Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции

Первые следы этой истории целомудреннейшего брака появляются не раньше конца XI в. Судя по всему, за формированием этой легенды, упомянутой в том числе Львом Остийским в хронике бенедиктинского аббатства Монтекассино, стояли сторонники церковной реформы. Она может служить замечательной иллюстрацией того, каким образом представители этой ригористичной среды видели идеальный брак. Ничего похожего на нее при этом не обнаруживается в сочинениях современников Генриха и Кунигунды или тех, кто писал сразу после их смерти: Титмара Мерзебургского, Арнольда Альбертштадтского. Также и Рауль Глабер: вместо того чтобы превозносить целомудрие супругов, он сокрушается, что они не оставили наследников. Вот к чему восходят корни этой легенды: Генрих II умер бездетным, и императорский престол перешел впоследствии к Генриху IV, а затем Генриху V – ярым противникам пап-реформаторов. Именно против них было направлено прославление святого императора, правление которого выпало на 1000 г.

Тем, кто стремился добиться канонизации Генриха II, достаточно было бы упирать на то, что тот не развелся с женой, неспособной принести ему сыновей. Подобная покорность церковным предписаниям становится все более распространенной в середине XII в. – а в 1000 г. она была знаком выдающегося благочестия. Стоит заметить, что Генрих воспитывался в соборной школе Хильдесхайма и был другом крупных аббатов, озабоченных наведением порядка в монастырях: Одона Клюнийского и Ричарда Верденского. От отца он унаследовал герцогство Баварское, и ему наступала пора жениться. Решился Генрих на это поздно, в 23 года; он приложил массу усилий, чтобы избежать инцеста, и даже согласился взять в жены менее знатную женщину. Когда в 1002 г. епископам нужно было высказаться на выборах нового германского короля, преемника Оттона III, Генрих II в их глазах выглядел идеальным кандидатом: он был троюродным братом Оттона, был женат уже восемь лет, не имел детей и не собирался разводиться из-за этого с женой. Выборщики надеялись, что со смертью Генриха династия в очередной раз прервется.

Правление Генриха было подчинено мистической концепции императорской власти, великолепным выражением которой служат шедевры сакрального искусства, созданные по его заказу: манускрипты Генриха II, украшенный золотом алтарь Базельского собора и потрясающая расшитая мантия, укрывавшая звездным узором тело императора во время великих торжеств. Увлеченный милленаристским течением, убежденный в том, что он последний император земного мира, и ожидая Судного дня, он посвятил себя установлению порядка, водворению мира среди народа божьего и его очищению. Для того чтобы преуспеть в этом начинании, ему самому необходимо было оставаться незапятнанным – прежде всего это удерживало его от развода с Кунигундой. Генрих трудился над тем, чтобы восстановить согласие с епископами. Не покушаясь на их полновластие в граде небесном, он дал им больше полномочий в граде земном. Он следил за тем, чтобы эту должность могли занять лишь самые мудрые, лучшие клирики его капеллы. Он отбирал тех, кто мог лучше всех справиться с пасторскими обязанностями, окормлять мирян, исправляя их нравы и отвращая их от зла. Перед лицом неизбежного Страшного суда разница между политикой и этикой исчезла.

Один из таких епископов, Бурхард Вормсский, представляет непосредственный интерес для моего исследования. Выходец из очень знатного рода, он получил качественное образование в лотарингском монастыре Лоб, то есть в романской стране, – и по его латыни видно, что уроки своего ученичества он запомнил накрепко. Бурхард не был монахом: он служил Богу в миру, в Вормсском соборе, где они и встретились с Генрихом после восшествия последнего на престол. Подобно каролингским епископам, он был враждебно настроен по отношению к плотскому миру, но при этом не отворачивался от него и не позволял своим каноникам бежать в монастыри. Он считал, что его обязанностью было реформировать христиан – словом, проповедью, а также с помощью регулярных объездов своего диоцеза, в ходе которых он мог проследить за ситуацией на местах и наставить тех, кто в этом нуждался. Для этих целей в 1107–1112 гг. Бурхард создал подходящий инструмент: сборник нормативных текстов «Декрет»[51]. Поэтому меня и интересует этот рейнский прелат: составленный в его соборе сборник позволяет мне несколько рассеять тьму и ближе подобраться к существовавшим тогда брачным практикам.

Над «Декретом» Бурхард работал не один: ему помогал его сосед, епископ Шпейерский, а его друг, епископ Льежский, предоставил в его распоряжение монаха из Лобского монастыря. Тем не менее сборник Бурхарда носил личный характер. Он был составлен в то время, когда каждый епископский престол был автономным, а верховенство Рима выражалось только на доктринальном уровне. Вормсский епископ трудился для себя, преследуя свои цели, не претендуя на то, чтобы распространить свой кодекс на всю Церковь. Всякий раз, вынося какое-либо решение, приговаривая к наказанию, назначая епитимьи, любой прелат чувствует потребность – если он человек сознательный – сослаться на прецедент, на решение, вынесенное предшественниками. Для этого ему необходимо на каждый случай иметь под рукой авторитетный текст – auctoritativus, как говорили тогда. Прелат принимается изучать все доступные ему книги, делать из них выписки; затем он их объединяет и располагает так, как ему удобно: таким образом появляются кодексы, которые принято называть сводами канонического права, сборники «канонов» – предписаний, взятых из Библии, сочинений Отцов Церкви, постановлений соборов и пап. Подобные сборники были в ходу с давних пор; как правило, они были приспособлены под нужды составителей, но могли использоваться и другими[52]. На протяжении нескольких последних десятилетий их качество постепенно улучшалось, особенно в провинции, где обучался Бурхард. Все чаще пространные тексты разделялись на отрывки, запретительные и разрешительные постановления группировались вокруг конкретных вопросов, все больше появлялось ссылок на решения недавних – IX–X вв. – соборов. Таким образом был устроен и свод Бурхарда: для каждого случая под заголовком, в общих чертах объясняющего причины того или иного решения, приводились выписки из документов, опираясь на которые и сопоставляя противоречивые свидетельства авторитетов, епископ имел возможность проявить discretio, рассудить, следует ли ему действовать строго или снисходительно[53]. Последнее слово, впрочем, в любом случае оставалось за епископом, так как общих законодательных норм в то время не существовало.

Бурхард не стесняясь пользуется этой прерогативой и подходит к древним текстам весьма вольно. Не переходит ли он черту? Марк Блок полагает, что да: «Канонический сборник, скомпилированный между 1008 и 1012 г. св. Бурхардом, епископом Вормса, кишит ложными атрибуциями и почти циничными переделками»[54]. И в самом деле, вынесенные недавно решения у него порой как бы скрываются в тени почтенных авторитетов; тут и там он позволяет себе убрать или, наоборот, добавить слово-другое, чтобы уточнить или подредактировать формулировку. Говорит ли это о цинизме? Не надо забывать, что эта эпоха не знала слепого преклонения перед буквой: важнее был дух, который та сообщала тексту. Что же до Бурхарда, он заботился в первую очередь о практической применимости свода; пусть он и подрихтовал немного свой инструмент, использовать его он собирался на благо, а двигали им соображения веры и милосердия.

Выдержки из «Декрета» вскоре начинают заимствовать, а саму рукопись – копировать; копии свода, подправленные в соответствии с местными условиями, появляются во многих епископских библиотеках. «Декрет» активно использовался вплоть до середины XII в., до появления кодекса Грациана. Собрание Бурхарда было чрезвычайно популярно в Империи: в Германии, Италии, а также Лотарингии – именно через нее «Декрет» распространился по Северной Франции. Именно из него Иво Шартрский взял большую часть своих аргументов. Одним словом, мысли и поступки глав Церкви в интересующем меня регионе были во многом основаны на этом тексте: по этой причине я уделяю ему столько внимания, тем более что вопросы брака занимают в нем отнюдь не последнее место.

Это становится очевидно еще с первых страниц, в 94-й главе I книги. Бурхард пишет здесь об учрежденной в его диоцезе системе доносов: в каждом приходе избираются семь человек, которые клятвенно обязуются сообщать обо всех проступках епископу, когда тот в следующий раз прибудет с пасторской визитацией. Для того чтобы им было спродручнее проводить inquisitio, Бурхард составил список вопросов, которые им следовало задавать как своим соседям, так и самим себе[55]. Список содержит 88 различных проступков, расположенных по убыванию тяжести: от самых тяжких к более легким, от убийства до вещей вполне простительных – например, не принять участие в раздаче освященного хлеба[56]. Первые 14 вопросов касаются убийства – преступления тяжкого еще и потому, что, запуская механизм мести, оно серьезно угрожает социальному порядку. Однако сразу же за ними следует 23 вопроса – более четверти от общего количества – о браке и блуде. Измена считается наиболее тяжким проступком в этой категории (вопрос 15), последний же вопрос (37) выглядит следующим образом: не содействовал ли этот человек измене в собственном доме тем, что не следил как следует за своими работницами или женами родственников? Провинившиеся подобным образом имели возможность быстро получить прощение, пообещав как следует исполнять одну из основных христианских обязанностей: предоставлять кров страждущим. Итак, в соответствии с градацией Бурхарда, наибольшая вина лежит на женатом мужчине, который вступает в связь с женой другого; те, кто заводят сожительницу, виновны меньше; за ними следуют те, кто, разведясь, женятся снова, а затем – кто просто разводятся. Двумя позициями ниже располагается обычное распутство, то есть связь состоящего в браке человека с в нем не состоящим. Наконец, к числу легких проступков относится распространенная в крупных домах с многочисленными работницами забава, которой предаются юноши и незамужние женщины. Как видно, первейшей заботой составителя является моногамия: в тех случаях, когда проступки не затрагивают узы брака, наказание заметно мягче. Брак и здесь предстает как лекарство от плотской распущенности; он должен привносить порядок, дисциплину и мир в отношения мужчины и женщины, не позволяя им совокупляться беспорядочно, без каких-либо ограничений. Вопросы в следующей категории касаются похищений, нарушений desponsatio, инцеста – в первую очередь духовного (ведь в иерархии свода дух выше плоти – браков с крестными родителями или детьми, по крещению или конфирмации), но и обычного тоже, – противоестественных связей и, наконец, в последнюю очередь, проституции. Если добавить к этому вопросы из других категорий – об убийстве супруга, абортах, детоубийстве, ухищрениях, с помощью которых жены манипулируют мужьями или препятствуют зачатию (вопрос о контрацепции и аборте входит в категорию убийств: этот проступок приведен в нижней части списка, перед убийством раба и самоубийством, но, что примечательно, после отцеубийства, убийства священника, собственного ребенка и супруга), – получится, что в общей сложности 30 вопросов из 80 посвящены сексуальности. Центральное место в представлении о грехе и нечистоте, после кровопролития и перед «предрассудками», занимает секс. Главным же условием для очищения от этой скверны является брак.

Вопросник Бурхарда направлен на поддержание нравственности: он должен вразумить людей, показать им, что есть зло, и отвратить от греха. Не в меньшей степени он направлен и на принуждение к порядку: его задачей является выявить нарушителей и представить их на суд епископа. Тот затем подберет подходящее наказание, проконсультировавшись с нормативными текстами, составляющими большую часть «Декрета». Размах этого кодекса монументальный: он подобен собору, план которого – организованное движение к спасению. Двадцать его разделов размечают дорогу от земли к небесам. Первые пять посвящены тем, кто должен руководить этой процессией, наставлять ее участников и, если нужно, силой возвращать их на путь: епископам и их подчиненным, священникам и дьяконам. Кроме того, в них говорится о приходах (где происходит очищение от греха) и двух таинствах, совершаемых священством, – крещении и евхаристии (инструментах очищения). Момент прибытия описывается в разделе «Книга размышлений» (Liber speculationum) – здесь Бурхард рассуждает о смерти и посмертной участи. Предшествует ему самая объемная, XIX книга, озаглавленная, судя по рукописям, Corrector или Medicus. Именно она содержит в себе ключ к небесам, средства, позволяющие перенести дорогу и избавляющие от последних недостатков человека, которому предстоит испытать на себе взор на этот раз уже не епископа, а самого Бога. Перечень этих средств, в отличие от вопросника для прихожан, не адресован непосредственно грешникам. Грешник не способен позаботиться о себе самостоятельно. Тем же, кто должен заняться его исправлением, – прелатам и их подчиненным – книга XIX «Декрета» предоставляет пенитенциалий – перечень наказаний.

Вполне вероятно, что в атмосфере разгорающихся милленаристских настроений эта часть «Декрета» представлялась наиболее полезной – в том числе самому автору. Примечательно, что в качестве пролога ко всему своду Бурхард решил использовать пролог к одному из более ранних пенитенциалиев. Подобные списки, в которых перечислялись грехи и соответствующие им кары, составлялись в больших количествах, так как они заметно облегчали пасторскую деятельность. Облегчали даже чересчур, позволяя им не думать своей головой: Шалонский собор 813 г. предостерег от использования таких списков, «кишащих ошибками и неизвестного авторства». Обойтись без них, однако, было трудно: в христианском мире 1000 г. покаяние по-прежнему принимало специфические формы и выполняло специфические функции[57]. Для того чтобы искупить вину, грешник должен был на протяжении установленного времени жить не так, как прежде, должен был «преобразиться», перейти в другой разряд общества и наглядно продемонстрировать это с помощью специальных знаков, вести себя, одеваться, питаться по-другому. Покаяние, таким образом, временно изгоняло из общества члена, утратившего чистоту, который мог «заразить» и остальных, и восстанавливало тем самым мир и порядок. Желая преобразовать общество к лучшему, Бурхард задался целью составить хороший пенитенциалий – им и завершается его труд.

Завершается свод перечнем наказаний, начинается с пролога в церковном духе – промеж них Бурхард помещает канонические тексты, освещающие нравы мирян, которых в возрожденном духе каролингской симфонии светских и духовных властей король и епископ должны наставлять на путь истинный. Как мне представляется, в порядке этих текстов прослеживается движение от публичного к частному. В начале обсуждаются случаи радикального нарушения порядка, которые требуют официальной процедуры восстановления мира под руководством епископа. Это дела, связанные с кровью: убийство и инцест (книги VI и VII «Декрета»). Далее перечисляются случаи, в которых необходимо вмешательство епископа в качестве защитника уязвимых социальных групп: тех, для кого покаяние стало образом жизни, кто «преобразился» окончательно, – монахов и затворниц (книга VIII), а также женщин, еще не прошедших через «таинство» (книга IX). Здесь же обсуждается и брак, причем, что знаменательно, именно женский – самая слабая часть общественного здания. От женщин Бурхард переходит к колдовству и чарам, к посту и несдержанности – все это (книги X–XIV) уже в гораздо меньшей степени имеет отношение к общественному порядку. В книгах XV и XVI епископ выступает как помощник и советник светских князей. Наконец, в последних книгах, перед самым пенитенциалием, речь заходит о наиболее приватных, интимных вопросах – и тут же помещаются тексты, осуждающие распутство. На мой взгляд, заслуживает пристального внимания то обстоятельство, что, располагая книги таким образом, Бурхард вполне четко отделяет сферу брака от сферы сексуального. Как кажется, это может служить доказательством того, что он, мысля в традиции Гинкмара и своих каролингских предшественников, рассматривает брак в первую голову как общественный механизм, как один из способов социального поведения (un cadre de sociabilité). Епископ занимается вопросами брака исключительно в качестве блюстителя общественного порядка. В аналогичном свете институт брака рассматривается в «Медике» (Medicus) – XIX книге свода.

В XIX книге мы вновь находим список вопросов, однако в этот раз они обращены не к общине прихожан в целом, не наружу – они интроспективные, личные; это диалог между исповедником и исповедающимся. Очень лаконичный, в духе: «Ты сделал так-то? Ты заслуживаешь того-то», сопровождающийся порой небольшим пояснением, в чем именно заключается тяжесть проступка. К вопроснику прилагается дополнение, посвященное конкретно женщинам и их грехам, – стоит рассмотреть его подробнее. Бурхард Вормсский убежден, что женщина кардинально отличается от мужчины: она более слаба и неустойчива, судить ее необходимо по иным принципам. «Декрет» призывает, в частности, принимать во внимание эти ее свойства: «Христианская религия в равной мере осуждает прелюбодеяние обоих полов. Жены, однако, не имеют возможности с такой же легкостью осудить мужей в неверности и добиться того, чтобы они понесли возмездие, тогда как у мужей в обыкновении приводить жен, заподозренных в прелюбодеянии, к священникам»[58]. «Декрет» в то же время призывает и принимать во внимание коварство женщины. Склонная по природе к обману, даже при отправлении правосудия она должна оставаться под опекой своего мужа: «Если спустя год или шесть месяцев твоя супруга будет утверждать, что ты ею еще не овладел, а ты будешь утверждать, что эта женщина – твоя жена, верить следует тебе, ибо ты господин над женой»[59]. Стандарты, применимые к поведению мужчины и женщины, не могли быть одинаковыми. Поэтому Medicus и вглядывается более пристально в женскую душу. «Врачеватель», «наставник» – всегда мужчина. Это приложение к пенитенциалию представляет интерес потому, что показывает, какой видели женщину мужчины того времени.

В их глазах она само легкомыслие, она ветрена, болтает в церкви, игнорирует пороки, которые ей следовало бы замаливать. Вся ответственность за смерть детей лежит исключительно на ней, ведь и забота о детях – исключительно ее обязанность. Дитя умирает – виновата в этом мать, не досмотрела она, и неважно, правда это или нет. Характерен следующий вопрос из списка: «Не оставила ли ты свое дитя слишком близко к котлу с кипящей водой?» Сюда добавляются, разумеется, аборты и проституция. Женщины, как известно, охотно продают свое тело или тела собственных дочерей, племянниц или других родственниц, ведь они сладострастны, похотливы. В вопроснике ни разу не поднимается тема плотского удовольствия в браке, зато обсуждается удовольствие, которое женщина может доставлять себе сама, получать от других женщин или детей в своем мирке, в гинекее[60], в покоях кормилиц – в этом странном и волнующем мире, куда доступ мужчинам был закрыт, но куда их тянуло и где, как им казалось, женщины без их участия предавались разврату. Вновь до самого сокровенного мы добираемся в самом конце вопросника. Текст пенитенциалия устроен по схожему с организацией канонических текстов принципу: от публичного к частному. В общем вопроснике для обоих полов деяния, угрожающие общественному порядку, такие как убийство, кража, блуд и инцест, предшествуют деяниям, совершаемым обычно в стенах дома: распутство супругов, колдовство, несдержанность, безверие. Тяжесть наказания при этом в целом зависит от того, нарушает ли грех царящий в обществе мир.

Наиболее четкое представление о системе ценностей, которой придерживается Бурхард и которую он благоразумно, стремясь сделать так, чтобы его свод был действительно полезным, соотносит, насколько возможно, с общественной моралью, дает перечень наказаний за грехи. Иерархия кар соответствует иерархии проступков, и в зависимости от того, насколько тяжкая вина будет признана за грешником, на него налагаются более или менее строгие ограничения в течение более или менее продолжительного времени. Объемный список этих ограничений, приводимый в Medicus, как представляется, можно разложить на три категории. К первой относится пост на хлебе и воде – а также, само собой, прекращение любой сексуальной активности – в продолжение нескольких дней. Стандартной единицей счета были 10 дней, но от этого числа могли отниматься (или добавляться к нему) дополнительные дни. Наказание, относящееся ко второй категории, налагалось на гораздо более длительное время: как правило, на год. Оно вместе с тем было и куда более легким: запрещались лишь употребление мяса и любовные утехи. К тому же соблюдать его было необходимо только в определенные дни – feriae legitimae

Примечания