Лёгкий свет излучал лиловый ночник, купленный каких-то полтора месяца назад. Пахло подогретым лавандовым маслом.
Ни страха, ни тревог, ни отчаяния. Сердце немного пощемило, и всё. И ощущение странное. Каменная стена дала трещину. Но и чёрт с ней, мы сами за себя постоять сумеем – зубки с самого детства остренькие.
А была ли любовь? Если была, то куда делась, почему исчезла, убежала куда-то, скрылась из поля зрения?.. Нет, здесь кажется, другое – привычка. Любовь была, появились дети… А, может быть, не было? Может быть, ей только казалось, что любовь есть, потому что дети маленькие, потому что материнские чувства, потому что нужно сильное мужское плечо?.. Но дети выросли, а он и она до сих пор вместе. Почему? Привычка. Привычка видеть друг друга каждый день, привычка ложиться спать и просыпаться рядом с ним, привычка быть женщиной, богиней, страстной любовницей – и всё для человека, с которым прожита добрая половина жизни.
А что сейчас? Зачем этот случай? Для чего и для кого? Чтобы понять, что от былых чувств осталась только привычка?.. А дети выросли, и, значит, понять всё должны и принять. Но, может статься, что привычка это только для неё, но не для него. И что тогда?
«Ерунда… Да-да, ерунда, пустое, – думала Дарина. – „Никто никому ничего не должен, потому что никто никому не принадлежит“ – так, кажется, у Коэльо?..»
Странное ощущение, когда вдруг понимаешь, что и без своего мужчины, с кем жила столько лет душа в душу, можешь многое и главное, что сможешь без него, сможешь без его любви, ласк и прочего… Странно и страшно… А где же любовь? Какая женщина, если она без любви? Без любви женщины нет… Дети – в них вся её любовь. И пусть они уже почти взрослые, в них её кровь, плоть и сердце – в них и любовь…
Дарина выключила ночник. Через пару мгновений сон принял её в свои тёплые объятия.
***
Яна ворочалась во сне, переворачивалась с одного бока на другой, ложилась то на живот, то на спину, однако сознание отказывалось отходить в царство Морфея. И на то были веские причины.
В этом году она опять прошла в двадцатку лучших студентов вуза, где училась, стала снова потанинским стипендиатом, но на Летнюю школу не попала. Да Бог с ней, со школой этой. В двадцатке был парень, которого она уже год как любила. Себе в этом она признаться не могла, потому что считала, что любовь – это что-то такое слишком высокое, и что скорей всего это просто страсть. И всё же каждый раз, когда она его видела, по спине пробегали мурашки, сердце замирало, а голос застревал где-то в связках. Она так и ни разу с ним ни о чём не поговорила – даже на пустячные темы. Он был совсем рядом и в тоже время очень далеко, как будто из другого мира: необыкновенный, удивительный; заговорить с ним она не решалась.
Однокурсницы её одна за другой выходили замуж, а Яна продолжала молчать и держать в себе это необыкновенное чувство. Ей казалось, что у такого парня обязательно есть девушка, что они счастливы, и что она в этой ситуации скорей всего выглядит как наивная дурочка, которая тайно на что-то рассчитывает.
В эту ночь он снова ей снился. По её щекам текли слёзы, и она не могла успокоить себя. Она ненавидела себя за робость, за нерешительность и за глупость: вырвать из сердца нет сил, но и думать о нём дальше невозможно. Замкнутый круг. Но ведь должен же быть где-то хоть какой-нибудь выход?!..
***
На утро Дарина решилась поговорить с дочерью. Надо, надо расставить точки над «i». Довольно делать вид, что всё в порядке, потому что уже давно не всё в порядке.
Туманное прохладное утро. Но солнечные лучики пробиваются на сером небе. Значит, будет жаркий день. А ещё роса на траве.
Этот утренний туман был и в головах жителей города. И как-то не хотелось вставать из тёплой постели, вставать на холодный от сквозняков пол, кутаться в покрывало и топать в ванную комнату, чтобы умыться и почистить зубы и вступить в новый день достойно.
Однако у Дарины с пробуждением никогда не было особых проблем – закалка ещё с раннего детства. Подъём, зарядка, душ, и «Здравствуй, прекрасный и чудесный мир! А вот и я!». Жёсткое воспитание советских интеллигентов, учёных наложило отпечаток на Дарину, несмотря на её буйное желание быть иной, чем родители.
Яна после долгой внутренней борьбы с собой всё-таки встала. Сон кончился, а пустое валяние в постели нагоняло на неё неимоверную тоску и убивало в ней всякие силы жить. Пробуждению способствовал и запах омлета. Девушка направилась в ванную комнату. Сегодня здесь пахло энергичным апельсиновым гелем для душа. Яна открыла кран с холодной водой, набрала немного в руки и прыснула в лицо. Клетки кожи в первое мгновение, было, взбунтовались, но очень быстро бунт перешёл в приятное оживление и даже наслаждение.
Когда девушка вошла на кухню, мать раскладывала омлет по тарелкам. Четвёртую тарелку пришлось вернуть в стол в связи с отсутствием главы семьи.
– Доброе утро, – выговорила Дарина, пытаясь разгадать сегодняшнее настроение уже совсем взрослой дочери. – А Миша спит ещё?
– Дрыхнет, мам, как цуцик. Без задних ног. Как бы ему на нарах спать не пришлось в ближайшее время. А то он у нас парень нежный… – на зевке выговорила Яна.
– Яна, ну, зачем ты так? – Дарина строго посмотрела на дочь. – Почему ты такая…?
– Какая, мам? Ты, наверное, хотела сказать, жестокая… – девушка вздохнула. – Прости, мам… Прости, но я устала. Я от жизни такой устала. Отец дров наломает, а нам потом скрываться чёрт знает где, – с болью в голосе произнесла Яна. – Ты, думаешь, я не помню, а я всё помню. И перестрелки, и кровь, и как ты раны отцу перевязывала, как мы из дому уходили неизвестно насколько, как лишний раз вздохнуть боялись… Люди вырастают, но продолжают играть в страшные игры и всё ради того, чтобы потешить своё эго. В конце концов, это невозможно, мам… Я устала… Прости, я хочу жить нормальной жизнью, как мои ровесники, которым нечего бояться, потому что их родители не связаны с криминалом…
Дарина вздохнула. Чувства дочери были ей понятны, и от этого было ещё тяжелее. Надо что-то отвечать, а на язык приходит банальное.
– Яночка, отец защищает нас, как может, он любит нас и никому не даст в обиду.
На лице девушки появился скепсис.
– Понимаешь, мы уже так глубоко в этом, что никуда не деться. Не всё можно изменить так, как хочется, увы, не всё.
– Прикажешь мириться?..
– Если хочешь кого-то обвинить во всём, то обвини меня.
Яна выразительно взглянула на мать. Уж чего-чего, а такой фразы от неё она не ожидала.
– Жизнь, Яночка, сложная штука, и пусть у тебя всё будет гораздо лучше, чем у меня.
И Дарину такая жизнь не вполне устраивала. Когда она выходила замуж за Вадима, то представляла себе всё несколько иначе (ведь Вадим совсем не виноват, что не оправдал её ожиданий). Избранный путь оказался не таким прекрасным, как она себе его представляла. И не сказать, что жизнь прожита зря, но она прожита как-то бездарно, что ли.
Повисла напряжённая пауза.
– Мама, а почему ты позволила отцу воспитать Мишку вором?.. Почему ты не помешала ему, почему не настояла на своём?..
Дарине нечего было ответить.
– Ты же всё время говоришь, что я очень похожа на тебя, но почему тогда ты ведёшь себя так, будто тебе наплевать и на меня, и на Мишку?.. – взгляд Яны был острее самой заточенной бритвы. В соединилась и боль, и отчаяние, и горячее желание всё-таки что-то изменить.
– Родители воспитали меня в строгости. Они вели себя так, будто заранее знали, что для меня будет лучше, никогда не спрашивали меня ни о чём, а вели за руку, толкали, когда нужно было. Пока они были живы, они планировали всю мою жизнь по часам… – с какой-то отрешённостью начала Дарина. Всколыхнувшиеся воспоминания выдавливали из глаз слёзы, но ни одна из них так и не прошла заветный путь по щеке хозяйки. – Я всё время старалась поступить против их воли, всё время хотела своим умом жить. И уже тогда я решила, что никогда не буду навязывать своё мнение своим детям, что свой путь они должны будут выбрать сами… – неожиданно Дарина замолчала и опустила глаза. Только сейчас она действительно очень чётко почувствовала, что находится в болоте, из которого уже никак не выбраться, и что тянет за собой детей… А ведь её родители никогда бы не позволили себе того, чтобы подвергать её жизнь опасности. А она позволила – дурной головой много лет назад – неважно, как, главное – факт свершился, и ничего не вернуть, а партию не переиграть. – Да, я – плохая мать, но я люблю вас… Прости, я не знаю, как мне быть хорошей… – прошептала Дарина и обняла дочь, крепко-крепко, а из глаз всё-таки потекли слёзы.
Яна почувствовала родное тепло, стук сердца и знакомый с детства запах мамы – такой едва уловимый и передаваемый, отдающий уютом, нежностью, добром, светом и защитой от внешнего мира.
– Так почему же, мамочка, жизнь так складывается? – Яна обратила к матери свои большие заплаканные глаза, такие же голубые и бездонные, как и у самого близкого и родного ей человека.
***
День упрямо клонило к вечеру. Суббота. По традиции в этот день у Дарины собирались её друзья. Дарина не хуже своей дочери понимала, что все они – порочные люди, а если проще – преступники, но, как говорится, назвался груздем, так полезай в кузовок. Вот уже десять лет как Дарина собирала в своём доме этих людей.
А всё началось ещё раньше – когда родился Миша. Врачи поставили ему неутешительный диагноз и сообщили, что малыш должен быть под присмотром одного из родителей. Поскольку Вадим не мог бросить работу, с сыном сидела Дарина. Из переводчика-синхрониста, обычно сопровождающего иностранных лиц в городе, либо за границей, она превратилась в переводчика текстов, в основном, новой зарубежной литературы. Сначала она переводила только с английского, потом изучила французский, немецкий, испанский и итальянский. Но заниматься тупым монотонным переводом ей было скучно. Бойкая натура Дарины требовала выплеска эмоций, общения, праздников. Так родилась идея проводить салоны, как было модно в девятнадцатом веке. Дело оставалось за малым – собрать людей. Кто бы мог подумать, что на первый взгляд благородная затея обратится в пошлый балаган и станет вредной привычкой, увы, уже не приносящей удовольствия.
А как найти в городе людей с приличным достатком, которым бы эти встречи были бы также интересны, как и ей? К слову сказать, родители Дарины – интеллигенты, эрудиты, и дочь старались воспитывать в таком же духе. Поэтому не долго думая, Дарина отправилась в театр, в филармонию, в галереи… Опытный глаз помог ей, и теперь в её доме по субботам бывают разные и интересные люди. Не меняются только четверо: картёжник, альфонс, наводчица и хакерша. У каждого из них есть свой интерес в знакомстве с Дариной. Впрочем, это уже немного другая история. Об этом чуть позже.
Круглый стол был накрыт белым полотном. На нём лежала колода карт и ждала своего часа. Потёртые от времени и частого использования, с взлохмаченными углами короли, дамы, тузы и прочие были, как и прежде, верны своей хозяйке. Много лет назад картёжным премудростям Дарину научили играть дворовые мальчишки, как и играть на гитаре, и петь песни популярных тогда рок-исполнителей.
Итак, стол с картами будто место священнодействия, алтарь, где сегодня будут принесены новые жертвы. Над столом изящная люстра. У окна стол с угощениями: коньяк, вино, конфеты, ароматные пончики, канапэ. Там же несколько пепельниц.
Пурпурно-шоколадные шторы задёрнуты, свет включён. Настенные часы показывают без десяти шесть.
Хозяйка была одета в классическом стиле: чёрное платье, слегка прикрывающее колени и вместе с тем чуть обнажающее плечи, длинные чёрные бусы и туфли на каблучках в тон. Светлые волосы были убраны в причёску а-ля Коко Шанель и придавали особый шарм всему образу.
В прихожей появилась первая гостья – зеленоглазая и рыжеволосая женщина с наивным взглядом и по-детски поджатыми губками. Она была в платье цвета зелёнки. Тонкие бретельки и чёрная вуаль свидетельствовали о тонкой душевной организации этой особы.
– Душечка! Здравствуй, дорогая.
Женщины обнялись, будто давно не виделись.
– Дарина, я слышала, мужа твоего… задержали, – вкрадчиво начала Регина Рубан, она же Душечка. – Но ты не переживай. Я уверена, что его скоро отпустят, – заулыбалась она и снова обняла подругу.
– А я не переживаю. Ну, ты проходи… Как дела?
– Думаю, что скоро хорошо всё будет, – выговорила Душечка и поджала губки. – Скоро у меня будет достаточно денег, чтобы нанять хорошего адвоката и отсудить Ванечку у этого изверга, – глаза её едва не заслезились.
– У тебя всё получится, – Дарина постаралась вселить в подругу уверенность. – Если что, ты всегда можешь рассчитывать на меня.
Дарина была старше Душечки всего на полгода, но часто случалось, что ей приходилось быть для неё в роли матери или очень старшей сестры.
– Тук-тук, а вот и я, – в гостиную вошёл высокий, атлетически сложенный мужчина с шевелюрой Аполлона. – Я не первый?.. Жаль.
Тимофей подошёл к Дарине.
– А этот скромный дар Флоры я хочу вручить хранительнице сего очага, приюта для одиноких душ и безумно жаждущих игры.
– А вот без высокопарности уже никак нельзя? – с лёгким раздражением и тенью кокетства спросила Дарина.
– Не умею, – иронично хмыкнул мужчина и пожал плечами. Это был Тимофей Деркач, игрок со стажем, шулер.
– А мне понравилось… – призналась Душечка и засияла.
– Тимош, ты с Марка пример бери, а то так и останешься Валетом. Тебе бы в короли выходить пора.
Едва это выговорила Дарина, как на пороге гостиной появились Марк и Агата, альфонс и хакерша. Он был холёным, смазливым, мужчиной с обложки, но почему-то он отказывал юным прелестницам и ублажал исключительно дам в возрасте. Почему? На первых нужно было тратиться, а вторые платили ему сами.
Агата была женщиной иного толка – напротив, слишком самостоятельной, слишком активной, но старалась ничем не выдавать свою силу. Жестковатая и мужиковатая от природы, она предпочитала брюки и более деловой стиль, нежели её подруги, но, тем не менее, была очень элегантна.