Наледь

Порой колокол раскачивает звонаря.

Из наблюдений Станислава Лема

I

Яромир спрыгнул с подножки рейсового автобуса. К своей досаде и постороннему злорадству зрителей, прямо в маслянистую осеннюю грязь. По колено – не по колено, все же ботинки его потонули, набрали через край изгаженной мазутом жижи. С небес сыпал мелкий дождичек, в малороссийском простонародье именуемый неказистым словом «мыгычка». Яромир натянул по самые брови плотный брезентовый капюшон походного дождевика‑ветерана. Из‑под нависшего над глазами козырька огляделся уже украдкой по сторонам. Все было правильно. Рядом с обочиной, вкопанный криво, утвердился столб, а на нем табличка с указателем, проржавевшим от неухоженности. Указатель гласил:

«ГОРОД ДОРОГ – 5 КМ».

Сверху, на конусовидной оконечности столба, сидела полевая галка‑побирушка, искала под крылом блох.

То‑то пялился на него скуластый автобусный водила, немилосердно отравлявший воздух кабины презлостным перегаром, да и остальные пассажиры тоже глазели без стеснительности. Подумаешь, нашли невидаль! Как только сообщил о пункте своего назначения, тут же и вылупились. Бабки в платках, замшелые дедки, воняющие прелым потом толстые тетки, даже сопливые серолицые ребятишки. А шоферюга на прощание так осклабился, выставив на обозрение сизый, корявый строй железных зубов‑зубищ, что Яромир почувствовал и легкую обиду. На себя бы посмотрел, перевозчик уездных душ, между прочим, живых, и вообще, граждан! Все нипочем. Постановление, вошедшее в силу первого января и уже получившее в народе прозвище «Новый год на сутках», железнозубого шофера явно не касалось. Эх, провинция! Затем и ехал. Яромир проводил нерадостным взором покинувший его автобус, теперь как бы утекавший в серебристо‑мутную даль. Дальше предстояло, видимо, идти пешком пять километров.

Дорога, вопреки его ожиданиям, оказалась легкой. Хорошая грунтовка, ничуть даже не разбитая, наверное, путешествовали ею редко, но содержали в отменном состоянии. Вообще‑то сие обстоятельство показалось Яромиру довольно странным. Коли в конце дороги живет‑поживает городок, пусть и небольшой, должны же быть на безлюдной грунтовке хотя бы признаки движения, если не автотранспорт как таковой. Впрочем, не ему судить. Может, в город вел другой, сторонний путь, покороче и поудобнее, о котором Яромир не знал и оттого не воспользовался.

Пока же шагал он под надоедливым дождичком‑«мыгычкой», ботинки его на ходу растеряли воду, внутри чавкала одна лишь неприятно‑липкая грязь. Ничего, доберется до места, сменит и обувь, и носки. Запас в рюкзаке имеется. А и рюкзак удобный, хотя взятый у полуприятеля в долг, – дали, чего не жалко. Однако плечи нигде не трет, старые, штопанные местами лямки, кажется, настолько сделались привычны к человеческому телу, что уже стали как бы его частью и продолжением.

Опять его рука потянулась к внутреннему глубокому карману дождевика, опять на свет была явлена разноцветная газета, опять Яромир с недоверием принялся читать, теперь в такт шагам, получалось, будто нараспев. Сто раз одно и то же, до дыр, на последней полосе, вот и нынче объявление не изменилось. А чего он ждал?

«Приглашаются на работу все желающие. Кирпичному заводу требуются специалисты. Инженерных квалификаций – без ограничений. Достойная оплата и комната с удобствами гарантируются. Предпочтителен скромный стаж». И далее адрес: «Смоленская область, город Дорог. Обращаться в управление по прибытии».

Яромир и прибыл. Выбирать ему все равно было не из чего. Средства на поездку и те пришлось одолжить с великими трудами. Несведущий и праздный люд утверждает, Москва – город больших денег, но у кого ни спросишь хоть три копейки в долг, так нету. Мол, иди работай. Это, конечно, верно, только до работы еще доехать надо. С другой стороны, просил бы не три копейки, а, скажем, тысячу, да не рублей, иностранной валюты, глядишь, дали бы. Потому как, тысячу берут на серьезное дело, и оттого вернут беспременно, три же копейки – баловство, на пиво, и значит, прости‑прощай. Неужто, однако, его друзьям‑приятелям, а некоторые с самого детства, три эти копейки столь уж трудно было просто подарить? Чуть ли не вымаливать пришлось. Нет, не верно. Яромир внезапно и впервые понял – они не хотели его отпускать. Блажь, старорежимное подвижничество, хождение в народ, разве в столице мало дел? Для хорошего инженера с дипломом, тем более если деньги не главное. Хватало бы на жизнь. Но дальше оставаться в одном городе с воспоминаниями и, что значительно хуже, возможностью встречи его с бывшей, сбежавшей полгода назад женой, было смертельно невыносимо. Он бы спился неизбежно, да и начинал уже.

Лес по краям грунтовки заметно поредел. Теперь не глухая чащоба, будто наступавшая со всех сторон, норовя зажать проезжий путь в тиски, выдавить из себя, как чужеродное тело, а подлесок, вперемешку с низкорослым кустарником, даже веселенький местами, несмотря на хмару и дождь.

Странное все же объявление. Как и название места назначения. Город Дорог, ну что это такое? И в каком слоге ударение, непонятно. Вообще‑то, ехал он наудачу. Вдруг и специалистов набрали, давным‑давно, больше не требуется. Хотя, в газете ясно сказано – без ограничений, но, возможно, исключительно ради рекламной приманки. Впрочем, не такая уж это синекура, богом забытый провинциальный заводишко, вряд ли у ворот его нынче стоит плотная очередь из жаждущих кирпичной карьеры маститых инженеров.

Сообщить заранее о приезде или для начала узнать, что и как – условия, оклад и гарантированные комнатные удобства, – Яромир не смог, правда, не слишком и старался. С одной стороны: кроме скудного адреса, объявление ничего не сообщало о потенциальном работодателе. С другой: городок на развернутой, подробной карте Смоленской области определенно значился, стало быть, имелся в наличии.

Яромир все же предпринял единственную попытку, разумную даже не для здравого человека, и позвонил в справочную службу, платную, между прочим. Вежливая девушка мучила его недолго. Расспросив, что надо, спустя минуту выдала. Нет, не номер телефона кирпичного заводоуправления, а точно такой же справочной, только в пресловутом городе Дорог. «Набирайте двенадцать нолей, – вот что сказала и, кажется, сама не поверила, потому на всякий случай повторила: – Да, двенадцать! Чего не бывает!» После поблагодарила, спросила, не требуется ли услуг еще, и, выслушав отказ, повесила трубку, оставив при этом Яромира в совершеннейшем, растерянном недоумении. Он даже подумал, не розыгрыш ли? Но двенадцать нолей набрал, настолько одурел от неожиданности. И удивительное, знаете ли, дело. Гудки пошли. Равномерные. Свободные. Полнокровные. Проблема заключалась лишь в том, что на другом конце никто так и не ответил, хотя соединение продолжалось не менее пяти минут. Потом Яромир, рассердившись, шваркнул в сердцах переносной телефонной трубкой об угол дивана, пес с вами! Жалко, разбил хороший и безвинный аппарат, но и злость прошла. В самом деле, чего это он? Решил ехать, так вперед. Нечего искать оправданий для промедления.

Теперь вот, марширует по грунтовке. Впереди дорожка, а вокруг кусты. Подожди немножко… И что дальше? Кусты, кстати, кончились. А началась живая изгородь. Тоже веселенькая. Несмотря на трухлявый вид, сильно пожелтевшие пятнистые листочки оплетавшего каркасную проволоку плюща и очень неравномерную сквозную прозрачность. Зато не изгородь, загляденье – настоящие вологодские кружева, или, скорее, испанские, или даже брабантские, Яромир не слишком разбирался. Крупные, как бы разноцветные блонды, ни один кусок не похож на соседний орнаментом, искусный мастер постарался, должно быть. В русской глубинке их испокон веков немало, доморощенных Кулибиных, Левшей и Мичуриных, стоит ли удивляться?

Грунтовка, тем временем, плавной лентой внесла его в город. Тут же Яромир узрел и придорожный алебастровый монументик, явно кустарной выделки. На добрые полметра приподнятый стилобатом над землей, волнистый, с тремя изгибами вымпел в современном конструктивистском стиле, по нему струилась выложенная синей, морских ассоциаций мозаикой, надпись. «ГОРОД ДОРОГ». А рядом – попросту воткнутая в рыхлую почву скромная табличка на выбеленном шесте. «Население… непостоянно… человек». Видать, изначально предполагалось указать точное количество, но, по разным, причинам не вышло. И, наверное, кто‑то, самодеятельно и стилистически коряво, вписал вместо цифр промежуточное слово.

Яромир, покачав в сомнении головой, прошел мимо монументика. Городок еще только начался, а в конце грунтовки уже виднелась небольшая площадь. Неужели это и есть главная дорога? Ведет себе тихонько, никуда не сворачивая, прямо в центр. Повезло. Он на всякий случай огляделся вокруг, однако не остановился, продолжал шагать вперед к площади. Городишко как городишко. Заборы, срубы, лабазы, плесень в погребах, чума в колодцах, холера в курятниках, чад в самогонных аппаратах. Все же пришлось признать – несмотря на обычную уездную убогость, кругом было очень славно и чисто. Даже слишком, из‑за чего ветхость и мухоморная старость большинства одноэтажных деревянных построек представлялась киношно‑нарочитой, словно задуманной пускать пыль в глаза или вводить в заблуждение прохожих своей кажущейся реальностью. Людей, как и, впрочем, разноцветных уличных кошек, дворовых собак или хотя бы кулинарно полезных домашних животных, нигде пока не было видно. Время полдень, опять же, дождь. Не удивительно.

И ста метров не успел он пройти, оставив позади рукотворный указательный шедевр, как обнаружилась придорожная забегаловка. Теремок‑пивная «Любушка». Тоже декоративно‑замшелая, будто изначально так и задуманная, вся в старческих, геометрически правильных пятнах, покосившаяся чуть набок, ровно столько, сколько надо для забавного впечатления. Надо же, разукрашенная под тусклое сусальное золото вывеска, удивился Яромир, подойдя поближе; издалека показалось – просто выцветшая краска. Черт их знает, в этом городе Дорог, может, и впрямь сусальное золото! Он подумал мгновение и решительно направился в уютную пивную. Последний рубеж преодолен пешедралом и под дождем. 5 км, если кто позабыл. Имеет он право на стаканчик хотя бы пивка? Водку брать не осмотрительно, может, и дыра дыровая, только хрен забористый их знает, в заводоуправлении. Еще сочтут за алкаша. А ведь он, Яромир, давно уж завязал, третью неделю как.

Внутри оказалось жарко и безжизненно. То есть, натоплено и абсолютно пусто. Два ряда дощатых квадратных столов с неуклюжими, тяжелого дерева, убийственными табуретами вокруг, из тех, что не ломаются в драке, потому как нет таких силачей, чтоб поднять. Бежевые абажурчики, пяток штук, с пышной пунцовой бахромой по краям, от воздушных дуновений закачались под потолком, Яромир, проходя, невольно задел один головой. На окнах – липучие ленты от мух. Только какие мухи? День‑другой, и октябрь месяц. Он подошел к стойке.

Никаких стеллажей с демонстрацией сортов разнообразной выпивки здесь не было и в помине. Ни стеклянных, ни деревянных, ни хромированно‑стальных. Рукописная лубочная картинка, украшавшая задник, изображала сонную речку, плакучую иву над ней, а подле ивы – несоразмерную в росте пышнотелую девушку в сарафане и в кокошнике, с выпущенной ярко‑желтой толстой косой, последняя имела чрезвычайное сходство с дубиной, перекинутой небрежно через плечо. В руках пейзанка держала хлеб‑соль на вышитом петухами полотенце. Собственно же стойку украшали всего два предмета. Медный бак с начищенными ослепительно парными кранами без опознавательных знаков и самовар, обычный, электрический, по ребристому боку – прикрепленная пластырем бумажка: «чай черный, байховый, первый сорт». Самовар был холодный. Штепсель его сиротливо змеился вдоль стены, выдернутый за ненадобностью из старинной эбонитовой розетки. И вообще, впечатление получалось такое, будто все в этой «Любушке» понарошку, не на самом деле. Чего‑то не хватало, но никак не получалось осознать, чего именно и конкретно.

Яромир несколько времени постоял в заброшенности у стойки, потом достал из кармана разношенных джинсовых штанов монету, достоинством в рубль, постучал о край столешницы, окованной аккуратной цинковой лентой. Эффекту вышло, что называется, ноль внимания. Может, он понял не совсем правильно? Может, заведение закрыто на обед, местные и так об этом знают, оттого и предупреждение вывешивать ни к чему? Яромир, на всякий случай и, что называется, «с пустых рук», повертел туда‑сюда правый из двух симметричных кранов на медном бочонке.

– Сейчас иду! Одну только минуточку! – вдруг раздался из‑под ивы натурально человеческий голос, молодой и довольно даже любезный.

Яромир от испуга и неожиданности чуть не оторвал кран. Медный бак на стойке угрожающе закачался. Еще бы не словить саечку! Казалось, с ним заговорило расписное панно, будто под намазанными кое‑как ветвями приречной ивы затаился неизвестный и теперь обратился к пришедшему некстати посетителю. Внезапно часть рисунка исчезла в пустоте, открыв освещенный лампой‑шестидесятиватткой дверной проем, замаскированный стенной живописью и ведущий, очевидно, в тривиальнейшую подсобку.

– Этот кран обычно пустой. Хотя – не для всех и не всегда, – первым делом пояснил возникший из‑под ивы распорядитель заведения, услужливый, смазливый лицом парнишка, в аккуратном глухом фартуке желто‑белого, лежалого цвета. – А вот, если изволите, из другого налью. Вы, господин хороший, чего желаете?

Яромир посмотрел на буфетчика, как постовой милиционер на идиота. Как это, чего он желает? Можно подумать, из бочонка одновременно могут выплеснуться кисельные и молочные реки, а к ним вдобавок водочные или экзотические текиловые, бананово‑ликерные или из загадочной самбуки.

– Пивка желаю, – настороженно сказал Яромир и покосился на левый кран.

– Какого именно пивка желаете? Темного? Светлого? Покрепче али послабей? Нашего? Импортного? Есть свежее «очаковское», – продолжал изгаляться парень за стойкой.

«Экий “демонический Купидон”!» – отчего‑то подумал про себя Яромир. И впрямь, африканские угольно‑черные кудри вкупе с сочными, алыми губами на смуглой, округлых очертаний мордашке, еще учтите бархатные синие глазища – определение в самый раз. Тем более, что теперь буфетчик уже не казался Яромиру услужливым и приятным. Однако, пытаясь скрыть свое возмущение – нехорошо врагов‑то наживать в первый день, – Яромир спокойно ответил. Будто так и надо, будто все в полнейшем и должном порядке:

– Хочу «Балтику», девятку. У вас есть? – и посмотрел на буфетчика с вызовом.

– Как не быть. Вот, извольте, – чуть склонил в покорности голову парень за стойкой, немедленно отвернул кран, ловко подставил под вырвавшуюся струю материализовавшуюся невесть откуда поллитровую кружку, заодно успокоил: – Отстоя пены можно не дожидаться. У нас только под конец бывает, заведение гарантирует.

И действительно, жидкость, уверенно наполнявшая поллитровку, никакой пены не дала. Лишь когда странный буфетчик убрал кружку прочь, она тут же накрылась белой пышной шапкой в радужных, напоминавших мыльные, пузырях.

Немедленно в жарком, душноватом воздухе запахло натурально пивом, свежо и резко, а еще старым деревом, паркетным лаком, лимонами, сушками, винными, въевшимися парами, немного и дезинфекцией. Словно кто‑то повернул выключатель, отчего в теремок вернулись вкусы и запахи. Которых не было прежде. Яромир только теперь вспомнил и обратил внимание. Именно этого здесь не хватало!

Буфетчик ухарски плюхнул подтекавшую через верх полную кружку прямо на чистенькую столешницу, без всякой картонной или иной подставки. Сейчас же под кружкой образовалась лужица. Парень улыбнулся:

– Ничего. Не беспокойтесь. Я подотру, – и сделал приглашающий жест. Мол, заказывали, так пробуйте.

Яромир поднял кружку, неспешно отхлебнул. В самом деле, «Балтика», девятка. Причем, как если бы только‑только доставлена напрямую из разливочного цеха. Он с удовольствием и залпом отпил до половины. На одном дыхании. Даже удивился, как лихо у него вышло. Хотя пиво‑то как раз полагается наоборот, тем более такое. Смаковать, лучше под качественную воблу. Да где ее возьмешь? Однако, словно почуяв его мысли, фокусник‑буфетчик отколол следующий номер. Извлек из недр под стойкой небольшую рыбину, уже очищенную, и, на предвзятый первый взгляд, засушенную как должно, выложил перед Яромиром в фаянсовой тарелочке. Совсем придя в замешательство, Яромир воблу принял вместе с посудой, попятился назад. Затем, как бы на автопилоте, присел за ближайший к нему стол, начал есть и пить. Буфетчик дружелюбно продолжал ему улыбаться, но более не сказал ни слова. Хотя глазами и вопрошал: ну, как? Яромир пару раз отозвался из вежливости одобрительными кивками. Вобла была чудесной, пиво тоже. Когда то и другое закончилось, он вытер руки о дождевик, некультурно, да что поделаешь – салфеток на столах принципиально не имелось. После подошел неуверенным шагом обратно к стойке.

– Сколько с меня? – Яромир полез в задний карман, где лежали мелкие деньги, опасаясь, однако, что с таким обслуживанием и качеством питания может потребоваться и кошелек, с купюрами покрупнее.

Вместо ответа симпатичный парень‑буфетчик в свою очередь задал праздный в любопытстве вопрос:

– Вы у нас проездом будете, из познавательного зуда, так сказать? Или, может, по какому делу?

– По делу, – не желая, здесь и сейчас, вдаваться в подробности, хмуро процедил сквозь зубы Яромир. Но сразу пожалел об этом. Если он собрался остаться надолго в городке, нужно быть полюбезнее с его туземными обитателями. Тем более, прием ему буфетчик оказал вроде бы радушный. – Я, видите ли… Я не очень сам в курсе… Не могли бы вы подсказать, кстати, где в вашем городе находится управление кирпичного завода?

– А‑а‑а, я отчего‑то так и думал, – буфетчик заулыбался Яромиру прямо как старому приятелю. – В кассу – три пятьдесят. Меня, если угодно, зовут Костик. А вас?

– Яромир. Сокращенно не знаю как. Никто не называл. Всегда Яромир и точка. – Он в свою очередь представился, затем полез в карман штанов. Надо же, три пятьдесят! Да теперь подобной дешевизны днем с огнем не сыщешь! Разве в буфете Государственной Думы. Только, если… Постой, постой! Яромир на всякий случай переспросил: – А чего три пятьдесят?

– Три рубля пятьдесят копеек. Чего же еще? – изумился неподдельно Костик. – Не английских же фунтов. – Одной рукой он принял у Яромира четыре монеты по рублю, другой одновременно выдал положенную сдачу в пятьдесят копеек несусветной мелочью. – Берите, берите все. У нас чаевые не положены. Без копейки нет рубля, знаете ли. Копейка, копейка, глядишь, и налей‑ка, – балагурил буфетчик, пока Яромир собирал с влажной протертой столешницы ускользавшие из пальцев монетки. Заодно Костик его наставлял: – Если вам в управление, так ступайте прямо на площадь. Она у нас одна. Имени Канцурова. Прямо по дороге и ступайте. Никуда не сворачивайте.

– Имени кого? – переспросил Яромир. О деятеле с подобной фамилией он никогда в жизни не слыхал. Ладно бы еще имени Ленина или Гарибальди, как во всех нормальных малокалиберных городах.

– Неважно. После узнаете. Местная знаменитость. Был… – туманно поведал ему буфетчик Костик. – Сейчас идите. Как раз вовремя.

– Да куда идти? И к кому? Нельзя ли поподробнее? – попросил Яромир, медяки он уж собрал в карман.

– Нельзя. Однако на месте все непременно узнаете, – повторил Костик, улыбнулся на прощание и ловким оборотом скрылся за расписным деревом‑ивой. Запахи сразу же исчезли вслед за ним. Чудеса!

Яромиру ничего другого не оставалось, как выйти вон.

Площадь имени загадочного деятеля Канцурова являла тот еще видок. Нет, не подумайте дурного, все было чинно и благопристойно, порядок услаждал бы и предвзятый взор. Каменные древние урны, равно и плевательницы, отнюдь не извергали наружу бумажный и табачный мусор, наоборот, вообще не содержали в себе даже намека на отходы, Яромир специально заглянул. Стало быть, дворники в городишке трудились старательные.

Асфальтовое покрытие, хоть и в изрядных трещинах, проросших кое‑где вездесущим сорняком, казалось в своей чистоте словно выстиранным недавно и выставленным теперь для просушки. Бордюр, отделявший площадь от пешеходного тротуара, тоже не имел изъянов или отсутствующих частей. Худо было другое. В свое время Яромир немало поколесил по разнообразным городам и весям как страны родной, так и прилегающих к ней сопредельных постсоветских территорий, в частности украинских и белорусских. На окраинные поселения, в качестве районных центров, имевших городской статус, он насмотрелся предовольно. Но вот такого нигде не видал. Хоть комиксы рисуй и думай при этом, что хочешь.

Перво‑наперво, изумительным фактом выглядело категорическое отсутствие в центре площади даже намека на традиционный скульптурный памятник, или, уж коли снесен, на остатки его пребывания в виде монолитного постамента. Не было ни прохлаждающегося в вальяжной позе Великого Вождя Революции, ни его чудом выживших соратников, ни пришедших следом и сделавшихся сильнее учителя. Нейтральный покойник Маркс, как и его диалектико‑материалистический компаньон Энгельс, в свою очередь, не заполняли внушительными фигурами идеологической пустоты. Впрочем, изображение пресловутого деятеля Канцурова Яромир тоже нигде не обнаружил, а хотелось бы посмотреть, кто таков. Зато кое‑что на площади имелось, и нельзя сказать, чтобы это кое‑что не поражало взгляд.

Во главе всего площадного архитектурного ансамбля возвышалось двухэтажное строение строгих классических очертаний, с дорическим ордером, с фронтоном, украшенным скульптурами на мифологический сюжет: Яромир заметил и фризы с вычурными барельефами, тут же парочка симметричных, неуклюже вытесанных львов устроилась по обе стороны парадного входа. Штукатурка цвета морской волны радовала глаз. Вот только… Здание это, согласно традициям стиля в целом, предполагало для равновесия два крыла, левое и правое, однако ничего подобного так и не было выстроено и, кажется, даже не запланировано изначально. Отчего особняк приобретал явный оттенок гротескной недоделанности, отягощенной глумливым вызовом окружающему пространству. И все же главная нелепость заключалась отнюдь не в нем. Прямо на стройных колоннах гордого фасада висели подряд несколько уведомительных громоздких транспарантов, державшихся бог весть на чем. Не гвоздями же их приколачивали, в самом деле? Общим числом их было три. Первый и наиболее крупный из них гласил: «Муниципалитет. Городской и прилежащих территорий». Второй, поменьше, сообщал: «Выборная палата. Верхнее и нижнее отделения». Третий, самый скромный размером, однако, что называется «вырви глаз» из‑за ядрено‑помидорного цвета, уведомлял: «Кирпичный завод. Управление по кадрам».

Перед многофункционально‑общественным творением неизвестного зодчего, немного наискосок, где в старину, видимо, предполагался каретный подъезд, нагло красовалась самая настоящая деревенская завалинка, и сразу за ней – плетень, с горшками, лаптями и ослепительно белыми онучами, развешанными колоритно по дрекольям.

На завалинке сидел всамделишний мужик, в подпоясанном синим кушаком армяке или тулупе, Яромир не имел точного понятия, подобное одеяние вспомнилось ему по гравюрным иллюстрациям к описанию старомосковского быта за авторством профессора Забелина. Голову мужика украшал развязанный мерлушковый треух, живо вызвавший в воображении комичные ассоциации с мультипликационным героем фильма «Падал прошлогодний снег». Хотя здешний мужик выглядел посолиднее… Впрочем, и не вполне мужик. Борода, конечно, была. Только вовсе не старообрядчески окладистая и вольно пышная, а совсем наоборот. Аккуратная такая бороденка, разве в дорогих салонах мастера изобретают пижонам, фасонная, или, как говаривали в дореволюционные времена, – «стрикулистская». На сочном, выдающемся носу псевдомужика красовалось натуральнейшее пенсне, возможно, что и в золотой оправе, костюмеры «Мосфильма» бы позавидовали. Мужик щелкал лениво семечки, собирая лушпеюшки в изящную, чистую ладошку, иногда вздыхал и щурился на облака, не изыдет ли дождь и не покажется ли красно солнышко?

Яромир решил воспользоваться удобным случаем, подошел. Вокруг все равно не наблюдалось ни единой другой человеческой души, а куда лучше было сперва расспросить праздного аборигена, прежде чем вступать в недра подозрительно тревожного и, на первый взгляд, мало дружелюбного особняка.

– Здравствуйте. Извините, что вторгаюсь в вашу приватность… – начал было вступление Яромир, но сразу же его не вполне воспитанно перебили:

– Чего‑сь? Ты по‑русски выражайся, мил человек. Надо ж, вату какую‑то удумал. Я, любезный, слышу покамест хорошо. Тьфу, тьфу! – Мужик в пенсне размашисто перекрестился, перестал лузгать семечки, уставился обиженным взором на собственные сверкавшие ослепительно, наверное хромовые, сапоги.