В сельву виза не нужна

Андрей Дышев

1

Слякотным и промозглым декабрьским утром я вылетал из Шереметьево на аэробусе Ил-восемьдесят шесть в далекий Ла-Пас, имея с собой сто долларов, маленький рюкзак, одноместную палатку, примус, сухпаек на неделю, да складной нож, по своим размерам больше напоминающий мачете. Таких же, как и я пассажиров, летящих в Боливию по путевке на рождество, разместили в салоне второго класса, отличающегося от первоклассного лишь тем, что вместо мартини нам разносили только водку и пепси-колу. Группа активно знакомилась, сплачивалась все крепче и крепче с каждой минутой, по рядам передавали бутылки и пластиковые стаканчики. Гидесса – дама в летах с неестественным для этого времени года загаром, пыталась привлечь внимание рассказом о географических и этнографических особенностях современной Приамазонии, но ее, кроме меня, никто не слушал.

Я сильно отличался от остальных пассажиров внешним видом. На мне не было ни малинового пиджака, ни драпового пальто до пят, ни норковой шапки. Я был одет, мягко говоря, своеобразно: в выцветший горный комбез цвета хаки и кроссовки на толстой подошве. Впрочем, богатая публика, позволившая себе отметить Рождество на противоположной стороне Земли, воспринимала мой внешний вид как обыкновенное чудачество, которое было позволительно всем и в любом проявлении.

К несчастью, мне выпало сидеть в среднем ряду, где процесс взаимного знакомства и братания проходил наиболее активно. Не успели мы набрать высоту, как ко мне на колени села изрядно выпившая девица в норковом манто (в тропики собралась!) и, размахивая над моей головой ополовиненной бутылкой шампанского, предложила выпить с ней на брудершафт. Мы особенно не выделялись, потому как подобным делом было занято полсалона.

– Я хочу быть с тобой, – сказала она мне, стряхивая пепел с тонкой сигареты мне на плечо. – Гоша мне надоел. От жмот. А как тебя зовут? Кирилл? А я Аня. Можно Анюта. Гоша меня называет Аннушкой. Я разлила масло на его пути. Это он так говорит. И теперь, если у него что-то не ладится, то виновата я… Только давай не теряться, ага? Ты с бабой или один? Сам по себе? Как кот? А усики бы тебе пошли. Маленькие такие усишки…

Я пообещал Аннушке отпустить усы, но она не отстала, попросила вечно улыбающегося тучного мужчину, который сидел рядом со мной и уже несколько часов подряд пытался познакомиться, немного подвинуться, заняла его место (хорошо, что свободных было полно, и мой сосед пересел на другой ряд) и, щедро налив шампанского в стаканчик, так что пена с шипением поползла по ее руке, заставила меня выпить за наше случайное знакомство.

Это было милое юное создание с бледным лицом и ярко-алыми губами; ее светлые волосы были зачесаны назад и скреплены сзади черной бархатной заколкой, на ушах покачивались тяжелые золотые серьги; белая кофточка с глубоким вырезом спереди, надетая поверх бархатного платья цвета изумруда, оголяла ее округлые плечи и шею, оплетенную ожерельем под жемчуг и золотую цепочку с православным крестиком. Она была мне приятна в сравнении со своим туповатым дружком Гошей, который вскоре подвалил к нам, обнимая рыжую женщину с совершенно безумными глазами и, покачиваясь, долго стоял над нами, пытаясь что-то сказать. Аннушка, игнорируя его, стала меня обнимать, что-то шептать на ухо, и я уже приготовился к воспитательным мероприятиям, на тот случай, если Гоша попытается грубить. Но Гоша лишь с трудом выговорил: "Я тебя больше знать не знаю", а рыжая хлопнула его по груди, сказала: "Правильно!" и утащила в район туалетов.

Полет, в соответствии с пожеланиями экипажа корабля, был приятным. Почти двое суток, оставляя под крыльями Ирландию, Канаду, Кубу, Венесуэллу, Колумбию и Аргентину, летели мы до Ла-Паса. Я надеялся, что Аннушка быстро отвяжется, но она не покидала кресло рядом со мной, много спала, положив голову мне на плечо, а проснувшись, начинала рассказывать о своих подругах. Мой бывший сосед, занявший место впереди, продолжал клеиться, прислушивался к нашему разговору, к месту и не к месту вставлял фразы и не переставал слащаво улыбаться. Мне очень хотелось послать его подальше, но навязчивая мысль о слежке, о моих заклятых врагах Картавом и Валери вынуждала больше помалкивать и слушать нежный голосок Аннушки. Но истории о подругах были банальны и скучны.

Когда праздный народ в самолете выпил все, что мог, перезнакомился всеми доступными способами, когда всем уже порядком надоел комфортабельный аэробус и услужливые стюардессы, как, собственно говоря, и сам туризм, мы приземлились в аэропорту Ла-Паса.

Из открывшейся дверцы в салон хлынул поток горячего воздуха, словно из доменной печи. Норковые шубы и манто как по команде съехали с дамских плеч, а мужчины стали снимать с себя пиджаки и галстуки. Я не принимал участия в массовом раздевании, потому как был одет вполне по местному сезону. Гидесса, суетясь у выхода, скороговоркой напоминала о вещах, которые не следует забывать, о дисциплине и порядке. Аннушка, которой самолет и Гоша осточертели до предела, взяла меня за рукав и потащила к выходу.

Мы ступили с ней на трап в числе пассажиров из салона первого класса. Аннушка сразу нацепила на нос огромные солнцезащитные очки, отдала мне свое манто, чтобы я нес его и, расталкивая бизнесменов, полетела по трапу вниз.

Я едва поспевал за ней, не понимая, к чему такая спешка на сорокаградусной жаре. Аннушка объяснила, не вдаваясь в подробности:

– Быстрее получим вещи – успеем выпить по стаканчику чего-нибудь прохладительного.

Я думал о том, как отвязаться от Аннушки и назойливой гидессы, как в вестибюле между нами неожиданно вырос мой прилипчивый сосед.

– Я еле угнался за вами, – признался он, вытирая красное и влажное лицо. – Холодненькой кока-колы не желаете?

– Не желаем, – ответила Анна. – И вообще, мы хотим остаться вдвоем.

– Господь с вами! – рассмеялся толстяк. – Пойдемте получать вещи, а то потом будет толкучка.

И он исчез в толпе.

Наш багаж только начали выгружать на крутящийся парапет, как я сразу увидел свой рюкзак.

– Ты меня подождешь? – спросила Аннушка.

Я ответил нечто нечленораздельное.

– Слушай, ты прикольный мужик! Рюкзак-то тебе зачем?

– В поход пойду.

– Правда? В джунгли? Слушай, я всю жизнь мечтала пойти в поход по джунглям. Ты меня с собой возьмешь?

– Я бы с радостью, но ты одета не для джунглей. Встретимся перед обратным вылетом.

Она что-то кричала мне в спину, но я уже быстро проталкивался через пестрый люд. Анна пыталась догнать меня, но посреди зала поломала каблук, которым тотчас запустила в меня. Она метнула его метко, каблук треснул меня по затылку, но я все равно не остановился.

Солнце заливало площадь, окруженную пальмами, похожую на остров, по которому медленным потоком двигались автомобили, тесно прижимаясь друг к другу, а рядом, по тротуару, не в меньшей тесноте, колыхалась и рябила всеми цветами радуги толпа людей – темноволосых, бронзоволицых. Автомобили нещадно сигналили, горячий воздух с запахом гниющих на жаре фруктов перемешался с тяжелым угаром выхлопов. Уже через минуту я вспотел так, что ткань комбеза прилипла к спине под рюкзаком, а под мышками проступили темные пятна. Я встал рядом с мусорной урной, опустил рюкзак на асфальт и принялся стаскивать куртку. Меня тотчас толкнули чемоданами, затем на ногу наехал какой-то босоногий рикша. Хорошо, что груз, который он вез, не был слишком большим, иначе моя ступня превратилась бы в ласту. Я понял, что через минуту-другую меня либо затопчут, либо завалят мусором и, снова закинув рюкзак за плечи, быстро пошел через площадь.

Под пальмой, на ровно постриженной травке, я, наконец, стащил с себя огрубевшую от пота куртку, оставшись в одной темной майке. Жить сразу стало намного легче.

Мои познания в испанском были весьма скромны, точнее, их вообще не было. Разговорник, которым снабдили меня в туристической фирме, лежал в кармане брюк. Я шел наугад – просто ради того, чтобы хоть что-нибудь делать, как-то двигаться к своей далекой цели, и на ходу листал разговорник. "Знакомства". "В гостинице". "В баре"… Я задел плечом очень крупного мужчину, потного в такой же степени, как и я, и мы гладко скользнули друг о друга. Я подумал, что он тотчас обернется и, как минимум, обложет меня местным матом, но ничего подобного не произошло. Я снова опустил глаза в книжицу, которая должна была помочь мне преодолеть языковой барьер. Вот нужный раздел – "В дороге". "Вы не скажете, в котором часу отправляется поезд в Мадрид?" Вот уж подходящая фраза! Если я сейчас обращусь к кому-нибудь с этим вопросом, то меня моментально отвезут в психушку. "Вы не скажете, как добраться до…" Вот это ближе, хотя тоже сильно отдает маразмом. Не скажете ли вы, уважаемая сеньорита, как добраться до Лимы, столицы Перу?.. Почему так жарко?

Я нашел скамейку, и хотя на ней уже начала плавиться от жары краска, она была свободной. Полчаса я изучал прилагавшуюся к путевке карту Боливии и граничащих с ней стран. Этим надо было заниматься в самолете, подумал я, накрывая голову носовым платком, во всяком случае, в салоне было прохладно, к тому же разносили напитки.

Путеводитель, где были указаны лишь банки, полицейские участки, Российское консульство да агентство Аэрофлота, мало чем помог мне. Я прочитал его от корки до корки, после чего отправил в урну – лишний вес мне ни к чему. Ближайшая задача все еще оставалась нерешенной. Я был слишком самоуверен в себе, когда задумал это путешествие.

Я взялся за лямку рюкзака, как за спасательный круг, однако неожиданно за спиной раздался знакомый голос:

– Какой же ты поганый тип, Кирюша! Бросил девушку в чужом городе.

Я обернулся. Припадая на босую ногу, с бутылкой в одной руке и туфлей без каблука в другой, ко мне приближалась Анна.

– Послушай, зачем ты за мной следишь? – начал сердиться я. – Мне надо решить свои дела. Я не хочу тебя видеть.

– Ну ладно, ладно! – поморщилась она и села рядом. – Сейчас уйду. Не думай, что ты мне очень нужен. Просто я хочу досадить Гоше, этому колорадскому жуку.

Она протянула мне туфлю.

– Отремонтировать можешь?

Я покрутил ее в руке и вернул.

– Ее проще выкинуть.

Анна так и сделала. Сначала одну, затем, сняв с ноги, запустила в кусты другую туфлю.

– В чем же ты будешь ходить?

– В чемодане кроссовки. И вообще, здесь многие женщины ходят босиком. Ну давай же пить, открывай бутылку!.. Послушай, ты такой скучный, что мне хочется выть.

– Я тебя предупреждал.

– Нет, ты меня коварно обманул. Сначала прикинулся туристом, пообещал джунгли, а оказался занудой.

– Я тебе ничего не обещал.

– Ну ладно, не зуди. Откупоривай.

– Я не хочу пить.

– Слушай, Кирилл, я тебя сейчас прихлопну. Ты можешь сделать глоток ради дамы?

Только ради дамы я откупорил бутылку, а это оказалась шипучка, и половина вылилась на ее норковое манто. Аннушка равнодушно стряхнула брызги, пригладила мокрую шерстку ладонью и спросила:

– А тебе здесь нравится?

– Не очень.

– Зачем же ты сюда прилетел? Коммерция? Или что покруче?

Она теребила в пальцах прядь моих волос над ухом.

– Наркобизнес, – ответил я. – Скупаю кокаин и перевожу его в Россию. Моя третья ходка.

– Врешь, – сразу ответила Аннушка. – Такие котики, как ты, никогда не держали в руках наркотиков, оружия и прочих страшных штучек, а самое рискованное дело для тебя – это проводить даму вечером из кино до подъезда.

– Раскусила.

– Ну вот, видишь. А в самом деле – зачем?

– Я ищу одного человека.

– Женщину? – догадалась Анна.

– Женщину… Все, пресс-конференция закончена.

Она отпила из горла, пена полилась по ее щекам, шее. Аннушка долго держала вино во рту, надув щеки, пока смогла проглотить.

– И за эту гадость я отдала два бакса. А ты чего не пьешь?

– Минералки бы ледяной.

– Так пойдем поищем минералку.

– А ты не боишься потеряться? Группа, наверное, уже садится в автобус.

– Нет, не боюсь. В путевке все расписано – где гостиница, как добраться. Такси довезет. Зато Гошик понервничает, поскрипит зубами. Я ему попорчу кровушку, я этому засранцу за все отмщу.

– За что ты так его?

– За все! Он жлоб и бабник. Не успели приехать в Шереметьево, как он тут же приклеился к рыжей дуре. Я ему дала в рожу. Он обиделся и забрал у меня деньги. Сотни две осталось.

– Я вряд ли тебе смогу помочь, – ответил я. – У меня всего сто баксов.

– Ой! – Аннушка скривилась. – Еще один спонсор! Помогальщик в потертых штанах. Ты думаешь, мне нужен твой тощий бумажник?.. Сейчас допью и пойду. Сиди тут со своим дурацким рюкзаком в обнимку.

Несколько минут мы сидели молча. Аннушка потягивала из горлышка вино и смотрела на площадь. Манто, словно крупная кошка, клубком свернулось на скамейке между нами.

– Зачем ты это с собой взяла? – спросил я.

– В Москве холодно было. А знаешь, как оно греет? Вот накинь себе на плечи!

– Да нет, спасибо, я не замерз.

– Нет, накинь, накинь! Попробуй… Тепло?

– Тепло.

– Вот видишь. – Она стянула норку с моих плеч. – А можно кому-нибудь продать. Красивая ведь штучка, правда? Как ты думаешь, за тысячу баксов ее можно продать?

– Я думаю, что здесь ее никто не купит.

– А за стольник?

– Разве что какой-нибудь придурок.

– Надо искать придурка. Кирилл, по-моему у тебя чутье на придурков. Я видела, какими глазами ты смотрел на Гошика!

Мое терпение лопнуло. Я встал, потянулся за рюкзаком.

– Ты куда?

– Анна, нам с тобой в разные стороны.

– А где твоя сторона?

– Я еду в Лиму.

– Ты думаешь, там норку купят?

– Лима – это столица Перу, другого государства. Учебник для пятого класса средней школы.

– Ну ладно, – нахмурилась она и кинула бутылку под скамейку. – Не надо учить. Я тебя провожу. Надеюсь, мое общество не слишком тяготит тебя?

Я пожал плечами. Пусть волочится за мной, сколько хочет, подумал я. В конце-концов, какая мне разница?

2

Через пальмовый газон, грязные улочки и трущобы, повинуясь только интуиции, я вышел на автомобильную трассу и там принялся голосовать. Было бы лучше, если бы я повесил себе на грудь табличку с названием города, куда хотел уехать. Но у меня не было ни бумаги, ни ручки. Анна, разомлевшая от вина и солнца, сидела на обочине и дымила сигаретой. Она словно прочитала мои мысли, подобрала с земли кусок фанеры, вынула из сумочки губную помаду.

– Напиши, куда тебе ехать, а то месяц тут проторчишь.

Губная помада на жаре стала мягкой, и на пять букв "Guaky" я истратил ее всю, вернув Анне пустой футляр. Она усмехнулась и выкинула его.

Облака, повисшие зонтиком над белоснежными горами, немного притушили солнечный зной, но все равно больше часа мы бы не выдержали. Едва ли не каждая вторая машина притормаживала, водитель смотрел на надпись, отрицательно качал головой и ехал дальше. Гуаки – приграничный город, расположенный на берегу озера Титикака. Я предполагал, что там может быть курортная зона, которую часто посещают боливийцы, но, как видно, ошибся. Бедный народ не интересовался курортной зоной.

Вскоре рядом с нами тормознул пикап, я начал лихорадочно листать разговорник, но пухлогубый водитель, вращая белками глаз, отрицательно покачал головой, замахал руками и сделал вполне понятное движение пальцами:

– Боливиано? Песо боливиано? – спросил он, интересуясь, сколько я готов заплатить.

Боясь предложить ему слишком много, я не совсем уверенно показал ему пятидесятидолларовую купюру, но водитель мгновенно выхватил ее из моих рук и показал рукой на сидение рядом со мной.

– Надо было предложить ему десять! – зашипела за моей спиной, как жена, Анна и тоже села в кабину.

– А ты куда? – удивился я.

– Тебя одного только за смертью отправлять. Поехали, синьор! Ком, ком!

Мы помчались по шоссе мимо полей, по которым таскали плуги не то быки, не то буйволы, мимо деревенек, сквозь которые прорастали высокие, как мечети, деревья, и когда я уже настроился на долгую и приятную езду, на горизонте, в обрамлении пологих гор, блеснула матовая поверхность озера.

– Что, уже приехали? – удивился я.

Боливиец принялся что-то объяснять, но я, разумеется, не понял ни слова. Тогда он вымученно сотворил пару фраз на английском, приняв нас за американцев. Когда мы проскочили дорожный знак с обозначением населенного пункта "GUAKY", я догадался, что он интересуется, куда нас везти дальше. Я сказал:

– Перу. Нам надо в Лиму. Понял?

Он понял, переключил передачу и снова надавил на акселератор. Мы снарядом неслись мимо глиняных домиков, крытых тростниковыми крышами, длинных изгородей, ограждающих пастбища, мимо песчаного пляжа с причалами на прогнивших бамбуковых опорах и парусниками с латанными грязно-серыми парусами. Анна не отрывалась от окна, восклицала при виде какой-нибудь диковинки, будь то немытый младенец, купающийся почему-то вместе с утками в грязной луже или протянутые от шеста к шесту веревки, на которых, как белье, сушились на ветру разделанные рыбины.

Вскоре мы подкатили к пограничному посту со шлагбаумом, который приводился в действие при помощи связанной множеством узлов веревки и грозного полисмена, вооруженного дубинкой и длинностволым ружьем. В очереди на пересечение границы стояли три автомашины. Наш водитель, полагая, что отработал деньги, развернулся в обратном направлении и съехал на обочину.

Я не спешил выйти из машины. Это был удобный наблюдательный пункт. Анна толкала меня в плечо.

– Слушай, через такую границу я с полпинка пройду. Давай поспорим. Я зайду в Перу и тут же выйду обратно.

Водитель, наблюдая за работой контрольного пункта, усмехнулся, хлопнул ладонью о ладонь и что-то сказал.

– Хорошо. Только еще раз и, пожалуйста, по-русски, – ответила ему Анна.

– Смотри, смотри! – я ткнул пальцем в стекло.

– Они дают ему бабки, – сказала Анна. – Это для того, чтобы открыть визу?.. Послушайте, – громче сказала она обращаясь к водителю, делая паузы между словами: – А сколько надо долларов? Сколько надо, чтобы открыть? Чтобы пропустил?

Водитель догадался, растопырил перед ее лицом обе ладони.

– Тэн!

– Десять баксов? Всего-то? За такое удовольствие? Тогда вперед! Дон Педро, вперед! Поедем в Перу смотреть на диких обезьян. Они ка-а-к прыгнут!

Но боливиец отрицательно покачал головой:

– Ноу! Ноу!

Я достал из кармана последнюю пятидесятидолларовую купюру. Водитель лишь мельком взглянул на нее и снова замотал головой.

– Ну, Дон Педро! – излишне громко возмутилась Анна. – Мы так не договаривались.

И вдруг к моему изумлению она взяла с сиденья и кинула ему на плечо пахнущее шампанским и духами норковое манто. Это был широкий жест, отдаю Анне должное, и водитель, будучи человеком здравомыслящим и сознающим, что такое везение случается раз в жизни, тотчас завел машину и пристроился в хвост очереди.

– Ура! – потирала от удовольствия ладони Анна. – Обожаю приключения.

– И откуда ты взялась на мою голову? – вздохнул я.

Прошло немного времени, и мы подъехали к шлагбауму. Первый раз в своей жизни я пересек границу десять лет назад, когда летел из Ташкентского аэропорта Тузель в Кабул. Совсем недавно я преодолел рубежи родины в Шереметьево, перед посадкой в самолет до Ла-Паса. Так, как сейчас, я не пересекал границу еще ни разу.

Полисмен махнул дубинкой, подошел к водителю, протянул руку ладонью вверх. Мы с Анной услужливо подали ему свои российские паспорта – ручаюсь головой, он таких не видел еще никогда. Серо-зеленую купюру очень медленно, так, что ее смог бы заметить слепой, опустил в свой паспорт. Водитель же вместо паспорта протянул какую-то сложенную вчетверо бумажку.

Страж порядка, действительно, был немало удивлен, раскрыв наши паспорта. Только деньги его ничуть не удивили, и он спрятал их в карман тренированным и полным достоинства движением. Паспорта он перелистывал от начала и до конца, читая, или, во всяком случае, пытаясь прочесть все, что там было написано. Потом зашел в будку, чем-то постучал там, вышел, осмотрел автомобиль, заглянул в багажник, который водитель открыл ему ударом кулака, после чего вернул нам паспорта с лиловым штемпелем перуанской визы.

Анна запищала от радости, схватила меня за шею и принялась целовать меня, хотя я вовсе не испытывал такой бурной радости. Наш дон Педро аккуратно проехал под шлагбаумом, приподнятым настолько скупо, что металлическая труба едва не оцарапала крышу автомобиля, и помчался по трассе, плавно поднимавшейся в горы.

Не знаю, как он оценил щедрый дар Анны, но поработал этот человек на нас неплохо. С тремя дозаправками, почти без остановок и без отдыха, мы гнали по горной дороге через Кордильеры к океану. Водитель был вынослив, как конь, он легко, так во всяком случае казалось, перенес ночь за рулем, в то время как Анна, свернувшись клубком, спала на заднем сидении, разлегшись на нем, как на диване, а я клевал носом, всматриваясь в красные скалы, наплывающие на нас в лучах фар.

К следующему полудню мы домчали до приморского поселка Пуэрто-Ломас, где жил давний знакомый водителя, и там же, на берегу океана, рядом с рыбацким сараем, с выцветшими от соли и солнца сетями, развешанными на покосившихся стояках, он категорично и однозначно показал нам на дверцы автомобиля. Мы поняли, что больше ничто – ни деньги, которых у меня уже не было, ни подарки, ни просьбы и уговоры не заставят боливийца мчаться дальше в Лиму.

Мы с Анной выползли на прибрежный песок и, пошатываясь, пошли к океану. Бешеная гонка по горному серпантину загасила пыл моей случайной спутницы. Она упала на песок в своем декольтированном бархатном платье цвета изумруда, в котором щеголяла по салону самолета, и не подавала признаков жизни до тех пор, пока я не сходил к рыбакам и не обменял свой нож на большую вяленую рыбину и кусок черствого хлеба. Запах еды быстро привел девушку в чувство. Она вгрызалась в мягкое янтарное тело рыбы, вырывала большие куски, постанывая, жевала их, заедая кусочками хлеба.

– У тебя есть деньги? – спросил я.

Она кивнула. Ответить не могла – рот был занят. Вытащила из-под себя сумочку и кинула ее мне.

– Аой!

– Что?

– Аой ио! – Она, делая гримасы, от которых я не мог не рассмеяться, дожевала большой кусок рыбы и повторила: – Открой ее! Там должно быть двести баксов.

Я не привык лазить в дамские сумочки и дождался, когда Анна утолит голод и сама даст мне деньги. Сто, пятьдесят и два раза по двадцать. Я взял полсотни.

– Верну дома.

Анна махнула рукой.

– Да что ты в самом деле! Бери все, они твои. То есть, наши. Мы же теперь вдвоем!

– Надо же, какая щедрая. Тебе надо возвращаться, Анна.

– Это почему мне надо возвращаться? Как я отсюда доберусь до Ла-Паса? Ты хочешь, чтобы меня прибили где-нибудь по дороге в горах?

– Зачем ты со мной поехала?

– А если бы не поехала, то чем бы ты заплатил водителю?

– Пошел бы пешком.

– Пешком! Боюсь, что ты здорово опоздал бы к обратному вылету.

– Ты мне очень напоминаешь одну молодую особу, – сказал я.

Анна хмыкнула и поджала губки.

– Ту особу, к которой ты мчишься очертя голову?

– Допустим.

– У вас, значит, с ней роман? – Слово "роман" она произнесла издевательски-пренебрежительно.

– Ну, что-то вроде того.

Я встал на ноги и протянул ей руку.

– Ты не хочешь искупаться? – спросила Анна, подавая мне ладонь с таким видом, словно я собирался ее поцеловать.

Вместо ответа я рывком поднял ее на ноги, крепко сжал руку выше локтя и подтолкнул к сараю. Она восприняла это как проявление грубой мужской страсти и подчинилась мне, хотя старалась не слишком явно поддаваться и едва передвигала ноги. Я втолкнул ее в сарай, прижал к его дощатой, исполосанной светящимися трещинами стене и положил свою руку ей на шею.

– Ну вот что, крошка, – сквозь зубы процедил я. – Хватит разыгрывать комедию! Не принимай меня за идиота, который ни о чем не догадывается. Кто тебе велел следить за мной? Кто послал тебя? Отвечай или я придушу тебя!

Анна попыталась оторвать мою руку и освободить шею, но у нее ничего не вышло. Она широко раскрыла глаза и выкрикнула:

– Ты спятил! Никто меня не посылал! Ты больной! Ты маньяк!

– Не ври! – рявкнул я и слегка придавил ее горло.

Анна попыталась ударить меня по лицу. Несколько оплеух достали меня, но я чуть отстранился от нее.

– Придурок! Маньяк! Псих! – кричала Анна, правда, не слишком громко. – Кому ты нужен, чтобы следить за тобой?

– Я тебе не верю, крошка, – сказал я, снова приблизившись к ее лицу. – Я не верю тебе, ясно? Ни слову, ни крику, ни взгляду. И сейчас я буду тебя убивать.