- -
- 100%
- +
Висячие кафе Сериама
Висячие кафе Сериама… и небо плавится в малиновых прощальных лучах светила.
Лифтовая платформа неторопливо и бесшумно поднимает в небо. К тем, кто ждёт, кто не бросил…
Город остался внизу и неспешно тает в подступающей мгле. Можно было бы увеличить скорость и оказаться на площадке кафе в считанные минуты, но мне нравится рассматривать окрестности с высоты, и нравится, когда ночью вокруг одни звёзды.
Прижавшись ладонями к невидимой упруго-тёплой преграде силового поля, наблюдаю за пролетающей стайкой птераклей.
Насколько известно, ни один экземпляр до сих пор не пойман. Неуловимые существа. Словно призраки или фантомы. И, сколь неуловимы, настолько же материальны и вещественны – на взгляд размером с журавля, и чем-то напоминают доисторических птеродактилей и мифологических драконов. Первых, наверное – формой крыльев и гладкой на вид кожей, вторых – формой головы и гребенчатым, шипастым хребтом. Чаще всего они появляются на закате, но никто и никогда не видел, чтобы они где-то приземлились. Эти загадочные создания словно бы растворяются в закатном мареве или дождевых тучах. Ещё одна загадка из огромного сонма загадок, которыми одарил мир Поворот. Не люблю загадки. Лет десять, как не люблю.
Стая скрылась в горизонте, и мимо, на огромной скорости, промчалась платформа: молодёжь спешила на танцплощадку. Им было весело, две парочки обнимались и шутили – я успела увидеть улыбки, и лифт унёс их ввысь – к романтической музыке и танцам под звёздами. На секунду в душе проснулась зависть – к весёлой беспечности, к беспечной радости. К тому, что у меня отняли. Отняли самые дорогие и близкие люди. И на вопрос, как они могли?, я не могу найти ответа… вот уж десять лет. Как не нахожу и оправдания.
– Отговаривать тебя бессмысленно? – за кофе поинтересовался Фёдор. Скорее утвердительно, нежели вопросительно.
Я кивнула, глядя в чёрное дрожащее зеркало, в котором отражались дрожащие звёзды. Кофе давно остыл, а я всё разглядывала отражение.
Ужин удался не из весёлых, но веселья никто и не жаждал. Мы собрались здесь, что бы попрощаться, и настроение царило соответствующее.
– А как же твой брат?
– А что мой брат, Доро?
– Фёдор прав, тебе не кажется? – вмешался профессор. – Ты поступаешь с братом так, как когда-то поступили с тобой. Вернее – с вами. Но только тебя предали один раз, а его предадут дважды. Об этом ты не подумала?
– Я обо всём подумала, Степан Никанорыч. Он поймёт, поймёт, как поняла я…
– Ага, – хмыкнул Фёдор, для близких и друзей – Доро, – поймёт так же как ты, и отправится искать. Только теперь уже – тебя!
– А даже если и так?! – неожиданно даже для самой себя взъерепенилась я. – Ну и что? Мало ли что может произойти за то время, пока он вырастет. Был один Поворот, вполне может случиться и ещё один. И неизвестно, в какую сторону развернёт в следующий раз!
– Отговаривать вас, Суламифь Григорьевна, похоже, действительно бесполезно, – вдруг перешел на официальный тон профессор. – Но, понимаешь ли, если тебе всё же удастся выбраться оттуда живой и в здравом рассудке, то этот удивительный факт очень и очень заинтересует спецслужбы. Можно сказать, что они начнут рыть копытом землю, лишь бы разобраться в подобном феномене… разобраться, почему же тебе это удалось.
– Как-то меня не очень это волнует…
«Меня это и вправду не волновало. Я всё для себя решила. Истекли десять лет – напрасных надежд, разочарований, страха, и вновь – надежд. Я просто устала. И теперь чувствовала огромное, всеобъемлющее облегчение: наконец-то всё закончится. А как – уже не важно. Осталось лишь последнее тягостное испытание, но и оно подходит к концу – ужин заканчивается, и теперь меня ждёт лишь дорога».
Профессор, мой опекун, друг и учитель выглядел расстроенным – не сумев отговорить и удержать меня от, как ему казалось, авантюры. От похода в Запретные Земли. И это не те Запретные Земли, где обитают фениксы, где можно исполнить Заветное желание – нет, мой путь лежал не туда. Не верилось как-то, что нашу с братом судьбу можно исправить так просто. Вот не верилось – и всё тут… наверное зря. Но нет во мне Заветного, не вызрело это желание – одни вопросы, что в душе, что в уме, что на языке. Вот и сейчас – так и тянет поинтересоваться у Степана Никанорыча, почему же он не остановил моих родителей? Но не буду – жаль старика. Вон как устало поникли плечи, а крупные ладони с прямоугольной формы длинными пальцами тяжело лежат на столешнице. С детства помню эти удивительные руки: тёплые, но сухие и жесткие – словно лист сухого камыша. И такие надёжные – всегда готовые подхватить, помочь… Да и Фёдор смотрит укоризненно: лучше б их было не звать, ушла бы себе потихонечку!.. Но не смогла. Что ж, будем терпеть и сражаться – душевное спокойствие, что их, что моё – стоит того.
Взяв ещё по бокалу вина, отходим к балюстраде – холодного ветра не чувствуется, кафе накрыто силовым куполом. Теперь звёзды были повсюду: и в небе над нами – холодные и бесстрастные, и внизу, под ногами, там, где город жил своей суетно-сонной ночной жизнью, со всеми мелкими и не очень проблемами обывателей. «И почему я так не могу? Просто жить. Просто выйти замуж, родить детей, ходить на работу и возвращаться в дом, где меня ждут и любят. Может, это проклятие на роду лежит такое – не знать покоя, стремится докопаться до истины? Зачем бы они ещё могли уйти, бросив двух маленьких детей? Ну зачем?»
Летун – этакий гибрид живого существа и механизма – утром доставил меня к границе Запретных земель. Ну, они уже не очень запретные – Запретными они были где-то два столетия назад, когда всё только случилось. Сейчас же это просто точка в заснеженных отрогах гор, где, как выразились физики: «… пространства сливаются, и образуется прокол, через который можно проникнуть в иной мир». Это заключение, столь глубокомысленное, они вынесли после изучения рапортов первых Вернувшихся. Тех, кто нёс с собой простейший диктофон или же сумел сохранить хотя бы остатки здравого рассудка. Таких были единицы, хотя, когда был обнаружен этот прокол, туда толпами бросились учёные-естествоиспытатели, любители приключений всех мастей, знаменитые и не очень путешественники, ну и естественно, мечтатели. Про любителей халявной наживы – я уж и не говорю, но они, как ни смешно, оказались самыми трезвомыслящими – и едва завидя опасность, «сделали ноги». Я изучала хроники тех времён, и видео, и печатные. Всё начиналось как обычно при обнаружении очередной Зоны. Вначале карантинная блокада силами военных, затем, после того, как убедятся, что с той стороны никто опасный не пожалует, к объекту допускаются учёные. Через некоторое время, после того, как эти самые учёные бессильно разводят руками, в закрытую зону пропускаются все желающие. Военные уходят. Но, то, что они уходят, не значит, что объект остаётся без правительственного наблюдения.
Едва Запретные земли начали выплёвывать исковерканные, искалеченные физически и духовно личности, некогда бывшие замечательными людьми, военные вновь перекрыли доступ к ним. Ненадолго. Примерно через полгода базу вновь сворачивают. Видимо, кто-то в правительстве подсчитал, что жизнь десятка безрассудных искателей приключений не стоит круглогодичного содержания в горах постоянно действующего военного пункта. Может, он и был прав – в конце концов, человек, поставивший перед собой цель вполне способен её добиться, и просочится даже через военный кордон.
Высадив единственного пассажира на посадочной площадке, рядом с экраном информатория, летун расправил покрытые металлической чешуёй крылья, и устало взмахивая, полетел обратно, в город. Да уж. Нашли, кого послать в такой дальний рейс – не могли дать особь помоложе? Таким старичкам только городские линии обслуживать. Надеюсь, он доберётся обратно…
Стоило сделать шаг, и экран ожил, электронный голос убеждал неразумного путника повернуть обратно, демонстрируя, что случилось с теми, кто всё же проник в Запретные земли. Я знала, что с некоторыми такой фокус проходил – они поворачивали назад, но только не я. Зря стараешься, дружок. Словно уловив мысль, информаторий икнул, мигнул, и, закашлявшись, погас. Видимо, его давно не посещала ремонтная бригада.
Подхватив нетяжелый рюкзачок за лямки, стала подниматься в гору, по давно вырубленным в промёрзшем грунте и осыпавшимся ступеням. Надо подняться где-то метров на двести – там должен быть прокол.
«Не могли сделать взлётную площадку поближе, чтоб ноги не ломать…» Впрочем, ругаться бесполезно – её просто не могли разместить рядом с зоной входа. Всё оборудование, в котором была хоть малая доля электроники, любило неожиданно и непредсказуемо выходить из строя, как раз в радиусе двухсот метров. Физики, изучавшие явление, пришли к выводу, что это вызвано каким-то излучением, им ещё неизвестным. Можно себе представить, что случится с летуном, заходящим на посадку, если в его полуживой голове откажет процессор…
Добравшись до металлического ограждения, окружающего зону проникновения чужого пространства в наш мир, оглядываюсь: горы и тучи, похожие на туман. Ничего похожего на привычный мир, значит, и прощаться не с чем. Только ледяной ветер обжигает щёки морозными поцелуями. Чёрт, может, всё-таки не стоит?
Я стояла перед низенькой оградкой, чем-то похожей на кладбищенскую, может символизмом? И огораживала она примерно такой же пятачок, что резервируют на двоих. Где-то два на два, ну может, чуть больше… унылый серый заборчик, по колено высотой, ограждающий совершенно пустой, на вид, клочок земли… Меня вдруг охватило такое чувство, словно пришла к могиле родителей: пришла спустя много-много лет после их смерти, и визит этот, для которого пришлось столько времени собираться с духом, совершенно бесполезный и тоскливый. На глаза навернулись слёзы – но всё же протянула руку, и передо мной появились амальгамовые концентрические волны, словно пальцы коснулись жидкой зеркальной поверхности. Едва вдохнув – лишь бы не передумать! – шаг вперёд. Ещё шаг – выдохни. Ты прошла. Ты справилась не только с неизвестностью, но и с самой собой.
За спиной осталась зима, а впереди простиралось лето. Лето. ЛЕТО. Ясное солнце, высокие облака, тёплый воздух, похожий на морскую воду, густое щебетанье птиц и кузнечиков, цикад; волнующееся море трав и цветов, густая полутень рощ, звонкая песня воды, совсем не похожая на стылое и медленное журчанье в зиме. Осмотревшись, покатала это слово на языке, но получилось не лето, а что-то вроде лииеето, сродни томного потягивания кошки перед жарким огнём камина. Здорово. Если бы это всё было ещё и в нашем мире…
– Лето! Вот здорово! – этот возглас вырвался помимо воли и удивил меня неизмеримо. Своей детскостью. Для меня нехарактерны такие молниеносные перемены в настроение… да и вообще – не на пикник выбралась. Следует помнить, чем чреват это благодушный, на первый взгляд, мир. Одёрнув себя таким образом, продолжила осматриваться.
Белый Волк. Нарушенный сон
Что-то потревожило его во сне. Что-то неуловимое, смутное, далёкое: где-то было произнесено слово. И даже не отзвук, а лишь далёкое дыхание воздушной волны коснулось ушей спящего. Этого оказалось достаточно, что бы прервать спокойное течение грёз. Огромный белый волк, дремавший в густой тени высокой, антрацитово-чёрной скалы, неторопливо поднялся, встряхнулся, так что во все стороны полетели листочки и хвойные иголки, и задумчиво посмотрел на восток. Слово было сказано там. Значит, опять кто-то прошел. Это же подтверждала и небольшая стая чёрных птиц, чьи тени скользнули по яркой зелени ложбины, в которой он отдыхал: словно случайно изроненное из крыла, на траву медленно спланировало потрёпанное перо. Ага. Как-то неоригинально.
С ленцой потянувшись и широко зевнув, зверь неторопливо приблизился к этому «привету», и осторожно обнюхал. Потом задрал лапу и помочился на него. Перо словно кислотой облили – оно начало съёживаться, шипя и истекая дымом, в то время как трава вокруг никак не реагировала на «процедуру».
Дождавшись, пока оно окончательно исчезнет, и пару раз чихнув от неприятной, ничего общего не имеющей с запахом обычного горелого пера вони, белый волк неторопливой трусцой направился на восток. Надо было взглянуть на того, кто прошел. Надо было понять: стоит вмешиваться или сразу опустить… лапы. Потому что, если сам прошедший не готов бороться – то лучше белый волк вернётся под сень своей скалы и вновь погрузится в бездумные, безмятежные грёзы. Это так приятно в летний, жаркий полдень… Почти так же, как и бежать, мягко и упруго переставляя лапы по сухой хвое, чувствуя как переливаются под кожей мышцы, наполненные энергией и силой. Давно он не чувствовал в себе такого подъёма, такого сжатия энергий, но и путники случались всё реже и реже. Да и то: далеко не все они интересовали хозяина здешних краёв, далеко не все…
Прошедшая
Дорогу я нашла почти сразу. Только задержалась немного, что бы переодеться в летнее.
К сожалению, попав в этот мир, мой комбинезон, созданный из натуральных тканей с вживлёнными элементами электронного управления, мгновенно стал обычной одеждой – электроника откинула свои виртуальные копыта. А я так надеялась, что этого не произойдёт! Так что, пришлось вручную потрошить его в попытках создать что-то вроде майки и шорт. Ну, если кто-нибудь пробовал использовать вместо портняжных ножниц и прочих швейных принадлежностей охотничий нож, то поймёт, каких усилий это стоило. Но, в конце концов, всё же получилось что-то вроде длинных – до колен, шорт, и майки с рукавами по локоть. Шедевром данные произведения назвать никто бы не рискнул, но ведь я не на бал явилась? Скатав и с трудом уместив в рюкзаке останки комбинезона (мало ли, вдруг пригодится) , с сомнением посмотрела на ботинки: едва ли они понадобятся, да и тащить не хочется. А бросить жалко. После недолгих колебаний, связала их шнурками и перекинула через нижнюю ветку сосны, где-то на уровне человеческого роста. Вдруг кому пригодятся?
Уже стоя на дороге, оглянулась на сосну, под которой переодевалась: бутсы всё ещё покачивались по инерции, жутко нелепые на ветке. Такие же нелепые, и может, чуть-чуть жалкие в своём соотнесению к человеку, как и все эти ленточки, клочки, носовые платки, завязываемые «на счастье» в, так называемых, святых и мистических местах. Нет бы людям подумать, что они делают: завязывают свою мечту на узел. Я невольно хихикнула, представив, как следующий исследователь с некоторым недоумением рассматривает мои ботинки, а потом его озаряет: ба! Да это же хорошая примета! И вот уже бедолага стягивает с себя ботинки, ну или кроссовки, и накидывает их на соседнюю ветвь… а через несколько лет вся ель будет увешана обувью. Этакая экзотичная мечта владельца обувного магазина.
Изгнав непрошено-легкомысленную картину из сознания, занялась более насущными проблемами. Такими, например, как размышления над тем, куда иду? Точнее, куда – это понятно: с востока на запад. Именно туда, в точку другого прокола и ведёт дорога, почти не петляя. И все вернувшиеся утверждают, что выжить можно, только если держишься её, не отходишь дальше, чем на десять-двадцать метров. Это у нас пункт первый: держать дорогу в поле зрения. Но… мои родители не вернулись. Следовательно, направление в контрах с целью следования. Если и смогу разыскать какие-то следы, метки, улики – то только сойдя с дороги. Я знала, что мне не на что надеяться – и не надеялась увидеть их живыми. Я хотела понять. Их понять. Значит, пункт второй: от дороги стараться не удалятся, но внимательно осматривать всё, что может быть зацепкой, всё подозрительное. Ну что ж… принято к исполнению.
Асфальт дороги был весьма изношен, но всё ещё крепок: местами выщерблен, кое-где встречались колдобины и вымоины, но в целом относительно ровное полотно. Сейчас даже в деревнях такое кое-где осталось, хотя и в весьма глухих. По такому можно много часов идти не только в теннисках, предусмотрительно захваченных с собою, но и даже босой. Босой, быть может, даже и приятнее: чувствовать мягкое покалывание, своеобразный массаж, нагретого за день асфальта.
«Мы – дети странного мира, странного времени. Вполне человеки. Но Поворот дал нам что-то… что-то неуловимое. Может то, что не смогла дать НТР в далёком двадцатом веке. Я изучала историю, и не только исторические факты, но и социальные исследования – и как результат: научно-техническая революция стала формировать мир физиологически удобный и комфортный, но в нём не оставалось места для духовности, для развития душевной красоты и величия. Всё свелось к погоне за мимолётными удовольствиями: к тёплому сортиру и мягкой постели, к вкусной еде и необременительным для ума развлечениям. А в душе – пустота… Жизнь без цели, без идеи, единственный смысл которой – заработать денег и получить удовольствие! История ни в чём не виновата, но те, кто её вершили, украли и уничтожили все благородные идеи и цели, всё, что позволяло оставаться человеку – Человеком, а не просто прямоходящим млекопитающим. Душе не стало к чему стремиться, и она… уснула, наверное. И как результат – эпидемия депрессии, духовной деградации и нищеты. Так что, Поворот, как это ни удивительно, пришелся более чем кстати. Да, многие сгинули бесследно. Да, на Земле появились Зоны непригодные для жизни человека. Да, иногда из этих Зон появлялись враждебные человеку существа. Но! Любопытство – извечное проклятие человека со времён ларца Пандоры, заставило нас проснуться, а душу – стряхнуть многолетний налёт серого пепла сна и равнодушия. Поворот вернул человеку веру в Чудо, заставил высунуть нос из обжитого мирка обывательской жизни. И, хотя Поворот является косвенным виновником исчезновения моих родителей, моей боли, я всё же рада, что он случился. Лучше уж так, чем сдохнуть от водки и от простуд, прав был Высоцкий. У человечества появилась ещё одна вершина, ещё одна цель, к которой надо стремиться, напрягая все силы. И, видимо, это единственное условие для того, что бы человек честно познал и оценил себя. И дай Бог нам быть лучше, чем мы есть на самом деле: очень трудно жить слабым людям, очень трудно оказаться трусом, подлецом или предателем. Особенно, если был уверен в обратном».
Безмятежность этого мира умиротворяла и вызывала недоумение – что, в столь прекрасном и благословленном месте может сводить людей с ума? Что является причиной исчезновений?
Негромко выводила трели какая-то, неразличимая в гуще кустов, птичка, шелестел в ветвях ветер, наплывающие облачка давали лёгкую прохладу. Дорога, так и хочется сказать – вилась!, но это было бы неправильно. Она, вроде бы, была прямой, но, сколько ни шагала, прямым оказывался отрезок пути метров в сто пятьдесят – двести, впереди постоянно маячил поворот, скрывая общую длительность. При этом, оглядываясь, каждый раз убеждалась, что дорога прямая как стрела, как минимум километр. Забавно. О таких фокусах ещё никто не рассказывал. Напрашивались два вывода: либо я первая с кем такое происходит, либо те, кто это видел, попросту, не смогли сообщить об этом. И вот это уже совсем не забавно.
Дорога была проложена между двух гор. Хотя нет, правильней было бы сказать, что она, э-э, ну ладно – вилась, по пологому склону одной горы, в то время как вторая, не очень высокая, но почти отвесная, белым сланцевым монолитом нависала над долиной. Не люблю такие горы: до половины одетая деревьями и кустарником, выше она напоминала Бедного Йорика – сланец похож на выбеленную временем кость, причём пористую – очень редко в теле горы чернели какие-то провалы. Может, ходы вглубь, в пещеры, а может, просто коррозийные вывалы породы, кто знает… Я не собиралась идти и проверять, что там такое. Не просто потому, что это было далеко от дороги, нет. При взгляде на эти чёрные глазные впадины мне становилось не по себе, словно кошка положила лапы между лопаток и выпустила когти. Ну, если не обращать на это внимание, то окружающая природа была просто идиллической.
Ближе к обеду показались первые обитатели этого мира. Почему-то я ожидала увидеть птераклей, но это оказались птицы, похожие на нашего ворона. Большие, антрацитово-чёрные, головастые и клювастые. Они летели с запада, очень невысоко и, заложив плавный вираж, расселись на разлапистое дерево похожее на грецкий орех, росший недалеко от дороги.
Густая зелень листьев не мешала их рассматривать – местные круки были слишком неуместны, слишком черны в бушующем цвете жизни и роста. Птицы топорщили перья, встряхивались и переговаривались пронзительно-визгливыми голосами. Право, та незаметная пичуга с её трелями в кустарнике меня устраивала намного больше. К тому же, не смотря на гладкое и аккуратное оперение, при взгляде на чёрных птиц возникало такое ощущение – что это маскировка. Что на самом деле смотришь на что-то очень неприятное, ну как минимум – на стервятника. Нет, конечно какой-нибудь орнитолог тут же может возразить, что это очень красивая, полезная, умная и интересная птица… У каждого свои любимцы. Но во мне стервятники не вызывают никакого другого чувства, кроме омерзения.
Белый Волк
Ботинки покачивались, словно слабо веющий тёплый ветерок мог раскачать нечто столь тяжелое. Белый волк, задрав морду, раздумчиво наблюдал за оригинальным маятником уже несколько минут. И вдруг, враз приняв решение, поднялся на задние лапы, зубами вцепившись в один из ботинок, сорвал с ветки. При этом второй, перекинувшись через ветку, весьма ощутимо стукнул его носком в лоб.
Быстро обрыскав полянку, на которой переодевалась девушка, белый волк отыскал несколько лоскутов ткани и обёртку от шоколадки. Собрав всё до кучи, вырыл неглубокую яму, спихнул всю добычу и старательно загрёб землей, приминая получившийся холмик носом. Когда он сравнялся с уровнем дёрна, крест-накрест провёл лапой, оставляя быстро тускнеющий серебристый след когтей. Пронаблюдав, как рана земли затягивается молодой порослью травы, развернулся и потрухал по дороге – вслед прошедшей, злорадно оскалив зубы на выпорхнувшую из кустарника чёрную птицу. Хозяин здешних мест не дремал, но, увы и ах – был далеко не всемогущ и не всевидящ. Иначе не допустил бы существования Белого Волка.
Осколки и воспоминания
Ночь. Между часом быка и часом волка. Уличные огни бродят отсветами теней по комнате. Там не темно – просто не надо света.
Юноше, только вышедшему из душа, с полотенцем вокруг бёдер, кажется, что кожа девушки, лежащей на разобранной кровати, слабо, призрачно светится. Лёжа на животе, удобно опустив голову на руки, слегка насмешливо улыбается, наблюдая за ним.
– Прихожу домой, а там девушка. В постели. Голая. Ну я и обалдел… – негромко произнесла она, вспомнив конец какого-то анекдота, – Доро, у тебя сейчас именно такой вид.
– Дурацкий? – улыбнувшись, спросил.
– Угу. Ты что, впервые меня видишь?
– Любуюсь. Ты такая красивая…
– Подхалим. Ничего у тебя не выйдет.
– Чего бы я ни отдал, чтобы ты отказалась от своей затеи, Мифа…
– Не надо, не порть настроение.
– Ты собираешься не настроение испортить, ты собираешься сломать две жизни. И свою, и мою. Ещё и брата.
– Так и знала, что научные сотрудники – жуткие зануды, особенно физики. Не надо Доро, не порть эту ночь, тем более что она может быть последней в нашей жизни.
– Это от тебя зависит…
– Хватит, – Суламифь встала, кутаясь в простынь. Не потому, что было холодно или же она стеснялась своей наготы. Нет. Ей нужна была уверенность, уверенность, что бы не свернуть с пути, она не в простынь заворачивалась под взглядом любимого человека, девушка напоминала себе самой – пути назад нет. – Или я уйду немедленно.
Утро неотвратимо приближалось, ночь, стаей чёрных птиц, умчалась на закат, оставив зарождающемуся дню глубокую, бездонную, неохватную синь безоблачного неба. Если б можно было крикнуть: «Остановись мгновенье, ты – прекрасно!», и навсегда замереть в этой секунде вечности! Но для влюблённых любая вечность проходит в один миг, и с каждым новым лучом пробуждающегося солнца приближался момент разлуки.
Те, кто дорог
Фёдор стоял у окна, глядя на просыпающиеся огни вечернего города, не замечая, что комкает в кулаке очередной листок с заявлением об увольнение по собственному желанию. Он не видел мигающих огоньков трасс и широких взмахов крыльев летунов, уставших за день, лишь отражение лица в стекле – не своего – Суламифь. Она ушла. А он остался. Делать карьеру, сидеть в мягком кресле и насыщаться гранитом познания. Чувствовать к себе отвращение и ненависть. И пустоту в душе. Почему? Зачем? Неужели же чувства так слабо связывали их, что не смогли удержать её от рискованного, безрассудного похода? Неужели же знать правду – сомнительную правду – для неё намного важнее, чем быть любящей и любимой? Эгоистка. Бессердечная эгоистка. Самая любимая. Фёдор вздрогнул, когда отражение в стекле – в памяти – печально улыбнулось, глядя на него с грустью, с непередаваемой словами нежностью любящей души.