Маленькая желтая лампа

Почему мы полетели? Луна была там, а мы – здесь. Только поэтому.

Бог сотворил человека по образу и подобию

своему, человек ответил ему тем же.

Из произведений Аркадия и Бориса Стругацких

Сапоги нужно чистить с вечера, чтобы утром надеть на свежую голову.

Первая солдатская мудрость

Разбудил его, что само по себе поразительно, неудобоваримый стук. Это как же надо умудриться – изо всех сил колотить в плексоморфную дверь, совершенно почти не проницаемую для звуковой волны, дабы извлечь поистине барабанную дробь! Не иначе пинали ногами в железных сапожищах, и вот, подняли, вражьи дети, черт их подери! Чтобы прекратить безобразные потуги извне, нарушившие столь бесцеремонно его уединение, пришлось встать и включить систему внешней связи. И стоило разве блокировать накануне, если все равно несносный визитер, кем бы он ни был, разрушил теперь всю долгожданную прелесть честно заслуженного отдыха.

– Доктор Мадянов! А?.. Доктор Мадянов! – раздался чуть хриплый, но весьма наглый голос, в совершенстве оттенков переданный мембраной «мухоловки».

Только сейчас, с трудом идентифицируя незваного пришельца, Арсений ощутил в полный рост всю пагубную безудержность вчерашних излишеств, позволенных себе на «отходном» банкете. А еще хватает нахальства утверждать, будто квазибиотика шагает семимильными шагами вперед! Настоящего, действенного средства от похмелья как не было, так и по сей день нет. Правда, ходил ехидный слушок, якобы Конгрегация Гиппократа нарочно тормозит разработки в этом направлении ради повышения сознательной ответственности личности перед искушением распития. Надо же, КГ выиграла две тотальные нарковойны, отправила в архивные музеи принадлежности для курения никотина, даже бесплатно раздавала «антиазартные» имплантанты погибающим от дурной зависимости игрокам, и все это привело к одному гражданскому крестовому походу, трем погромам их собственной штаб‑квартиры разрушению независимой области Лас‑Вегаса и переходу самой Конгрегации в прямое подчинение Верховного Прокурора Содружества Семи Держав. Но вот с родным и традиционным справиться не смогли, а может, не захотели, в КГ тоже люди и тоже нуждаются в радостях жизни. Пробовали, конечно, в свое время и заменители этилового ингредиента, дорогие и «полностью безопасные», как утверждали сами изобретатели. Похмельный паралич, превращающий самого жизнерадостного здоровяка в жалобно стонущую развалину, они и вправду не допускали, головная боль, по силе напоминающая высокоотбойную дрель на пике возможностей, тоже не возникала. Зато непонятным образом накатывала такая тоска и щемящая вселенская скорбь, что из‑за массовой волны самоубийств после принятия «полностью безопасного» заменителя пришлось все же вернуться к первобытному этиловому, чистому, как помыслы невинной девы, спирту.

Не то чтобы выпил он так уж непристойно много, но… Месяц почти полной бессонницы, тяжелое привыкание в сурдокамере, танталовы пытки психотестами, да еще удручающая неизвестность до последнего дня – утвердят или «зарежут» в КГ его счастливый билет под грифом профнепригодности. Имеет же, в конце концов, и он, Арсений, право на маленькую человеческую слабость. К тому же хотя фактический его возраст и перевалил за тридцать восемь лет, биологическое время едва дотягивает до двадцати, а даже в современном мире, несмотря на все усилия квазибиотики, мало кто может похвалиться столь впечатляющим результатом.

– Ну доктор! Ну же! – упорно занудливым голосом бубнила «мухоловка». – Вставайте, не то мне влетит от Командора!.. Вот курва! – и в дверь снова заколотили пудовыми сапожищами.

Последнее замечание окончательно привело Арсения в равновесное состояние и к тому же позволило идентифицировать владельца сапожищ. Точнее, владелицу. Монтана Закериди, непоседливая и очень смазливая девица, однако, как говорят, лучший навигатор‑протектор КосмоСпеца. Вчера познакомились как раз на банкете, кажется, правая рука Командора, а кто ближе всего к начальству, тот и получает больше всех, в обоих смыслах. Наверное, ей и вправду попадет в случае неудачной его, Арсения, побудки. Экспедиция еще не началась, а уже предстояло предотвращение возможного конфликта. Ничего не попишешь, такая работа.

– Сейчас открою, – наконец произнес Арсений, усилием воли сфокусировал разбегающийся взгляд, нашел нужный рисунок настенной панели. – Тысяча извинений за неудобство.

– И вам туда же… Пардон, и вам того же, – проворчала, входя, Тана, было понятно, что она имела в виду, но не стала договаривать. – Одевайтесь, что ли… И пойдем.

– С вашего разрешения, я бы принял небольшую водную процедуру. Весьма освежает и оздоравливает, чего и другим прочим рекомендую, – очень вежливо и подчеркнуто примирительно попросил Арсений и, насколько мог, нежно заглянул нахалке в колючие черно‑синие глаза.

– Ну и принимайте, только быстро. А я уж снаружи подожду. Терпеть не могу, когда мужики мечутся среди вороха тряпья и не могут найти собственные трусы! – Тана презрительно хмыкнула и направилась вон.

– У нас не трусы, а термокальсоны! – неизвестно зачем крикнул ей вслед Арсений. Получилось донельзя глупо.

– Вот и ищите ваши кальсоны. Тоже мне шоу для воскресной ц‑панорамы, – подколола его девица, впрочем, не злобно, а, скорее, для установления своеобразной иерархической корреляции «ты мне не нужен – и я тебе вроде ни к чему». Очень независимая эта Тана.

А шоу, похоже, она видела. Арсений и сам не знал, зачем ввязался три месяца назад в пошлейшее пропагандистское мероприятие, заранее ведь понимал, что полная дурь. Однако именно эта дурь и привела его на закрытую тренировочную станцию «Древо Игдрасиль», дабы сделаться участником первой экспедиции туда, «откуда не возвращаются». Вроде получилось, сам напросился. Он и не догадывался тогда, каким выйдет главный приз, думал, что за первые десять мирных лет Нового Благоустройства неуместные шутки с человеческими судьбами сошли на нет. Оказывается, ошибся. Впрочем, ничто на свете не мешало ему отказаться, тут уж грех солгать, но из пятнадцати тысяч претендентов, докторов и даже магистров космобиологии, слепая конкурсная удача выбрала именно его, так чего ради стал бы доктор Мадянов праздновать труса? А его родные в Екатеринбурге? Как радовалась мама, хотя ей‑то поначалу Арсений не сказал ни слова правды, не осмелился сразу огорошить, а у семейства тоже хватило ума промолчать.

Тана, как и обещала, честно дожидалась его в коридоре – сидела прямо на полу, подвернув под себя правую ногу. А левой методично пинала ближайшую стенку из гипергласа, поверхность послушно и волнообразно прогибалась под ударом и после с легким, но достаточно отвратительным чмоканьем, возвращалась в исходное положение. Тану, однако, мерзкие звуки сильно забавляли.

«Ага, у нее на ботинках стабилизирующие гравиприсадки!» – сообразил вдруг Арсений и тут же понял, откуда взялся давеча стук в его дверь. Использовать довольно нежную и запредельно дорогостоящую обувную конструкцию столь варварским способом было, само собой, не рекомендовано, если не впрямую запрещено. Но кажется, Тану эти элементарные соображения слишком не волновали. Что же, хорошему навигатору‑протектору и не такое с рук сойдет, а вот попробовал бы он, Арсений! Докторов космобиологии, даже с дополнительной специализацией в Э‑модулярной психологии вокруг – прудов не хватит, чтобы запрудить! Тут же списали бы «на берег» по дисциплинарному взысканию, как говорили в старину. В смысле, попросту вежливо попросили бы освободить место для более уважительного кандидата. Единственно, что дозволено быку, то есть доктору Мадянову, в присутствии Цезаря, то бишь Командора Хансена, так это выпить лишку в компании непосредственного начальства и с разрешения оного по табельным дням. И то отоспаться не дали, даже с похмелья, вытащили из постели и поволокли бог весть за какой надобностью.

– Наконец‑то пожаловали! – довольно резко встретил их Командор – старый пират Юл Хансен, но это была его обычная манера обращения, а вовсе не способ выражения недовольства. Кстати сказать, и старым Юл вовсе не был. Просто‑напросто, из всех присутствующих он едва ли не единственный, кто побывал в безумии настоящих боевых действий, застал, пусть и совсем еще мальчишкой‑добровольцем, первую нарковойну, в которой КГ только пробовала собственные силы. И вот теперь командует здесь: – Проходите и садитесь у зеленой стены.

Приказал он, конечно, Арсению, потому что Тана, не дожидаясь специального разрешения, немедленно заняла привычное место подле Командора. Арсений уже знал: зеленая стена – это хорошо, это даже отлично. У зеленой стены усаживали тех, от кого требовался на сегодня лишь совещательно‑рекомендательный голос. А вот кому выпадала красная – все, труба, жди чрезвычайной работы и целые Гималаи ответственности на собственную голову. Если случалась фиолетовая – тоже ничего, это значило: спросят – отчитайся, натворил – получай, а далее по обстоятельствам. Либо гляди гордым соколом, либо надувайся желчной жабой от обиды. Впрочем, Командор Хансен никого специально не втаптывал в прах, хотя, ежели заслужил, то вставлял по первое число, чтобы второго числа уже не повадно было.

– Завтра стартуем на «Пересмешник», – повторил Командор истину, известную всем. – Последний день на станции не повод для безделья. Касается даже тех, кто на время перелета значится в статусе пассажира. – И Хансен многозначительно посмотрел в сторону смиренных пилигримов, приютившихся у зеленой стены.

«Стало быть, и меня касается», – подумал про себя Арсений. У зеленой стены на сегодняшней перекличке сидели лишь трое. Сам доктор, справа от него – желчный и худущий, совсем молоденький астрофизик, недавно взошедшая звезда Кембриджского университета, магистр естественных наук Рамон Эстремадура, испано‑мавританских кровей, слева – незнакомый улыбчивый парень, ровесник Арсения, а может, немного и младше годами. Его доктор Мадянов видел вообще в первый раз. По крайней мере, на вчерашнем банкете никого подобного в составе будущего экипажа он не наблюдал. Все же ничего особенно удивительного в этом обстоятельстве не было. Лично он, Арсений, вообще прибыл на «Древо Игдрасиль» в последний момент перед отлетом, его место – лотерейное и призовое и великого значения не имеет. Ко всему прочему, эксперимент показал: для эффективной работы Э‑модулярного психолога выйдет только лучше, если он заранее не будет осведомлен о составе группы, в которой ему и надлежит отправлять служебные обязанности. Мало ли почему его улыбчивого соседа не оказалось на банкете! Вдруг человек попросту не переносит классические сочетания «чистейшего и этилированного» с дополняющими его ингредиентами? А за столом отказаться вышло бы неудобным.

Говорят, в прежние времена космогаторы уходили в межпланетное пространство трезвые, как хрустальное стекло, и перегрузки тогда выдерживал далеко не каждый без специальной подготовки. Теперь вот наоборот. Кто не пьет, тот, как говорится, не поэт! Половина транспортных союзов, в первую очередь, конечно, грузовых, борются с этой заразой, только пойди, проверь! Кругом сплошная автоматика, пилот – лишь придаток на страховой случай, а поболтавшись в полном одиночестве хотя бы сутки в плексоморфной банке посреди космических просторов, волей‑неволей запьешь. Что еще человеку остается? Раньше летали в паре, теперь же шиш с маслом – экономия людских ресурсов. Однако отбою нет от желающих, а ведь после года такой собачьей работы приходится отлеживаться в квазибиотической камере на очищении и клеточном восстановлении. И платят средне, хотя за одни голые деньги нынче нет дураков пахать, всем подавай перспективу. Беда только, перспективы никакой на космоперевозках нет – разве с грузовых линий на пассажирские, где все же повеселее, а в смысле боевых отличий, так после второго сражения за Демос даже развернутых умеренно военных действий не предвидится в отдаленном будущем. Тем не менее надо сознаться, народу тьма‑тьмущая прется, причем лучшие из лучших. Еще и за места дерутся. А спроси их, чего там хорошего, – в ответ услышишь одну ругань и как им опостылело, но все равно никто не уходит, пока не уволят по старости лет.

Иное дело военное патрулирование или научные экспедиции. Но туда пробиться и вовсе невозможно простому смертному. Постоянные экипажи для разведывательных дальних походов по пальцам перебрать можно. Команда пирата Хансена, чудики из группы Лауренсия Монтеньи, да пожалуй, угрюмые и строгие ребята Павла Крамаровского, вот и весь краткий список счастливцев. Экспедиция – дело ответственное и хлопотное, тут не просто посылают для того, чтобы лететь, а надо знать, куда и зачем. И еще уметь держать в строгости и относительном повиновении суматошный, гражданский исследовательский штат, самонадеянный и заносчивый. Все равно, претендентов‑ученых и не так чтоб очень – по миллиону на каждое место. Арсению вообще повезло вопреки всем законам вероятности, не иначе как без черной магии не обошлось. Но конкурс есть конкурс, может, так оно и бывает, что порой выигрывает равнодушный, вовсе не рассчитывавший на победу, который словно говорит себе: «Пойду, погляжу, как там и чего, на всякий случай, чтобы после не жалеть об упущенной возможности». Оттого подобный конкурсант чаще всего спокоен, рассудителен, главное, не станет переоценивать собственную персону и, значит, использует в борьбе лишь то, что у него есть на деле, а не то кажимое, что навоображал о своих достоинствах.

Арсений повернулся к веселому парню и тоже улыбнулся, как бы для знакомства. Первое правило контакта: принимай линию поведения того лица, с которым имеешь намерение сблизиться. Парень улыбнулся в ответ еще шире. Зубы у него были прекрасные, блестящие и прозрачные, будто венерианские жемчужины, Арсений сразу понял – баснословно дорогостоящий набор органических имплантов. Интересно, где его сосед умудрился лишиться собственных, да еще в такой степени, что не осталось возможности естественного наращивания? Последняя война‑то, поди, давно кончилась? Впрочем, не ему судить, мало ли напастей в пространственных походах бывает? Парень наверняка лютый космический волк, ишь какой радиационный загар, и руки, и открытая шея, одни серые, светлые глаза блестят, как два озерца среди выжженной пустыни, из коих отведаешь и козленочком станешь. Хотя и глаза те двусмысленные: задорные, но и разбойничье‑лихие, в спасательной миссии их сложно представить, в пытливом исследовательском вояже – совсем невпопад, а вот у прицела термоплазменной пушки очень даже выйдет хорошо.

– Доктор Мадянов. Можно просто Арсений, – едва слышным шепотом, слегка повернув голову, представился он парню, выбрав для общения Всеобщий Романский сленг. Все одно, Командор вел совершенно постороннюю для их зеленой стены беседу с интендантом Пулавским о каких‑то неукомплектованных амортизационных одеялах, и беседа та характер имела далеко не мирный.

– Галеон Антоний, можно просто Гент, – в тон ему отозвался сосед, стало быть, линия контактного сближения сработала правильно. Проблема амортизационных одеял, судя по всему, парня тоже не заинтересовала.

Приятный человек был этот Гент, по крайней мере, на первый тренированный взгляд Э‑модулярного психолога. Очень волевой подбородок, так на старинных гравюрах рисовали тевтонских псов‑рыцарей, по‑детски пухлые щеки и губы, невероятно густые светло‑каштановые волосы, хоть и стриженные ежиком, но столь жесткие и непокорные, что создавалось впечатление колючей и торчащей дыбом изгороди. Но в то же время Арсению чудилось в нем нечто весьма странное, и не странное даже, а как бы непонятное. Скорее тревожно‑недоуменное ощущение возникало при взгляде более пристальном, тем не менее это нечто оставалось неопределимым. Как будто вдруг вывел для себя доктор Мадянов, парень этот состоял весь из совершено несводимых к одному целому противоположных частей. И рот его, мягкий и добродушно‑полный, и гладкие округлые щеки были хороши, а вот же никак не подходили к подбородку и волосам, словно взятые с иного лица. Глазищи, красивые и глубокие, вовсе не сочетались ни с чем.

Разбор недоразумения с одеялами, слава Богу, закончился. Пулавский сел на свое место, добродушная физиономия бедняги теперь сияла той же цветовой гаммой красок, что и фиолетовая стена за его скорбно согбенной спиной. Ничего не попишешь, на то и существует походный интендант, чтобы кругом быть за все виноватым. Да ведь это лишь название должности, а, по сути, пан Пулавский отвечал в экспедиции далеко не за одни клятые одеяла. Страшное дело – походный интендант. На тебе и внутреннее обеспечение всего комплекса жизненного цикла корабля, тут требуются и знания первоклассного космотехника и эколога‑прикладника вдобавок контроль за ежедневными потребностями экипажа: кому сколько съесть и чего, да составить диет‑план с оглядкой на расчетные рекомендации, чтобы ничего лишнего даром не пропало, но и голодным никто не сидел, плюс ассенизационно‑утилизирующий режим и всякая второсортная ерунда, вроде тех же одеял.

У красной стены, не считая Командора, сегодня оказались двое крайних. Задиристая Тана, но ей что, навигаторам не привыкать, у них, как ни день, так веселенькая житуха, главные и самые любопытные объекты для психологов экстремального модулирования. Правда, настоящих навигаторов‑протекторов во всей обитаемой системе едва ли наберется десяток, Арсению, можно сказать, повезло еще и в этом смысле. Голубая мечта каждого Э‑психолога поработать с подобным пациентом. Беда лишь в том, и это тоже широко известный факт, что сами навигаторы никак не рассматривали себя в качестве несчастненьких из группы риска, нуждающихся в посторонней помощи, а как раз наоборот. Оттого Э‑модулярных психологов на дух не переносили, говорят, имели место отдельные случаи злостного рукоприкладства, но чаще всего навигаторы попросту блокировали любую попытку контакта. Вот и с Таной выйдут проблемы, уже и сейчас видно – нелегко будет установить даже легкие для общения служебно‑информационные точки, не то чтобы продвинуться далее на неформально‑доверительный уровень. Зато и на борту «Пересмешника» экипажу придется находиться в изоляции совершенно неопределенный временной срок, а стало быть, согласно общепринятой теории вероятностей, либо ишак издохнет, либо эмир скопытится, говоря простым языком.

Зачем, однако, у красной стены расположился надутый павлин из Содружества, было доктору вовсе непонятно. Принимая во внимание глобальную цель их миссии, без представителя пока еще слабо объединенного человечества, разумеется, не обойтись. Но неужели в Совете Рациональной Экспансии сидят законченные идиоты? Разве не видели сии мудрые мужи, кого посылают? Впрочем, этому казусному обстоятельству Арсений тут же нашел и должное объяснение.

Когда двадцать лет назад крупнейшие централизованные и свободно‑федеративные государственные образования окончательно изнурили себя в дорогостоящем промышленном и локально‑военном противостоянии и, наконец, соединились в Содружество Семи Держав, (еще и до сих пор крайне неустойчивое, но все же действенное), поначалу в Совете заседали совсем другие люди. Энтузиасты, не страшащиеся самой неблагодарной работы, беззащитные идеалисты‑теоретики, готовые обратиться в бескорыстных практиков, отставные генералы, на собственной шкуре изведавшие, какая она, настоящая война. И сам Совет Рациональной Экспансии был создан первоначально с иной целью. Содружество тогда сильно нуждалось в регламентации почти неконтролируемой деятельности полукриминальных и наглеющих с каждым днем космопромышленных компаний, обуздать которые не всегда было возможно одной военной мощью. Требовались и уговоры, и даже изощренные интриги, и неподкупная честность, и безусловная вера в то, что твоя работа – важнейшая для будущих поколений, пускай поколения эти не смогут ее оценить по справедливости.

Но все высокое осталось в прошлом. Как и любую организацию глобальных масштабов, Совет постигла банальная бюрократическая судьба. На место пылких энтузиастов пришли надутые педанты‑чиновники, на место идеалистов – карьеристы‑словоблуды, боевых генералов постепенно съели досужие бумажные эксперты в погонах. Это не было так чтобы очень плохо, скорее, это было нормально. Обычное дело, когда система приходит в устойчивое состояние. Как бы свидетельство надежности уклада повседневной жизни, зафиксированное в актах и меморандумах, с одной стороны – явный тормоз свободного прогресса, с другой – весьма эффективный дозорный, чтобы «держать и не пущать» человечество в рискованные авантюры. Вот только система эта имела, как и любая до нее, куда как существенный кадровый недостаток. А если говорить конкретно – чрезмерное засилье «плавунов».

Словечко сие, хоть и порядком устаревшее, корнями уходило еще в те незапамятные времена, когда прекрасная земная флора в виде мертвой срубленной древесины транспортировалась единственно своим ходом по руслам полноводных рек. От пристани к пристани, от глухих поселков к большим городам плотоводы сплавляли свои караваны, подталкивали баграми и вязали бревна, и так прогоняли важный для фабрик груз на многие и многие километры вниз по течению. Иногда отдельное бревно терялось, превращалось как бы в полузатопленный и очень опасный камень преткновения, и тогда нужно было непременно выловить его из воды, чтобы избежать разрушительной аварии. «Плавун» в современном его значении конечно же не являлся никаким бревном, хотя характеристика эта весьма бы подошла многим представителям сего замечательного рода чинуш. Кое‑кто выражался покрепче, поминая грубую идиому на букву «г», о предмете, что не тонет ни при каких обстоятельствах. Обычно поселялся такой «плавун» или заводился мелкой вошью на нижней служебной ступеньке, где‑то в подземных недрах иерархической лестницы, и, немного пообвыкнув и поосмотревшись, немедленно начинал грызть и кусать. Что или кого, неважно. А важным получалось то, что, наушничая или кляузничая по малейшему поводу, однако, с приличной кислой миной страдальца за общественные интересы, «плавун» рьяно въедался в печенки собственному начальству, отчего оно, бедное, не чаяло уже, как избавиться от вредного грызуна. Уволить – немыслимо, затаскают по судебным комиссиям, вступить в неравную борьбу – нажить злопамятного врага, истрепать нервы и окончательно похерить всю основную работу вверенного подразделения. Оставалось лишь одно – перевести с глаз долой. На иное место и, безусловно, с повышением и отличной профессиональной характеристикой. Следующий, уже более высокий начальствующий чин, в свою очередь, промаявшись с «плавуном» сколько хватало терпения, повторял в результате ту же переводную процедуру. Глядишь, и вот уже зловредная вша обогнала в карьерном росте всех прочих, более достойных претендентов, обвешалась регалиями и звучными степенями, уселась, разбухнув от выпитой крови, на самом верху, за всю свою служебную историю так и не совершив не то что благого, а даже единственно полезного мероприятия.

Залетная птица из Содружества явно была отнесена Арсением именно к вышеописанному подклассу «плавунов». Имечко расфуфыренный павлин имел тоже подходящее. Специальный уполномоченный по исполнению регламентарного права комиссар фон Герке‑Цугундер. И у красной стены он сел сам по себе, а вовсе не по командорскому повелению, догадался неожиданно Арсений. Чтобы подчеркнуть личный ранг и обозначить собственное место на равной ноге с высшим экспедиционным начальством. Никаких сверхважных дел никто комиссару поручать не собирался, спрашивать о результатах тем более. Зато лично Герке‑Цугундер беспокойно ерзал в своем кресле‑коконе, и не оттого, что неудобно ему сидеть. Подобного рода зуд Арсению хорошо был знаком. Обычно возникал он у бестолково говорливых ораторов, коих хоть прибей, а только дай обратиться с речью к подневольной публике. Часика этак на два. Командор, видимо, о признаках синдрома словесного переливания воды осведомлен был не хуже доктора Мадянова и потому нарочно старался не обращаться взором в сторону надутого, как рождественский гусь, правительственного чиновника. Уж, наверное, сладить в походе с комиссаром Совета выйдет нелегко, но лишь на первых порах. Он, Арсений, мог бы утешить Командора Хансена на этот счет. Неделю‑другую фон Герке‑Цугундер, конечно, станет дуться серой мышью на крупу, а там глядишь, и забегает, умилительно заглядывая в глаза каждому встречному, нужному и ненужному. Ведь чиновник‑«плавун», подобный комиссару, не может жить без родимой системы, как нерожденный младенец без пуповины. От нее питается, от нее и ума набирается. В смысле охоты на каверзные подлости. А кого в их единственном в своем роде походе запугаешь доносами и начальственными призывами к порядку? Тут бы вернуться, тоже еще вопрос! И вообще, черт с ним, с Герке‑Цугундером, и так уже Арсений потратил битых полчаса на пустые размышления об его глубинной, как лодка‑плоскодонка, сути.