В сельву виза не нужна

3

– Ее зовут Валери. А ее отец, ее падре – Августино Карлос. Сомпре не ву, синьорина? Я ее ищу. Шерше ля фам…

Маленькая, темноволосая директриса женской гимназии смотрела на меня с сожалением, как смотрят на убогих и безнадежно ущербных людей, но, вопреки моему безобразному черт знает какому языку, поняла меня, кивнула головой, что-то тихо и мелодично ответила и показала нам с Анной на стулья, которых было великое множество в холле.

Мы сели, рассматривая большие красочные стенды на стенах, повествующие о манерах хорошего тона и новейшей истории Перу. Пахло мастикой и цветочным мылом. По паркету, сложенному елочкой, скользили тени – за большими, неправдоподобно чистыми окнами раскачивались на крепком ветру широколиственные деревья, и сквозь его густую крону вспышками пробивался солнечный свет. Было тихо, торжественно и неуютно, как я всегда чувствую себя в казенных учреждениях вроде школ и институтов. Я блуждал взглядом по бледным стенам, белому потолку, с которого на длинных спиральных шнурах свисали темно-бордовые светильники, по подоконникам, упакованным в толстый слой лаковых белил и тщательно отмытым оконным рамам и фрамугам.

Здесь она ходила. Паркет еще должен помнить ее туфли, ее мягкий, тихий шажок, которым обязана передвигаться благовоспитанная девица. Она смотрела на эти стены, в эти окна, прислонялась руками к подоконнику и думала о будущем. Когда она училась здесь, меня еще не было в ее жизни, и Валери вряд ли даже могла предположить, сколько людских жизней она положит на пути ко мне. О чем она думала в те годы? О чем мечтала? О прекрасной любви, о будущем муже – благородном, красивом и сильном человеке? Или о богатстве, о деньгах, огромных деньгах, которые можно сделать на наркотиках?

Я тряхнул головой. Эта мысль показалась мне дикой и нелепой; девочка в строгом костюме гимназистки, в темных чулочках и туфельках на низком каблуке, в сером платье, хорошо прикрывающем плечи и грудь, с аккуратной прической, уложенной на затылке узлом, и в глазах которой еще нет ничего порочного и циничного – эта девочка не могла спустя всего несколько лет хладнокровно подставлять под гибель людей, мастерски лгать, лицемерить, выкручиваться из любых сложных ситуаций, как гадюка из мокрых рук.

– Ты ее любишь?

Анна вернула меня в реальный мир. Я потер ладонями щеки.

– Что ты спросила?

– Ты слышал… Хотя, можешь и не отвечать. И где ты думаешь теперь искать свою обожаемую гимназисточку?

– Не знаю.

– Вы познакомились в России?

– Да, в Крыму.

– Она шла с группой туристов – бронзовая, как статуэтка, красивая, как богиня, в ярко-красном платье, пощелкивая кастаньетами, звеня многочисленными браслетами, и ты не мог оторвать взгляда от ее стройных ножек. Правильно?

– Почти да.

– А перед отлетом она пылко и страстно поцеловала тебя, и ты решил, что ее сердце навеки в твоем кармане, и в своем далеком знойном Перу, где так много диких обезьян, она ждет тебя и заливает слезами подушку. Да?

– Да.

– И ты стал копить деньги, залез по горло в долги, продал дом, машину, собаку, чтобы купить вожделенный билет, но к сожалению, самолет летел в Ла-Пас, но и это не остановило тебя. Правильно?

– Да.

Анна поднялась со стула, встала передо мной, присела у моих ног, внимательно посмотрела в глаза, провела пальцами по щеке.

– Неужели ты и в самом деле думаешь, что она ждет тебя?

– Думаю, что не ждет.

– Зачем тогда эти подвиги? Ради чего?

– Чтобы встретиться с ней.

– А потом увидеть в ее глазах пустоту и разочарование? Ты хочешь убедиться, что ей будет неприятна встреча с тобой?

– Нет.

– Но что тогда тебе надо?

Я промолчал. Анна долгим взглядом рассматривала мои глаза, но не стала переспрашивать. В коридоре раздались шаги. Она встала. К нам подошла директриса и пузатый человечек в ярко-оранжевой рубашке, круглолицый, потный, почти лысый. Он пожал мне руку, сделал какой-то дурацкий реверанс Анне.

– Здравствуйте, меня зовут Мигель, – сказал он по-русски, с небольшим акцентом. – Я учился в Москве, могу вам помочь. Кто вам нужен?

– Валери Августовна. Она когда-то училась в вашей гимназии.

Мигель кивнул.

– Да, да, я помню. Э-э-э… пять лет назад.

– Она недавно была в России, но там мы потеряли друг друга.

– Понимаю. Может быть, она живет у матери в Литве?

– Нет, она недавно вернулась в Лиму.

Мигель посмотрел на директрису, что-то сказал ей, директриса пожала плечами, короткой фразой ответила Мигелю.

– Понимаете, – медленно произнес Мигель, – у Валери нет дома в Лиме.

– Может быть, вы знаете, где живет ее отец – Августино Карлос?

Мигель и директриса снова мельком переглянулись. Директриса пожала плечами, развела руками и быстро заговорила, обращаясь ко мне. Мигель всю многословную тираду перевел весьма лаконично:

– Нет, отца найти нельзя.

– Нельзя или трудно?

Но директриса уже ослепительно улыбнулась и легким поклоном головы дала понять, что разговор закончен. Мигель почему-то виновато улыбнулся и снова протянул руку.

– Да, к сожалению. Заходите. Всегда рады.

Я брел к выходу. Анна толкнула меня в спину и прошептала:

– Эта классная дама что-то не договаривает.

– Но я не могу заставить ее сказать все.

– Не вешай нос. И для начала скажи мне ясно, на кой черт сдалась тебе эта Валерианна-Марианна?

Неожиданно нас нагнал Мигель. Придерживая под локоть, он вывел меня на улицу, остановил на лестнице и сказал негромко:

– Пройдете прямо до перекрестка и направо. Там рынок. Найдете ряд, где торгуют масками. Увидите толстого торговца – раза в три толще меня, и спросите у него про Августино. Может, он знает. Его зовут Хорхе. Только не говорите, что я послал.

Он показал нам затылок и закатился за двери. Мы с Анной переглянулись.

– Ну вот, видишь, как все просто, – сказала она. – Хорхе, который торгует на рынке масками. Вперед!

Так как местные водители не подчинялись никаким правилам дорожного движения, нам стоило немалого труда перебраться на противоположную сторону улицы. Лавируя между ними, оглушенные какофонией непрерывных гудков, мы перебежали опасную дорогу. Анне бегать было достаточно трудно, но не только потому, что она все еще была босой. Ее некогда красивое бархатное платье после купания в океане сжалось и уменьшилось на несколько размеров сразу, подскочив, как курс доллара, на несколько пунктов выше колен. Теперь, стоило ей немного пробежаться или пройти широкими шагами, нижний край платья оголял ее ноги, можно сказать, в полном объеме. Она постоянно одергивала подол, но это было столь же тщетно, как если бы она натягивала на колени майку. Ни один мужчина, мимо которого мы проходили, не остался равнодушным к белокожей девушке, столь смело демонстрирующей свои ножки, и обязательно провожал нас взглядом.

Мы были объектом всеобщего внимания до тех пор, пока не смешались с пестрой толпой на рынке. Анна просматривала левый ряд, а я – правый. Продавцы размахивали руками, горланили, совали нам в лицо ананасы, бананы и апельсины, и отвязаться от них, как от мух, было невозможно. Анна понравилась торговцам, и многие из них, обозначая восторг, дарили ей фрукты. Она машинально брала то, что ей давали, машинально делилась со мной и машинально ела. Это было кстати, потому что мы давно проголодались.

Продуктовые ряды сменились вещевыми, и мы удвоили бдительность. Собственно, почти все торговцы отличались избыточным весом, и нам трудно было отличить толстого от не очень толстого. Хорхе – продавец масок. Что такое маски? Фурнитура для карнавалов? Или маски для подводного плавания?

Анна взяла меня за руку и подвела к прилавку. Под шторкой из разноцветных бумажных лент, которые трепыхались на ветру, были развешаны красочные перья, шары на резинках, декоративные стрелы и копья, деревянные идолы с безобразными физиономиями. Анна толкнула меня локтем и взглядом показала на мальчика-продавца. Я только тогда увидел, что на груди темнокожего мальчика висит деревянная маска с разинутой пастью и узкими прорезями для глаз, украшенная тростником и перьями.

Я щелкнул пальцами, привлекая его внимание. Мальчишка, принимая нас за богатых покупателей, едва ли не лег грудью на прилавок, стараясь быть ближе к нам и демонстрируя готовность обслужить по высшему классу. Он что-то спросил, поймал мой взгляд, тронул рукой маску. Я отрицательно покачал головой.

– Мне нужен Хорхе. Где Хорхе?

Мальчишка кивнул, повернулся и что-то сказал огромному баулу, прислоненному к прилавку. Баулом оказался неимоверно толстый жующий человек в красной майке, из-под которой выкатывалась жировая складка. Человек оперся слоновьими руками о колени, с трудом поднялся на ноги, все еще жуя, вытер руки о тряпку, опустил руки на прилавок, и мальчика сразу не стало видно, как, впрочем, и товара.

Я не представлял, как мы будем с ним общаться. Пока я мычал, мысленно подбирая все известные мне иностранные слова, на помощь пришла Анна. Для начала она выяснила, говорит ли Хорхе по- английски и, получив утвердительный ответ, сказала:

– I am looking Augustino Carlos.[1]

Хорхе все еще жевал, глядя на нас безразличными глазами, имеющими легкий красноватый оттенок, и оттого он очень напоминал быка, которого пока еще не разозлили.

– He is in Pucallpa. I`ve seen a month ago. Why do need Augustino?[2]

– We are looking for his daughter,[3] – ответила Анна.

Хорхе перевел взгляд на меня, оценивающе посмотрел сверху-вниз. Наверное, он оценил меня ниже среднего, потому что слегка скривил губы и снова посмотрел на Анну. Не глядя, опустил руку под прилавок, достал оттуда цветок, сделанный из разноцветной фольги и бижутерии и протянул его Анне.

– А ты неплохо шпаришь по-английски. Где это тебя так выдрессировали? – спросил я, когда мы отошли от прилавка.

– Это моя работа, – ответила Анна с нескрываемой гордостью. – Я работаю в инофирме секретарем-референтом.

– У колорадского жука?

– У него самого.

– И что сказал тебе Хорхе?

Анна, поднося суррогатный цветочек к лицу, ответила:

– Отец твоей красавицы где-то Пукальпе. Месяц назад Хорхе видел там его… Ну, что ты морщишь лоб? Что надумал?

– Я еду в Пукальпу.

– А я с тобой.

Я остановился, повернулся к Анне лицом.

– Послушай меня… Я очень прошу, возвращайся в Ла-Пас, найди группу, поселись в гостинице, ходи на экскурсии и в рестораны. Оставь меня в покое. Ты же видишь, что мне сейчас не до тебя.

– Я не хочу в Ла-Пас, – ответила Анна. – Куда ты меня все время гонишь? Мне интересно с тобой. Особенно хочется посмотреть на красавицу, из-за которой такой видный мужик сошел с ума. Я только гляну на нее – и сразу поеду в Ла-Пас. Договорились?

– Нет, не договорились. Ты должна уехать сегодня. Я не хочу больше тебя здесь видеть.

Анна нахмурилась.

– Кажется, ты еще не понял, что я не выношу, когда со мной разговаривают таким тоном. Один уже пытался меня отшить. До конца своей жизни он теперь будет горько сожалеть об этом.

– Ты меня смертельно напугала.

– Это хорошо. Мужчины должны бояться женщин. Когда боятся – тогда уважают.

Мы стояли посреди торгового ряда и всем мешали. Ноги Анны произвели фурор среди торговцев, и ее снова стали угощать фруктами. Я думал о том, какой аргумент нужен еще, чтобы отправить ее в Ла-Пас. Она, склонив голову набок, щурясь от яркого света, с легкой улыбочкой смотрела на меня. "Ну и черт с тобой! – подумал я. – Ходи за мной, как тень. Больше я ни слова не скажу тебе."

И, повернувшись, пошел к автостоянке, где, тесно прижавшись друг к другу, грелись на солнце грузовики и легковушки.

4

При всей своей нищете перуанцы часто бывают бескорыстны и щедры. Водитель грузовика, разукрашенного желто-зелеными пятнами, смахивающими на обычный армейский камуфляж, ехал до Пукальпы и согласился довезти нас с Анной бесплатно. Он принял нас то ли за французов, то ли за немцев, потому как о чем-то долго рассказывал нам, размахивая руками и захлебываясь от смеха, и из всего сказанного я разобрал только два слова: "Париз" и "Берлин". Анна попыталась объяснить ему, что мы из России, но перуанец, кажется, даже не слышал о такой стране.

Мы переночевали тут же, на стоянке, прямо в кузове грузовика, и рано утром следующего дня отправились в далекий путь. Рюкзак, чтобы он не мешал, я оставил в кузове. Тесно прижавшись друг к другу, мы с Анной сели рядом с водителем.

Он был излишне разговорчив, и его ничуть не смущало, что мы не понимали ни слова. Размахивал руками, активно крутил баранку, нещадно бил кулаком по сигнальной кнопке, привлекая внимание водителей, идущих на обгон, или девушек, стоящих на обочине.

Грузовик трясся на ухабистой дороге, с каждым километром поднимаясь все выше в горы. За сутки мы проехали Анды, на восточных склонах которых прилепился маленький поселок Тенго-Мария.

Быстро стемнело. Узкая дорога, отвесные скалы слева и справа, редкие деревья – все погрузилось во мглу тропической ночи. Я, положив голову на плечо Анне, дремал и раскачивался на сидении из стороны в сторону.

Внезапно раздался хлопок, водитель ударил ногой по педали тормоза и что-то закричал. Вспышка на мгновение выхватила из темноты дорогу, серые скальные стены и перекошенное от испуга лицо перуанца. Следом за ним мы выскочили из машины, и я прижал Анну к засыпанной щебенкой дороге.

– Мое платье, – едва не плакала она. – На что оно будет похоже?

– Ты сумасшедшая, – пробормотал я, пытаясь разобраться в том, что же произошло.

Кузов полыхал, и удушливый дым столбом поднимался вверх. Под ногами валялись развороченные доски и тлеющие мешки с кормом для скота.

– Esto terroristas! – кричал водитель и отчаянно махал нам рукой. – Sientate![4]

– Что он там бормочет? – поморщился я.

– Что-то про террористов. Послушай, как мы теперь поедем на горящей машине?

Я присел у колес автомобиля и огляделся по сторонам. Вокруг нас никого не было и вряд ли те, кто устроил засаду, напали на нас из этого узкого пространства, где не было выхода и простора для маневров. Вероятнее всего, разбойники бросили в кузов гранату откуда-то сверху, с нависающих над дорогой скал.

Только теперь я вспомнил о рюкзаке, схватился за голову, кинулся было в огонь, но мой порыв быстро угас. Поздно! Огонь сожрал не только мешки с соломой, но и рюкзак, а значит, и палатку, и спальник, и многие другие необходимые мне вещи.

Опасаясь, что террористы могут взять нас на прицел и перестрелять как куропаток, я схватил Анну за руку и, заставляя пригибаться, потащил ее к реке, берег которой густо зарос кустарником. Перепуганный до смерти перуанец, увидев, что мы меняем дислокацию, жалобно закричал и, вместо того, чтобы спасать машину, кинулся вслед за нами.

Мы присели под кустами в нескольких шагах от ревущей воды, разносящей вокруг себя прохладу. Анна, озабоченная выпачканным в пыли платьем, хлопала себя по ягодицам. Я предложил ей свою помощь. Вместо ответа Анна вдруг стянула платье, и, сев на корточки у воды, принялась его стирать.

– Послушай, – сказал я, немало удивленный ее неадекватным поведением, – а ведь если его развесить над горящим кузовом, то оно высохнет в два счета… Может быть, и мне постираться?

Анна не ответила, с размаху ударила по воде скрученным в жгут платьем. В эту минуту к нам, в кустарник, вломился водитель и, увидев в отблесках огня женщину в неглиже, замер на месте. Я, поймав его дикий взгляд, пожал плечами.

– Что я могу вам сказать? Женщина! – И, снова обращаясь к Анне, спросил: – Не могу поверить, что тебе до сих пор не надоели приключения. Не желаешь пожить в комфортабельной гостинице Ла-Паса?

Террористы не спустились вниз и не перестреляли нас, как куропаток. В кустах, у шумной полноводной реки, мы провели остаток ночи. Перуанец с выражением невыносимой скорби смотрел, как догорает его грузовик, я любовался непривычными созвездиями Южного полушария, а Анна до самого рассвета плескалась в реке – не то стиралась, не то купалась, не то пила. У каждого человека свои странности.

Когда рассвело, к нам, со стороны Лимы, подкатил грузовик. Водитель притормозил рядом с тлеющим кузовом, вышел из кабины, походил вокруг останков машины, перекинулся парой фраз с нашим водителем, затем развернул свою колымагу в обратную сторону.

– В Лиму? – спросил я у него.

Водитель отрицательно покачал головой:

– Тинго-Мария.

Нам ничего больше не оставалось, как возвращаться вместе с ним в Тинго-Марию, а оттуда – в Лиму.

До вылета нашего самолета оставалось семь дней. Мы не успевали добраться до Пукальпы автомобилем – спасти положение мог только самолет, но на авиабилеты у нас не было денег. Чтобы прожить еще пару дней в Лиме, пришлось купить женские босоножки, снять дешевый номер в гостинице и запастись продуктами, а для этого Анна, не торгуясь долго, продала на рынке свои золотые серьги.

Единственный знакомый нам человек в Лиме был Мигель. Не знаю, почему я так решил, но мне казалось, что этот плутоватый толстячок знает не меньше сотни относительно честных способов зарабатывания денег. В первый же день, как мы вернулись в Лиму, я пошел в гимназию и разыскал там Мигеля. Сначала он испугался моему появлению, но я поспешил объяснить ему, что Хорхе мы нашли и почти добрались до Пукальпы, но помешали террористы, уничтожившие грузовик, на котором мы ехали.

– Чем же я могу вам помочь? – спросил Мигель, демонстративно поглядывая на часы. – Если бы у меня была машина, я отвез бы вас в Пукальпу.

– Мы полетим туда самолетом, – успокоил я его. – Вот только не знаем, как нам заработать на билеты.

В то же мгновение я заметил в глазах Мигеля заинтересованный блеск.

– Заработать, заработать, – бормотал он, морщил лоб, покрытый капельками пота, и мельком поглядывая то на меня, то на часы, то на окно. – Я могу предложить вам одну работу. Это несложно. Вам, белым, тем более… Но… Как бы вас не обнадежить зря… – Он щелкнул пальцами и тихо сказал: – Приходите сюда ко мне завтра утром. Я познакомлю вас с одним человеком.

По дороге в гостиницу я ломал голову над тем, какая работа здесь, в Южной Америке, предназначена для белых, но так ни к чему и не пришел.

В нашем гостиничном номере, больше напоминающем ночлежку для нищих, я застал Анну за любимым занятием: склонившись над гнутым алюминиевым тазом, она мыла голову.

– Ну что, – спросила она, не поворачиваясь, – ты нашел работу?

– Завтра Мигель познакомит меня с нужным человеком.

– И останется шесть дней на все.

– Успеем, – ответил я, но без особой уверенности в голосе.

– Знать бы, – вздохнула Анна, накручивая полотенце на голову, – ради чего такие жертвы?

Я стоял у мутного, запыленного окошка, глядя на улицу. Начался ливень, по асфальту уже текли коричневые ручьи, пенились, пузырились у водостоков. Люди, накрывая головы пакетами и газетами, разбегались во все стороны к ближайшим навесам. "Знать бы самому, – думал я, – ради чего?" И чувствовал, что мое отношение к Валери меняется. "Это от усталости. Так бывает. Когда все мысли заняты тем, как быстрее достичь цели, смысл в ней самой иногда теряется…"

"А что мне делать с Анной? К чему она?"

5

Приятель Мигеля был его полной противоположностью – высокий, суховатый, молчаливый, с тоненькими усиками и щетиной на щеках, придающей лицу недобрый и мрачный вид. Одет он был в светлый костюм, курил сигары и источал запах сладкого одеколона. Похоже, что Мигель заранее рассказал ему обо мне и моих проблемах, потому наше знакомство и переход к делу были стремительны.

Мы вышли на улицу, приятель показал рукой на открытое кафе, столики которого располагались прямо на тротуаре, первым сел на стул из белой плетенки и заказал бутылку красного вина, после чего, обращаясь к Мигелю, о чем-то долго и медленно говорил. Я разобрал только слово "Эквадор" и в который раз пожалел о том, что не знаю испанского.

Мигель несколько минут переваривал то, что сказал ему мой работодатель, потягивал винцо, морщил лоб, постукивал пальцами по столу, после чего сказал, что мне предлагается съездить с поручением в столицу Эквадора, а оттуда переправиться в Колумбию, за что я получу хорошие деньги.

– Но кто мне откроет визу для въезда в Эквадор? – спросил я.

Перуанец усмехнулся и махнул рукой. Из его объяснения я понял, что самолетом, конечно, не пропустят, но есть иной надежный путь: добраться автобусом до эквадорской границы и на контрольном пункте сунуть пограничнику десять долларов. Этот "документ" действует безотказно, похлеще американского паспорта, с которым беспрепятственно пропускают через все южноамериканские границы.

Я согласился. Анна, выслушав меня, сказала:

– Не нравится мне это поручение. Хорошие деньги просто так не платят.

– Но у нас нет выбора.

– Нет. Поэтому завтра же отправляемся в Эквадор.

– Не отправляемся, а отправляюсь. Ты, если хочешь, можешь подождать меня здесь.

– Ты опять?

У нас началась словесная перестрелка, и я начал уже было опасаться, что мы крепко поругаемся, как Анна неожиданно уступила, села на койку и махнула рукой.

– Уболтал. Поезжай один. Но имей ввиду: без тебя я в Ла-Пас не поеду.