Мои друзья головорезы

Андрей Дышев

1

Анна должна была ждать меня под МКАД на Симферопольском шоссе. В телеграмме я все указал точно: место, дату, время. Я не опаздывал, и все же летел по своему обыкновению со скоростью сто восемьдесят километров в час. Но уже за километр до развязки пришлось резко тормозить: поток машин сливался в один ряд. Дорогу с обеих сторон сужали ограничители, раскрашенные ядовито-оранжевыми полосами.

Я нервничал. Мое нетерпение трудно было передать словами. Меня ждали сумасшедшие деньги!

Машины все сильнее уплотняли дорогу. Вскоре я остановился за потрепанной "шестеркой". В морозном воздухе клубились облака выхлопов. Пылающими углями горели красные огни габаритов. Водитель "газели" с брезентовым фургоном, следующей за мной, оказался еще более нетерпеливым, чем я. Машина выкатилась с полосы и попыталась обойти меня справа. Я хладнокровно смотрел в боковое зеркало, как ее борта проплывают в несколько сантиметрах от крыла моего "опеля". Наконец, "газель" встала, зажатая машинами уже со всех сторон. Ее фургон закрывал от меня все, что находилось справа, и я стал беспокоиться – как бы не пропустить Анну.

Бестолковость московской пробки, где ни один водитель не считается с интересами другого, вскоре вывела меня из себя, и я, выехав на полосу встречного движения, погнал вперед.

Анну я так и не нашел. Может быть, она опаздывала. Или же, увидев такое скопление машин, не стала надеяться на удачу и вернулась домой. Как бы то ни было, я пролетел место нашей встречи с легким сердцем. Сначала в банк, решил я. А потом я позвоню ей из ближайшего автомата.

Перед тем событием, которое меня ожидало, заурядная встреча с подругой теряла смысл, и я очень скоро о ней забыл. Невозможно передать словами охватившее меня чувство, когда я подъезжал к "Элекс-банку", где в сейфе, арендованном Владом на мое имя, меня ждал кейс, набитый золотыми босднебоспорскими монетами пятнадцатого века. Каждая такая монета у "черных" антикваров идет по триста баксов!

Встроенный в дверь глазок телекамеры циклопом уставился на меня.

– Вы к кому? – раздался мужской голос из динамика.

– На мое имя арендован сейф, – ответил я.

– Ваша фамилия?

– Кирилл Вацура.

– Покажите пропуск.

Я достал из кармана и поднес к глазку пластиковую карточку. Несколько секунд циклоп смотрел на нее.

– Вы лично арендовали?

– Нет. Мне предоставлено право открытия сейфа.

– Кто арендатор?

– Уваров. Влад Уваров.

– Секундочку!

Я притаптывал от холода на мраморной лестнице парадного входа "Элекс-банка", искоса поглядывая на глазок. Разговаривать с тем, кого не видишь, и от которого ты в данный момент зависишь – унижение. Мне хотелось вынуть изо рта жвачку и налепить ее на матовый, отливающий перламутром глазок, но служба безопасности банка вряд ли бы меня правильно поняла.

Влад Уваров – великий выдумщик и перестраховщик. Вся его жизнь, насколько я мог о ней судить, была посвящена тому, чтобы наполнить ее трудностями и препятствиями. Ну зачем ему понадобилось арендовать сейф, подписывать договора и обязательства, платить дурные деньги, чтобы таким крученым способом передать мне мою долю? Не проще ли было избрать простой и проверенный широкими массами способ: встретиться где-нибудь в метро, скажем, на станции "Пушкинская", вручить мне кейс, потрепаться пару минут, вспомнить о наших злоключениях в закарпатском заповеднике, где мы откопали полуистлевший сундучок, некогда принадлежавший средневековому консулу Христофоро ли Негро, а затем мило расстаться?

Лязгнул тяжелый электронный замок. Молодой мужчина в белой рубашке и галстуке смерил меня взглядом, в котором легко угадывалось разочарование. Он привык, что клиенты престижного банка, пользующиеся именными сейфами, выглядят куда более ухоженно, чем я. Побриться, конечно, я мог – достаточно было подключить электробритву к адаптеру и шлифовать свои щеки даже не останавливая машины где-нибудь между Серпуховом и Москвой. Впрочем, все это мелочи жизни. Жаль, что служащим банка не принято давать чаевые, а то можно было бы припечатать к его ладони трехграммовую монету девятисотой пробы с изображением всадника с копьем, легко убедив его в том, что легкая небритость и пуховая куртка "аляска" – всего лишь причуды очень богатого человека.

Секьюрити еще раз взглянул на мою пластиковую карточку, вернул ее мне и бесстрастным голосом сказал:

– Следуйте за мной.

Из фойе, на сером ковровом покрытии которого я оставил следы грязного снега, мы спустились по лестнице в подвал, гудящий от неоновых ламп и остановились перед тяжелой металлической дверью, очень похожей на те, которые используют в бомбоубежищах. Молодой человек вставил карточку в щель на пульте. Компьютер бесшумно считал код. На пульте вспыхнула зеленая лампа. Взявшись обеими руками за колесо, секьюрити не без труда отворил дверь. В маленькой, ярко освещенной комнате, нас встретили двое вооруженных мордоворота. Они преградили мне путь своими неповоротливыми от бронежилетов торсами, молча и довольно бесцеремонно прогладили меня с ног до головы металлоулавливателями, и после этого чистилища меня, честного, законопослушного и добропорядочного, впустили в следующую комнату.

Ослепительно улыбаясь, ко мне подошла тонкая и бледная от долгого пребывания под землей девушка в черном костюме.

– Добрый день, господин Вацура! – сказала она. – Будьте добры вашу карточку! Присаживайтесь! – Она показала на кресло у овального стола, села напротив меня, нацепила на нос очки и опустила голову.

На столе лежали листы договора. Я узнал почерк Влада – такими корявыми, оторванными друг от друга буквами наверняка никто кроме него больше не пишет.

– Нам надо решить с вами один вопрос, – сказала девушка. – Дело в том, что срок аренды истекает, и если вы хотите снова что-либо доложить и оставить сейф за собой, то мы должны продлить договор.

– Нет, ничего продлевать не будем. Я заберу то, что там есть, и мы распрощаемся. Сейф мне больше не нужен, – ответил я. От легкого приятного возбуждения меня тянуло на общение, на ненужные вопросы, которые совсем не обязательно было задавать, и я спросил: – А почему вы так странно сказали: "снова что-либо доложить"? Я ничего туда не докладывал. Я здесь вообще первый раз.

Девушка смутилась, словно допустила оплошность, близко поднесла документы к глазам и уставилась в нижний угол листа.

– Ну да, правильно. Это не вы, а господин Уваров, который арендовал сейф. Он открывал его повторно, спустя месяц после того, как получил ключи, – произнесла она осторожно, как работает сапер, который боится ошибиться хотя бы раз. – Вот его роспись.

– Я об этом ничего не знал, – удивился я и пошутил так, как в этом заведении не следовало бы шутить: – Надеюсь, сейф не пуст?

– Этого мы не знаем, – почему-то волнуясь и краснея, словно я подозревал ее в хищении, ответила девушка. – Сотрудники банка не знакомятся с содержимым сейфов.

– Ну да, – кивнул я. – Это очень разумно.

– Тогда, – растягивая гласные, ответила девушка, – распишитесь вот здесь… и здесь. И поставьте время и дату открытия.

Я подписал бумаги, мельком взглянув на корявую роспись Влада, стоящую графой выше, и на дату последнего открытия сейфа – 24 ноября. Служительница бункера убрала документы в стол, поднялась и сверкнула зубами.

– Пройдемте.

Я ожидал, что меня еще долго будут водить по катакомбам, напичканным чуткой электроникой и вооруженными мордоворотами, но девушка подошла к узкой бронированной двери, встала перед ней, в поле зрения видеокамер, и замок тотчас щелкнул. Девушка не вошла внутрь, но жестом пригласила меня.

– Сейф номер "восемнадцать-сорок шесть", – сказала она кивая на блок черных металлических ячеек, возвышающихся от пола до потолка и чем-то напоминающих почтовые абонементные ящики.

Я подошел к своему сейфу, вставил в гнездо ключ и набрал, как на телефонной клавиатуре, личный код, который со свойственным ему черным юмором придумал Влад: "666". Девушка в это время стояла в дверях, повернувшись ко мне вполоборота.

Крышка сейфа бесшумно открылась. Я выдвинул ящик. В глубокой нише стоял кожаный кейс.

Он оказался тяжелее, чем я предполагал, и где-нибудь в другом месте я, дабы не оттягивать руки, обязательно взгромоздил бы его на плечо. Впрочем, нести эту тяжесть было приятно. И, полагаю, намного приятнее, чем Владу. Он нес чужое, а я – свое.

– Всего доброго, – поклонилась мне девушка, не удержавшись от того, чтобы не скользнуть взглядом по кейсу.

Мне очень хотелось сделать ей что-нибудь приятное. Я чувствовал себя сильным и добрым.

– Может быть, мы сегодня поужинаем вместе, а потом мы вместе встретим рассвет? – спросил я вполголоса, но дитя подземелья, не скрывая глубочайшего сожаления, дала мгновенный отлуп:

– Это невозможно.

Чушь, подумал я, пожав плечами. С таким чемоданом нет ничего невозможного. Что ж, пусть тебе будет хуже.

Я уже думал о другом: о "черных" антикварах, скупщиках золота и огромных деньгах, часть из которых пойдет на ремонт моей гостиницы в Судаке, на строительство элитарного кафе на набережной и пункта проката водных мотоциклов, и потому обратный путь на свет Божий показался мне куда более коротким.

На выходе меня остановил все тот же представитель службы безопасности.

– Не желаете ли нанять охрану?

Черт бы его подрал! Своим вопросом он вытолкнул меня из мира сладких грез и далеко идущих прожектов в насыщенную смогом атмосферу российской столицы с ее грустной криминальной статистикой.

Я раздумывал. Если охрана не доставит мне слишком больших хлопот, то вовсе не лишним будет нанять двух мордоворотов с "калашниковыми", чтобы они проводили меня до гостиницы. Оттуда я позвоню Анне и Владу. Можно будет собраться, отметить мой приезд…

Я кивнул. Секьюрити оживился, почувствовав клиента на крючке и торопливо объяснил детали:

– Тогда вам надо будет пройти со мной и подписать договор. Стоимость услуги включает в себя страховочные десять процентов от суммы оценки ваших ценностей, плюс двести долларов за бронеавтомобиль.

Такие наглые цифры не сразу сосчитаешь. Несколько мгновений я тупо смотрел в лицо молодого человека, после чего, кажется, мои глаза стали вылезать из орбит.

– Десять процентов? – переспросил я.

– Ну да, – подтвердил секьюрити, опасаясь, что я его неверно пойму. – Десять процентов от той суммы, которую вы сами назовете. Если вы оцените свой багаж, к примеру, в десять тысяч долларов, то должны будете заплатить нам всего тысячу.

– А если меня по дороге все же ограбят?

– Это маловероятно! – неубедительно усмехнулся охранник. – Но даже если это предположить, то по договору мы выплатим вам страховку в десять тысяч долларов.

Знал бы ты, сколько в этом кейсе, подумал я и, якобы сожалея, вздохнул.

– Нет, благодарю. Эти бумаги, – я с трудом приподнял кейс, – большой ценности не имеют.

– Как хотите, – пожал плечами секьюрити, и его прощальная улыбка показалась мне гадкой, скрывающей затаенное желание, чтобы меня тюкнули где-нибудь за углом.

Жадность фраера сгубила, к чему-то подумал я и вышел на мороз.

Мой "опель-сенатор", за то время, пока я ходил по лабиринтам бункера, присыпало снегом, и теперь он чем-то напоминал седого негра. Я провел щеткой для мойки окон по ветровому стеклу, словно снял пену с щеки бритвенным станком. Продрогший на холоде пес застыл у моих ног, со слабой надеждой ожидая подачку. Прогреваясь, двигатель тихо урчал на малых оборотах, и черная выхлопная труба брызгала конденсатом, оставляя на снегу веер черных точек. Я счищал снег и не мог избавиться от сладкого ощущения небывалой свободы, какую может дать только большие деньги.

Кейс, лежащий на заднем сидении, отливал аспидной чернотой и манил к себе позолоченными цифровыми замками. Про шифры Влад мне ничего не говорил. Наверное, забыл про такую мелочь. Я уже знал, что замки закрыты – мое терпение и любопытство иссякли, как только я зашел на территорию автостоянки, огороженной со всех сторон высокой оградой из сетки-рабицы. Пальцы судорожно подергали застопоренные кнопки, и я издал мучительный стон. Можно было, конечно, немедленно взломать замки отверткой или выбить несколькими ударами молотка – стоимость кейса была ничтожной в сравнении с ценностью его содержимого. Но я взял свою природную нетерпеливость в кулак и решил не уподобляться Кисе Воробьянинову с топором в руках. От силы через час я буду в каком-нибудь уютном гостиничном номере, где ни голодные псы, ни охранники, никто не увидит, каким жарким отблеском сияет нумизматическое золото.

Охранника на выезде с автостоянки не было. Еще пятнадцать минут назад он курил в проеме ворот, утрамбовывая валенками рыхлый снег. Теперь же ворота были заперты на замок, а двери будки распахнуты настежь.

Мне это не понравилось, хотя ничего подозрительного в том, что человек на минуту отлучился со своего поста, думая, что мой "опель" прогревается на морозе, как "запорожец" или "копейка" минут пятнадцать-двадцать. Был пятый час вечера, столичный деловой район кишел людом, и мне никто не угрожал. Потому я лишь требовательно посигналил, досадуя на то, что свидание с золотом консула оттягивается еще на несколько минут.

Охранник не вышел, и я рванул рычаг стояночного тормоза, сделал музыку погромче и, скрестив руки на груди, стал ждать. Но меня надолго не хватило. Минуты через три я снова надавил кнопку сигнала. Несколько ворон взмыли в воздух, и на капот машины упали комки снега. Я опустил боковое стекло и крикнул:

– Эй, отец! Открывай ворота, колеса к земле примерзают!

Никакой реакции.

Дверь будки качнулась на ржавых петлях и под напором ветра захлопнулась. Я посмотрел по сторонам. Едва заметно стемнело, и большие сугробы, обступившие стоянку неприступным бастионом, отливали стылой синевой. Я не привык к московскому декабрю, когда в четыре часа уже опускаются сумерки, и в фигурах прохожих начинает угадываться сутулость, а в движениях – торопливость, и загораются автомобильные фары, свет которых выхватывает косяки метели, и в домах теплым семейным светом вспыхивают окна, и за цветными шторами движутся тени, и вдруг почувствовал себя страшно неуютно. Рассыпая во все стороны ругательства, я заглушил мотор, вышел из машины, нервно хлопнул дверью. Я уже сделал несколько шагов к ступеням будки, как благоразумие и осторожность взяли верх.

Я вернулся к машине и взял кейс. Такие вещи не оставляют даже на минуту. Их лучше все время носить с собой. А еще лучше сожрать.

На последней ступени я поскользнулся и едва не рухнул в снег со своим бесценным кейсом. Злость уже переливалась через край.

– Сторож!! – крикнул я, распахивая дверь, звенящую стеклом. – Где ты есть, черт тебя подери! Открывай ворота, или я сейчас их взорву к едрене фене!

Охранник не отозвался на мой эмоциональный взрыв. Оглядываясь по сторонам, я дошел до конца проходной, выглянул через торцевую дверь наружу. Толпы прохожих, пар над головами, слепящий свет фар. У ларьков, на витринах которых, как елочные гирлянды, светились разноцветные бутылки, подпрыгивали и толкались подростки. И никого, кто хотя бы отдаленно напоминал охранника!

Я сплюнул и подумал, что можно, в конце-концов, поставить машину на прежнее место и добраться до ближайшей гостиницы на метро. А завтра утром прийти сюда и устроить охраннику разнос. Это, как потом выяснилось, была самая мудрая мысль, которая озарила меня за последние два часа.

Не знаю, почему я именно так не сделал. Моя душа для меня не то, что потемки, а мрак могильный. Развернувшись, я пнул ногой турникет проходной и завалился в дежурку.

Ослепленный светом автомобильных фар, я не сразу увидел, что охранник лежит на диване лицом вниз, свесив левую руку и неестественно раскинув ноги. Пьян, подлец! – мелькнула мысль, хотя, скорее, это была последняя попытка успокоить себя и не предположить чего-нибудь более страшного.

Я склонился над затылком охранника, взял его за плечо и несильно тряхнул.

В то же мгновение я почувствовал, как мне в затылок уперся холодный металл, в предназначении которого можно было не сомневаться, и над самым ухом я услышал шепот:

– Тихо! Сейчас будем меняться. Ты мне – кейс, а я тебе – ключи от ворот.

2

Человечество еще не придумало такого ругательства, которым я хотел бы себя назвать. Я застыл в полусогнутом состоянии, все еще крепко сжимая ручку кейса. Ощущение праздника, еще только что царившее в моей душе, сменилось гнетущей тяжестью беды. Я не предвидел такого поворота событий; все произошло слишком стремительно, и вся гигантская масса моего будущего с легкостью перевернулась и рухнула в тартарары. Мне надо было всего несколько мгновений вакуума, неподвижности, чтобы прийти в себя и принять действительность. Но незнакомец, стоя позади меня, стремительно запутывал меня в сети.

– Держи! – шепнул он мне, и я почувствовал, как в свободную руку ткнулся какой-то предмет. Все мое внимание и силы были сосредоточены на правой руке, которой я сжимал ручку кейса, и наверное потому я без сопротивления, почти машинально, сжал в ладони что-то тяжелое, выпачканное в чем-то липком и скользком. Скосив глаза, я увидел, что держу арматурный прут, который весь, от начала и до конца, вымазан в густой вишневой крови. Рука незнакомца тем временем змеей скользнула в мой нагрудный карман и вытянула портмоне со всеми документами.

– Машину хотел угнать, – тотчас дал мне понять незнакомец, в каком дерьме я уже увяз. – И сторожа грохнул. Убийца! Давай чемодан и уноси ноги, пока не нагрянули менты.

Я успел оценить коварство и ловкость незнакомца, который всего за минуту перевел меня из разряда пострадавшего в преступники. Разум уже был не в состоянии осмыслить степень моего бедственного положения, и на его место пришел отчаянный, безумный и недалекий инстинкт самосохранения.

Я присел с такой скоростью, словно мне косой срезали обе ноги, и когда ствол оружия скользнул по затылку и ушел вверх, с разворота, как шашкой, рубанул арматурным прутом позади себя. Кажется, незнакомец успел подставить руку и защитить голову. Я увидел лишь, как от удара он запутался в своих длинных одеждах, забился, как подранок, размахивая руками и полами пальто. Я получил в свое распоряжение то мгновение, о котором мечтал. Ударом ноги открыв дверь и отбросив прут, я вывалился в проходную и кинулся на выход.

Здесь, на вполне оживленной улице, незнакомец в пальто не смог бы преследовать меня столь откровенно, и я, перейдя на шаг, стараясь всем своим видом не привлекать внимания, быстро пошел вперед, расталкивая прохожих и хватая с сугробов снег рукой, выпачканной в крови сторожа.

Слева от меня тронулась и, не набирая скорость, покатилась за мной легковая машина. Я заметил ее краем глаза и, не тратя времени на выяснение, желают ли мне зла сидящие в ней пассажиры, свернул в первую попавшуюся подворотню, и уже там кинулся со всех ног по темным и грязным проулкам. С треском прорвавшись через холодные и острые, как колючая проволока, кусты, я выбежал на набережную и, рискуя угодить под колеса автомашин, перебежал на противоположную сторону. Только здесь я позволил себе оглянуться по сторонам и переложить кейс в другую руку.

Я понимал, что если свобода дается слишком легко, то это еще не свобода, и что на меня напали люди, наверняка хорошо осведомленные о содержимом кейса. Значит, эти люди пойдут на все.

В черной маслянистой Москва-реке, покрытой белыми пятнами льда, отражались огни домов, стоящих на другом берегу. Если бы лед закрывал все полыньи и был бы достаточно крепок, я бы обязательно спрыгнул на него, чтобы запутать следы и уйти как можно дальше от своих преследователей. Если бы я нашел открытый канализационный люк, то спрятался бы в нем. Я готов был влезть в любую щель, в любую нору, чтобы сохранить свою жизнь, подогреваемую энергией золота. Но я сам загнал себя на узкий тротуар, огражденный с одной стороны ледяной водой, и с другой – зловонным потоком автомашин, и был вынужден идти невесть куда.

Я уже владел собой, уже ясно осознавал случившееся. Даже если мне удасться унести ноги и затеряться в паутине московских улиц, все равно путь в гостиницу мне заказан – мерзавец в пальто вытащил из моего кармана паспорт, документы на машину, права и все деньги, которые у меня с собой были. Я мог рассчитывать только на то, что смогу дозвониться Анне, если, конечно, в этот субботний вечер она будет дома.

А что потом? Потом мне надо будет распутывать тот клубок, который в считанные минуты наплел мой недоброжелатель. На стоянке, у выездных ворот, остался мой автомобиль. В будке – убитый охранник, рядом с ним валяется арматурный прут с отпечатками моих пальцев. Это серьезно. Понадобится уйма времени и нервов, чтобы доказать милиции свою непричастность к убийству. А потом добывать новый паспорт, права, регистрационное свидетельство на автомобиль. Все это, конечно, ничтожная плата за сокровища, которые я нес в кейсе, и все же…

В минуты опасности ноги подчас бывают важнее головы – она отвлекает. Я снова пришел к такому выводу с опозданием. Грязный, неопределенного цвета и марки автомобиль, идущий в общем потоке мне навстречу, круто взял влево, прижался к бордюру и ослепил меня светом фар. Я дал задний ход, отчетливо услышав сквозь рев моторов, как захлопнулись двери. Я бегаю хорошо, и чтобы догнать меня в первую же секунду, моего преследователя должны были попросту выстрелить из пушки. Тем не менее кто-то, шумно хрипящий, как сторожевой пес, подсек мне ногу, и я хватаясь за воздух, полетел на асфальт. Хорошо, что при падении я ткнулся лицом в упругий бок кейса, иначе расквасил бы себе нос о лед.

То, что этот поединок я проиграл, мне стало ясно очень скоро. Едва я попытался подняться на ноги, как слева мне в голову врезался тяжелый ботинок. Удар был очень чувствительным, но я все же не выпустил кейс и даже попытался прикрыться им от очередного удара, но очередной последовал с другой стороны. Меня, лежащего на обледеневшем асфальте, били трое или четверо мужчин.

Это наказание за мою несговорчивость продолжалось, к счастью, недолго. Холодная, изрезанная глубоким протектором подошва зимнего сапога придавила мою руку, все еще сжимающую ручку кейса. Я заорал от боли; казалось, что мне на руку наехал КамаАЗ. Если бы я не разжал пальцы, то сапог превратил бы мою кисть в отбивную. Сплевывая кровь, бормоча какие-то смешные угрозы, я с трудом поднялся на четвереньки и посмотрел вслед незнакомцам. На фоне горящих фар я видел лишь их силуэты и черный квадрат кейса, похожий на знаменитую картину Малевича. Я чувствовал себя втоптанным в грязь в самом прямом смысле и, не пытаясь встать на ноги, привалился спиной к металлической ограде.

Снова хлопнули дверцы. Машина, с визгом сорвавшись с места, проехала несколько десятков метров и свернула в темную подворотню. Жадность фраера сгубила, повторял я в уме, уже не испытывая ни горечи, ни боли, а лишь какое-то странное опустошение и даже облегчение.

То, что произошло потом, вывело меня из коматозного состояния в одно мгновение. Едва красные габаритные огни автомобиля скрылись за подворотней, как асфальт, на котором я сидел, содрогнулся от мощного взрыва, и я увидел, как из черного проема, где исчезла машина, вырвалось ослепительное пламя и брызгами полетели искореженные детали машины. Еще не понимая, что произошло, и обуреваемый лишь желанием увидеть финальную сцену, я вскочил на ноги и кинулся в подворотню.

Машина, а точнее, ее покореженный каркас, чадил и сыпал искрами. Крыша кабины, развороченная мощным взрывом, напоминала жерло вулкана. Двери были сорваны с петель и, изуродованные до неузнаваемости, валялись на асфальте. Крошки стекла хрустели под моими ногами, как прибрежная галька. Вылившийся бензин горел поверх льда, словно жертвенный огонь. Изувеченные, истерзанные тела моих обидчиков свисали с порогов машины, словно сваленная в кучу одежда.

Это что ж случилось, бормотал я, медленно подходя к останкам. Это кто ж их так…

Я наступил ногой на маленький черный предмет, посмотрел на него и сразу узнал в нем ручку от своего злополучного кейса. И тут до меня дошло, что мое золото не досталось никому и взлетело на воздух. Осознание этого было настолько страшным, настолько чудовищным, что меня вмиг прошиб холодный пот. Лучше бы они благополучно продали его антикварам, подумал я. Столько золота пропало даром!

Я стал шарить глазами под ногами, в надежде найти хотя бы одну монету, но не видел ничего, кроме осколков стекла и покореженных кусочков кузова. Куда ж они подевались? – думал я, опускаясь на колени и заглядывая под днище машины. Испарились, что ли?

Мужчина в длинном пальто лежал рядом с залитым кровью лицом. Доигрался, свинья, подумал я с удовлетворением и остро, до безумства, захотел продолжения драки.