Ихор. Книга первая. Ненависть

Полевые заметки, А.Б.Р.

Прежде чем приступить к изложению событий, считаю необходимым кратко описать известные разновидности вампиров, а также привести правильное произношение отдельных имён и терминов. Многие из них происходят из древних языков и со временем были искажены.

I. Классификация

Ихо́р — принято считать высшей формой вампиризма. Слово происходит от древнегреческого и означает «кровь богов», прозрачную нетленную жидкость, текущую в венах вместо обычной человеческой крови. На самом деле в жилах ихоров течёт такая же кровь, кардинально отличаются лишь её свойства. Внешне практически неотличимы от людей. Обладают выраженной регенерацией тканей, значительно превосходящей человеческую. Старение происходит крайне медленно, естественная смерть не наступает вовсе, из-за чего вид относится к бессмертным. Способны управлять собственной кровью и плотью, формируя из них оружие для нападения и защиты. Наиболее опасный и вместе с тем наиболее организованный вид.

Варг — принято считать низшей формой вампиризма. Преимущественно возникает вследствие «неполноценного» (хоть мне и не нравится этот термин) заражения человека. По мере прогрессирования вируса и вместе с тем отказа от крови постепенно утрачивает контроль над поведением, высшими когнитивными функциями и социальной адаптацией. Отличается крайне выраженной зависимостью от человеческой крови. Несмотря на распространённое мнение, варги не являются отдельным биологическим видом. Скорее представляют собой иную, более сложную и тяжёлую форму течения заболевания.

Валкола́к— принято считать низшей формой вампиризма. Термин появился в документах Стражей Фидеи в XX веке из-за ошибочной записи, очевидно, чешского слова vlkodlak как valcolacus, а позже закрепился как научный термин для вампирского подвида. Валколаки отличаются чрезвычайной физической силой, высокой скоростью, но при этом низкой манёвренностью и адаптацией, а также способностью к частичной либо полной звериной трансформации. Характерной особенностью является практически абсолютная преданность высшим вампирам, напоминающая врождённый поведенческий рефлекс.

Нимро́д(«бунт против воли Бога») — вампир-воитель, охотник. Существующих наблюдений недостаточно, чтобы с уверенностью отнести к отдельному подвиду. По всей вероятности представляет собой потомка ихоров, сумевшего сохранить человеческое мировоззрение при всех физиологических преимуществах высших вампиров. Отличается высокой устойчивостью к жажде крови, однако подобное самоограничение неизбежно приводит к тяжёлым физическим и психическим последствиям. Отрицает собственную природу, являясь естественным противником большинства известных форм вампиризма.

II. Названия и термины

Стражи Фиде́и(лат. Fidei Custodes — «Стражи Веры») — организация охотников на вампиров, специализировавшаяся на поиске и уничтожении вампиров, представляющих угрозу населению. Ныне на государственном уровне признана опасной террористической организацией и запрещена. В прошлом кандидаты в Стражи проходили многолетнюю подготовку, включавшую боевую, медицинскую, психологическую и богословскую дисциплины. В отличие от большинства военных формирований, Стражи обучались действовать малыми автономными группами, полагаясь прежде всего на разведку, скрытность и знание физиологии противника.

Примечание: за всю историю существования Стражей достоверно подтверждено огромное количество случаев успешной ликвидации высших вампиров. Поэтому эффективность организации следует оценивать как объёмом накопленных знаний о бессмертных, так и количеством уничтоженных целей.

Фонд Святого Освальда— международное научно-исследовательское общество, занимающееся изучением природы вампиризма. Несмотря на присутствие его сотрудников во многих странах мира, основные исследования традиционно сосредоточены в Великобритании, где исторически наблюдается наибольшее разнообразие известных форм вампиризма. Основными направлениями деятельности являются физиология бессмертных, механизмы передачи вампиризма, разработка средств защиты от солнечного света, а также создание биологических препаратов, ядов и иных веществ, способных воздействовать на бессмертных. Конечные цели организации остаются неизвестными даже многим её сотрудникам.

Примечание: вампиры представляют для Фонда прежде всего научный интерес. Их сотрудники редко руководствуются ненавистью или состраданием, предпочитая рассматривать любой известный вид как объект исследования. Именно членам Фонда принадлежат наиболее значимые открытия в области физиологии ихоров и природы вампиризма.

Вампиризм— инфекционное заболевание, вызываемое высокоагрессивным ретровирусом VHV (Vampiric Hemoviral Virus). После заражения вирус встраивается в геном носителя, а затем стремительно трансформирует работу большинства систем организма. Наиболее выраженные мутации наблюдаются в кроветворении, обмене веществ, нервной системе и процессах регенерации тканей. Несмотря на значительный объём накопленных данных, многие механизмы действия VHV остаются недостаточно изученными. Вирус имеет неизвестное происхождение, а также сохраняется в организме пожизненно, делая заболевание неизлечимым.

III. Имена

Э́рмен Маккарти(полное имя Эрменхе́лль) — единственный на данный момент известный мне нимрод. Бывший лидер Стражей Фидеи. Прекрасный охотник на вампиров. Предпочитает решать проблему прежде, чем успевает её как следует изучить.

А́льберт Бра́наган Риц — автор заметок. Специализация — гематология, хирургия. Подвид — ихор.

Глава I Преследуя тень

Холодный вечерний дождь крупными каплями заливал мостовую. Высокий стройный джентльмен, завернувшись в длинный плащ и сжимая до побелевших костяшек зонт, вглядывался в первые загорающиеся огоньки света в домах по ту сторону Темзы. Слева чёрной громадой возвышался Тауэрский мост, в сиянии вечерних огней и дымки от проливного дождя выглядевший уныло, и своим видом отпугивал надоедливых туристов. Погода позволяла густобородому мужчине в плаще наслаждаться столь редким, а оттого и ценным одиночеством посреди огромного, никогда не засыпающего мегаполиса. Этот промёрзший город был отравлен смрадным воздухом сточных канав, выхлопных газов и ресторанов быстрого питания; воздухом грязи и бедности, отходов и гнили. Но даже самой глубокой ночью здесь кипела жизнь. Всегда. Бесконечно.

Где-то вдалеке плотное чёрное небо на миг пополам рассекла молния, а за ней раздался гром. Под мостом, у самой воды, почти слившись с темнотой, бессвязно выругался бездомный. Мужчина повёл головой на звук, и в ту же секунду у реки мелькнула тень. Крепкая, хорошо сложенная фигура — словно высеченный из камня неподвижный монумент — не дрогнула, лишь бледная ладонь вокруг рукоятки зонта сжалась плотнее. Как по команде фонари осветили чёткие контуры угловатого лица, обнажая перед невидимым зрителем светло-голубые, почти серые глаза, острый, кривой из-за переломов нос с поперечным шрамом почти у самой переносицы и строгий профиль, мгновение взирающий в сторону моста. Свободной рукой он поправил котелок на макушке, повернулся к грозной холодной Темзе спиной и двинулся по мостовой прочь. Вдали по-прежнему время от времени сверкала молния, а сквозь шум дождя пробивался гром, словно сотрясая мир и порядок, но пьяного сквернословия больше не было слышно. Вместо него донеслось иное: тошнотворное чавканье и бешеный стук вдруг ожившего сердца. В воздухе витал голод и утомление охотой, стойкое омерзение от очередного поглощения некачественной, отравленной алкоголем крови немощного бродяги. В конце концов всё сводилось к одному — к жажде. Бесконечной, непрекращающейся жажде. Джентльмен в котелке, одиноко шедший под дождём, прекрасно знал её вкус.

«Пожертвуй донорскую кровь на благо общества», — откровенно гласила надпись на рекламном щите у остановки, куда подошёл мужчина. Мрачным взглядом из-под своего головного убора он молча осмотрел баннер и вновь спрятал глаза. Дождь барабанил по стеклянной крыше, и под этот равномерный, магнетический звук статная фигура в плаще задумалась о чём-то явно безрадостном. Когда же напротив остановился автобус, направлявшийся в Хитроу, он сложил зонт, снял котелок, поправил чёрные как смоль волосы и не торопясь зашёл в салон. До посадки на самолёт оставалось около трёх часов. Впервые за несколько десятилетий он покидал Лондон — своё, пусть и чересчур многолюдное пристанище.

Заняв место в последнем ряду, джентльмен опустил зонт к ногам и замер. Немногочисленные пассажиры в салоне не обращали на него никакого внимания, и он мог вновь посвятить себя и своё время тяжёлым думам. За окном мелькали здания, величественные, но выглядевшие в тот час, в ледяном холоде и отрешённости, зловеще. Дождливый декабрь две тысячи девятнадцатого года подходил к концу, а вместе с ним покидали это место и последние надежды на мирное, неомрачённое бедствиями и кровью будущее.

Выйдя из автобуса на последней остановке — аэропорт Хитроу — мужчина одёрнул плащ, и полы его развеялись на ветру, словно огромные вороньи крылья цвета сажи. Вновь надев на голову котелок, он глубоко вдохнул: в воздухе смешались различные ароматы, щедро разбавленные вонью от резины самолётных шасси и дыма. Так же, как и в городе, повсюду веяло кровью и жаждой: из каждого закутка, буквально в каждом пролёте, в каждом прохожем, за каждым углом. Кровь пульсировала, струилась в телах одних, в то время как нестерпимое желание её отведать горело в разуме и естестве других.

Лишь с помощью огромной силы воли приглушив собственные инстинкты, темноволосый мужчина зашагал вперёд, в здание терминала. Получасом позже, пройдя процедуру регистрации, он зашёл в зал ожидания. Сняв плащ с котелком и оставшись в одном жилете поверх классической белой рубашки, сел напротив огромных панорамных окон, выходящих прямо на взлётно-посадочные полосы. Обострённое зрение позволяло ему увидеть многое, вот и тогда он наблюдал, как падающие с неба снежинки под воздействием температуры превращались в дождевые капли вперемешку со льдом и оседали на фюзеляж ближайшего к окну авиалайнера.

Каждой клеткой кожи он ощущал присутствие в зале таких же, как он, с огромным трудом сдерживающих жажду. Некоторые из них даже наблюдали за ним, но он не придавал этому значения. Отведя взгляд от окна, брюнет достал из кармана брюк телефон и внимательно посмотрел на экран. «Новые открытия в области гематологии. Талантливый учёный и хирург Альберт Бранаган Риц рассказывает о своих исследованиях», — прочитал он заголовок одной из новостей.

Со стороны оставалось незаметным, но на самом деле он, со свойственным ему холодным рационализмом, обдумывал свои дальнейшие действия, прекрасно зная, что предотвратить то, что грядёт, невозможно. Он не питал иллюзий относительно обстоятельств вынужденной поездки, места, куда направлялся, а также опасности, которая ожидала его по прибытии. Но как бы ни старался, он не мог спрогнозировать следующий шаг. Онине виделись много лет. А следовательно, — о чём он знал почти наверняка — события могли развиваться самым непредсказуемым образом.

Через сорок пять минут по громкой связи объявили о начале посадки на рейс. Джентльмен убрал телефон, перекинул плащ через руку, поднял зонт с котелком, повисшим на рукояти, и медленно зашагал к нужному выходу. Ещё четверть часа спустя, заняв своё место в салоне бизнес-класса, он прикрыл глаза и постарался расслабиться, желая, чтобы время хотя бы единожды за всю его долгую жизнь над ним смилостивилось и побежало быстрее. Для него было настоящим испытанием находиться с людьми в закрытом пространстве, откуда не выйти на ходу и никуда не сбежать — даже каких-то жалких полтора часа.

Не успели шасси оторваться от земли, как его замутило. Он сжал болезненно пульсирующие виски, а когда молодая бортпроводница спросила, нужна ли ему помощь, хрипло отказался. С трудом пытаясь восстановить пульс, мужчина откинулся на спинку кресла. Когда самолёт поднялся выше, открыл глаза и повернул голову.

Вглядываясь через иллюминатор в огни уплывающего вдаль города, в бескрайний калейдоскоп света и тьмы, дождя, обратившегося снегом, и облаков, он убеждал себя, что пути назад нет; что всё не напрасно; что сдерживание собственного зверя того действительно стоило… Ради общего блага, ради спокойствия, мира и тихой жизни в уединении, ради… И всё же тщетно. Каждой частицей души и тела, всем своим естеством он отчётливо ощущал теперь кровь и слышал сердцебиения: то спокойные и ровные, как будто им ничего не угрожало, то учащённые от страха. Неизвестность перед полётом в небе взывала к базовым инстинктам безопасности и заставляла пульс ускоряться. Такое биение слышалось отчётливее прочих: как у жертвы, загнанной хищником в ловушку. Это сводило его, самого хищника, с ума. Запах, что он вдыхал ноздрями, стук сердец, что улавливал обострившийся слух. Он чётко представлял глаза десятков невинных пассажиров, собравшихся слетать в Дублин на выходные, полные в этот момент ужаса перед блуждающей где-то совсем близко смертью — возможным крушением и неминуемой гибелью в огне и мучительной агонии... Это сковывало разум, заставляло сжимать челюсти и скрежетать зубами и не отпускало до самой посадки, заставляя плоть мучиться, а совесть страшиться собственных порывов. А когда самолёт наконец сел по ту сторону моря, его настигла мертвенная тишина, и помимо крови мужчина чётко распознал другой вкус — вкус боли и ужаса, что пророчило будущее.

Тонкий прилив всё чётче рисовал линию между водой и сухим песком, где мелькали редкие ракушки. Воздух наполнял аромат соли, водорослей и пыли старой дороги, которая вела от гавани вдоль побережья. Изгибаясь, дорога поднималась к отвесным скалам, откуда открывался вид на кажущееся чёрным в ту пасмурную ночь Кельтское море. Со стороны порта виднелись покачивающиеся из стороны в сторону на ветру яхты и рыболовные лодки, от которых даже на дальнем расстоянии несло йодом и морской растительностью.

На уступах скал обустроились чайки, пучками сидя то тут, то там и глядя на буйное море безразличным взглядом. С неба хаотично и как бы судорожно срывался снег, а порывы ветра гнали его наискось к серым утёсам, отчего ночной воздух холодел с каждым часом. На вершине он был пронзительным, заставлял промерзать до костей, сдувал всё на своём пути, так что даже человеку с трудом удавалось бы устоять на своих двоих. Запах же, доносимый до возвышенности, придавал суровой зимней мрачности южных берегов острова особую характерность, пробуждал у знающих эти места ностальгическую, загадочную тоску по забытой родине.

Оттуда, с отвесных скал, по тонкой извилистой тропе спускался мужчина. Он всякий раз перед сменой в порту поднимался по этому пути, подолгу наслаждался видами сверху и так же неспешно шёл обратно. От порывистого ветра его спасала поношенная рабочая куртка, непродуваемые штаны и крепко зашнурованные армейские ботинки. Уже много лет он работал ночным охранником на пристани, где владельцы разных рыболовных компаний пришвартовывали свои судна.

В посёлке среди приезжих ходила легенда о том, что порт у дальнего пляжа проклят, а на маяке на скалах живёт Призрачный Клык. Это существо пробуждается в полнолуние и уводит заблудившихся посетителей к обрыву, где те под гипнозом прыгают вниз, в бездонное море, и тонут. Клыком же его прозвали, потому что некоторые туристы видели бродящего рядом огромного чёрного пса и следы от укусов на телах утопленников.

Несчастные случаи действительно происходили, бедняги разбивались или тонули. Однако, как считали местные жители, причиной было не какое-то проклятие или мистический призрак, а само место, что привлекало своей легкодоступностью людей, склонных к мыслям о смерти. И всё же споявлением легенды местные власти собирались возвести на границе скал высокий забор, но инициатива так и повисла в воздухе, потому что новости о жертвах Призрачного Клыка внезапно перестали приходить.

Впрочем, туман таинственности, окружавший восточное побережье, нередко привлекал к порту и маяку подростков, особенно в тёмное время суток, а потому пешая прогулка вдоль скал по пляжу была не просто любимым занятием охранника пристани, а добровольным делом, которому тот посвящал каждые полчаса перед заступлением на смену вот уже несколько лет подряд. Ни мораль, ни долг не способны были больше влиять на его выбор, ведь от них давно он сознательно отказался. Им двигала лишь неприязнь к надоедливой частоте, с которой люди наносили визиты его уединённому логову, где запах йода и рыбы и бурная водная стихия так сильно напоминали ему о детстве, проведённом им в этих краях.

«Э. М.» — поставил инициалы в дневнике дежурств мужчина, после чего снял с крючка фонарь, поправил кобуру под курткой и отправился со стороны поста на обход по всей линии побережья.

Места, по которым он ходил, теперь выглядели иначе. Озираясь по сторонам, он всюду видел бетонные плиты и сплошные стены — порабощённый камень, — пока не вышел на некогда дикий, а нынче «облагороженный» пляж. Его встретила кромешная темнота, а в ней тихий шорох засыпающих птиц и шум волн. Он замедлил шаг, пытаясь расслышать что-то подозрительное, направил свет фонаря в ночь, но ответом ему стал лишь хаотично кружащийся снег да ветер, обдающий ледяным холодом. В гавани буря казалась лишь отголоском настоящей стихии, вода здесь мягче наплывала на землю, как бы ласково её оберегая.

Охранник всё шёл вперёд, не оглядываясь, но прислушиваясь. Пройдя ещё метров десять, он вдруг замер: вовсе не услышать ему удалось, но почувствовать. Это были не заигравшиеся подростки и не птицы, аему подобный. Мужчина выключил фонарь и инстинктивно коснулся кобуры через куртку. Несмотря на то, что прошло много лет, реакции его не подводили: он успешно сконцентрировался на чувстве, которое ему удалось уловить раньше. Присел. Принюхался. И, не учуяв крови, понял, что хищник не добрался до жертвы… либо преследовал не её. Он крадучись направился к кустам можжевельника у пыльной протоптанной дороги, как вдруг, откуда ни возьмись, раздался собачий лай, и навстречу ему выбежал огромный чёрный пёс. Завидев мужчину, он помчался прямо на него. Служащий порта застыл на месте как вкопанный, глядя на тёмную тень и видя перед собой мелькающие в ночи челюсти, но в следующую секунду зверь пробежал мимо. Остановившись у него за спиной, зарычал в темноту, туда, где над утёсом склонялись сухие деревья, накрывавшие тенью мокрый песок. Ледяная дрожь прошибла всё тело мужчины. Он вдохнул… выдохнул… и одним молниеносным движением достал из кобуры глок, направив его в пустоту. Что-то задвигалось в глухой темноте под скалами, у самого берега. Сжав кулаки, он приготовился стрелять, однако движение исчезло так же неожиданно, как появилось, и из тени ему навстречу вышла высокая фигура в плаще. На голове у незнакомца сидел старомодный котелок, а из-под него виднелись тонкие губы, обрамлённые густой бородой. Эти губы приоткрылись и до боли знакомым голосом негромко произнесли:

— Так это ты тот самый Призрачный Клык, о котором здесь все болтают.

Чёрный пёс оскалился и зарычал в ответ, когда незнакомец осмелился шагнуть вперёд. «Стой, где стоишь», — читалось в его горящих огнём янтарных глазах, как отражалось и в мыслях его хозяина, и в дуле пистолета, по-прежнему наведённом на незваного гостя.

— Это ведь твоя псина, — продолжил неизвестный уверенно и вновь бесшумно шагнул вперёд. Пёс ощетинился и издал предупреждающий лай. — Вот оно что. У такого зверя не может быть хозяина, верно? Он лишь принимает в свою стаю человека или же… — незнакомец растянул губы-нити в кривоватой ухмылке, блеснув острыми клыками, а затем медленно, смакуя слова на языке, закончил фразу: — Уничтожает его.

Охранник прекрасно знал, с каким существом имел дело. Он тихо прошептал что-то себе под нос, перекрестился, а затем снял глок с предохранителя и спустил курок. В следующую секунду прозвучал выстрел. Пуля стремительно пронеслась вперёд, рассекла воздух и врезалась в скалу. На том месте, где стоял незнакомец, пыль смешалась с песком и поднялась в воздух, создав непроглядное облако. Не успел мужчина дёрнуться, как тёмная фигура возникла прямо перед ним и с силой отшвырнула огромного лающего пса к скалам, словно тряпичную куклу. Очередной выстрел прогремел в ночи, но вновь не достиг своей цели. Перед глазами охранника порта мелькнул ворот чёрного плаща и сквозь блеск острых, смертельно опасных клыков прозвучало:

— Ты совершенно не изменился, Эрмен Маккарти.

— Как и ты, упырь. По-прежнему носишь свою уродскую шляпу, — прохрипел он в ответ севшим от морского ветра голосом и тут же направил дуло пистолета в лоб мужчине. Котелок сорвался и упал с головы на песок, позволив бледному лунному свету озарить чёткие контуры лица: выраженные скулы, заострённый нос с горбинкой и поперечным шрамом почти у самой переносицы. Светло-голубые, почти серые глаза широко распахнулись, а тонкие губы приоткрылись.

— Ты не посмеешь, — голос его, прозвучавший рычанием откуда-то из глубины груди, обладал такой внушительной мощью, что заглушал шум моря и бешеный стук сердца. В мертвенно-бледных глазах же не было страха. Никогда. Ни перед кем. Даже перед лицом смерти.

— О, ещё как посмею, Альберт Бранаган Риц, — ответил Эрмен и нажал на курок.

Тем же утром на берегу, у подножия скал близ деревни Данмор-Ист, несколько туристов обнаружили следы крови. Самая молодая из них, девушка лет девятнадцати, завизжала от ужаса и прижалась к груди мужчины. Ледяной ветер подхватил её пронзительный визг и донёс до маяка на дальней стороне утёса, где под сводчатым потолком фонарной комнаты, окровавленные и измождённые от длительного противостояния, лежали двое. На щеке у одного медленно затягивалась рваная рана от пронёсшейся практически мимо, но всё же задевшей пули, а второй шипел и корчился от боли в сломанной лодыжке: кости срастались куда мучительнее, чем затягивались кожные покровы.

Эрмен понимал, что не мог тягаться с Рицем в своём текущем состоянии, на долгие годы сознательно отказавшийся от человеческой крови, пусть даже и изредка предлагаемой некоторыми смертными добровольно. Тело оказалось слабо, рефлексы притуплены, реакции замедлены. Иными словами, противник двигался и действовал куда быстрее. Он лишь успел изрезать его плоть охотничьим ножом, в то время как тот одним мощным хватом добрался до скелета. У него не было шансов, а потому, не раздумывая, он метнулся к скалам. Риц догнал его на самой вершине маяка, так что фонарь оказался их общей ловушкой.

— Скоро сквозь тучи проступит прямой солнечный свет, и тебе — конец, грёбаный ты кровосос, — рычал Эрмен, хватаясь за лодыжку.

— В таком случае мы встретим этот конец вместе, — тяжело дыша, отозвался Альберт, — ведь мы с тобой в одинаковом положении, в этой чёртовой, полностью застеклённой комнатушке под фонарём, моё дитя.

— Не зови меня так, ублюдок!

— Тебя разозлило только это? Всегда поражался твоему навыку расставлять приоритеты.

Маккарти метнул на мужчину яростный взгляд, дёрнулся было в его сторону, но тут же упал на четвереньки и согнулся от боли.

— Не трать силы. Заживёт быстрее. А пока расскажи мне, что ты забыл в этой глуши? Решил, что здесь можно сосать себе кровь спокойно, и никто тебя за этим делом не заметит?

Слова Рица взбесили охранника лишь сильнее, но физически противостоять врагу он не мог: силы восстанавливались крайне медленно, всё его естество кричало о наступлении утра. Ему не хотелось объясняться, он жаждал унизить противника если не кулаками, то словами, однако в красноречии за свою долгую жизнь так и не преуспел, а потому выдал первое грязное ругательство, которое пришло ему на ум:

— Ёбаный мудак, — и сплюнул.

— Как остроумно, — ухмыльнулся, помолчал, затем продолжил: — И всё же мне интересно, как так вышло, что именно ты — Призрачный Клык? С виду весь такой святоша, не способен даже мухи обидеть, а вот «упыря», как ты выражаешься, прикончить — это пустяк. Что ж, логично. Ведь упырь куда страшнее и опаснее мухи...

Ответа не последовало. Бранаган Риц болезненно зашипел и притронулся к шее, где из-под ворота плаща виднелась самая глубокая продольная рана от ножа.

— Почти святой охотник… убийца вампиров, — несмотря на муки регенерации, благоговейно смаковал на языке слова Альберт. — Конечно, если не брать во внимание твой неопрятный вид, привычку курить и харкаться, а также абсолютно отвратительнейшую манеру сквернословить. Ну так что?