Время волка

Радок привязался к генералу, и это было вполне понятно, поскольку его отец не уделял сыну должного внимания. Глубоко несчастный, озлобленный человек, неудавшийся музыкант, деревенский уличный скрипач, он приехал в Вену из своей Моравии в надежде найти место в оркестре. Однако все было против него: и ранняя женитьба, и рождение сына, и отсутствие истинного прилежания, – и в результате он предпочел музыкальной карьере тихий, несуетный мир домашней обслуги. Радок испытывал по отношению к отцу не столько любовь, сколько чувство обиды за его безволие.

В общем, получалось так, будто сам Господь Бог послал генерала Радоку, а Радока – генералу. Оба они были своеобразными сиротами, словно созданными друг для друга.

«Настоящая идиллия!» – вспоминал Радок, объезжая летний дворец Шёнбрунн и поворачивая вниз на последний прямой отрезок дороги, ведущий к похожему на деревню пригороду Хитцинг. Пока Радоку не исполнилось четырнадцать лет, они были неразлучны, будто и впрямь являлись отцом и сыном. Радок всегда приносил свой табель с отметками сперва генералу и с ним же в основном советовался, как со старшим, спрашивая его порой о довольно-таки странных вещах. Почему, например, при виде девушки его бросало в жар и он ощущал дрожь в коленках…

И вдруг все это оборвалось – и вся эта жизнь, и близость в их отношениях. В один прекрасный вечер Радоки, словно цыгане, упаковали свои вещи и укатили с деньгами, накопленными ими за время службы для открытия столь желанного собственного табачного магазина. И с тех пор Радок не видел уже генерала.

Миновав приходскую церковь, Радок пересек площадь и выехал на обсаженную деревьями дорогу, пролегавшую между виллами, принадлежавшими высшему сословию. С тех пор как Радок был здесь в последний раз, прошло много времени, и он мог бы забыть хоть кого, но только не генерала. Кем же все-таки был для него этот человек? Не участвовали ли они оба в пьесе о предательстве? О забвении? Ведь выбросить человека из своей жизни, совсем забыть про него – это то же предательство.

«Почему твои руки дрожат все еще? – спрашивал себя Радок. – Почему зарыдал ты так горько по этому старому человеку, о котором не вспоминал все эти проклятые годы?»

Радок никогда не переживал из-за разлуки с генералом, с которым они были так близки. Их дружба оборвалась внезапно и более не возобновлялась. Он выбросил генерала из своих юношеских воспоминаний. Но боль утраты всегда может вспыхнуть. И время бессильно что-либо тут сделать.

Радок без труда отыскал виллу. Она выделялась своими размерами, и, несмотря на темноту, он сумел разглядеть, что здание было окрашено так же, как раньше: стены – в легкий бледно-коричневый цвет, именуемый часто шёнбруннским желтым, а переплеты окон и двери – в зеленый. Все – без изменений.

Поставив машину у входа в особняк, он медленно, как бы против воли, вышел из нее и направился к массивным двойным дверям. У него было достаточно времени, чтобы взять себя в руки. И тем не менее, пытаясь унять спазм, старался поглубже дышать. Инспектору криминальной полиции Ра-доку предстояло сейчас выполнить нелегкий свой долг.

Он нажал на кнопку звонка, но изнутри ничего не услышал, возможно из-за расстояния. Не будучи уверен в том, что звонок работает, он принялся затем стучать дверным молотком, сделанным в виде головы льва. На этот раз внутри дома обнаружились признаки жизни: послышались чьи-то шаги по дубовой брусчатке, которой был выложен пол в гараже. То, что брусчатка из дуба, Радок знал твердо, потому что не раз в те далекие дни подметал ее и пропитывал олифой. Горничная, низенькая, с темной кожей и с усиками над губой и волосатой родинкой на правой щеке, приоткрыла дверь только на несколько сантиметров. У нее было лицо орла с глазами, взирающими на всех с подозрением. Он прекрасно знал этот тип преданных горничных, которые не будут в свободные вечера рассиживать в парках и болтать по-пустому. Мысль Радока заработала в двух измерениях. Показав ей мельком свое удостоверение, он, как только дверь приоткрылась еще немного, просунул в щель ногу.

– Все в полном порядке! – заверил он женщину и, открыв дверь пошире, прошел решительно мимо горничной. – Я знаю, как дальше идти.

Дубовая брусчатка, как он и предполагал, сохранилась. И автомобиль «даймлер» стоял там же, в старом каретном сарае, приспособленном под гараж. Проведя ладонью по капоту машины, он ощутил холод. И тут же поймал себя на том, что полицейские инстинкты снова ожили в нем. «Слава богу, – сказал он про себя. – Они потребуются мне для предстоящей встречи».

Из гаража открывался вид на милую лужайку, на которую падала тень от фруктовых деревьев, не приносивших, однако, плодов. Повернув налево, к парадной лестнице, он напомнил себе о цели своего визита.

– Я должна доложить фрау о вашем приходе, – сказала горничная, догнав его на верхней площадке лестницы.

– Да, конечно, – произнес он ей в спину, когда та торопливо прошла в гостиную, и двинулся следом за ней.

Все там было как прежде: над комодом из красного дерева, в котором хранилось белье, висели часы с маятником, у противоположной стены громоздился грубый шкаф для зимней одежды. Мальчиком он любил рассматривать изображенные на этом шкафу танцующие крестьянские пары.

Справа – дверь в кухню, слева – в спальню.

Горничная, вернувшись в гостиную, где оставила гостя одного, доложила:

– Фрау готова вас принять.

И пригласила его пройти в другую комнату, тоже не претерпевшую никаких изменений. Здесь стояли все те же четыре небольших бидермейеровских кресла, в одном из которых, склонившись над книгой, сидела фрау фон Траттен, одетая в твидовый костюм. Радок скрипнул ботинками, требовавшими починки.

– Добрый вечер, фрау фон Траттен! – приветствовал он хозяйку, пройдя полпути до нее.

Фрау фон Траттен подняла голову, и в первый момент на ее лице мелькнуло раздражение. Она все еще красива, подумал Радок. Но эта хрупкая на вид, обаятельная женщина, знал он, может быть и твердой, как сталь. Золотые волосы элегантно, но несколько небрежно уложенные вокруг головы, спускались крупными локонами на уши.

Ее раздражение тотчас исчезло, как только она узнала его.

– Паганини!.. Дорогой Паганини!..

Радок покраснел, услышав от нее старое свое прозвище, которое ему дали, когда он жил на вилле фон Траттенов, за его амбициозное стремление стать знаменитым скрипачом.

Она вскочила на ноги и быстро подошла к нему. Он подумал было, что фрау хочет обнять его, но вместо этого она поднесла руку к его губам.

– Дорогая фрау! – произнес он.

– Прости, но мне послышалось, будто Матильда упоминала о полицейском…

– Так оно и есть.

В ее глазах появился интерес. Слегка удивившись, она отступила немного назад.

– Неужто ты, Паганини, – и вдруг в нашей славной полиции? Жизнь полна сюрпризов: я ведь думала, что ты все еще играешь на скрипке.

Это было юношеской мечтой Радока – преуспеть там, где провалился отец. Потому-то генерал и прозвал мальчика Паганини. В течение последних двадцати лет, на протяжении которых пылилась за шкафом скрипка его отца, только очень немногие коллеги из управления называли своего сослуживца этим именем.

– Но генерала нет дома, – сообщила фрау фон Траттен, разводя руками. – Он будет очень огорчен, что ты его не застал…

Казалось, что она испытывает такое же неудобство, как и Радок, и была бы рада избавиться от него как можно скорее. Они долго жили рядом, и все это время – без взаимного понимания. И потом им следовало хоть немного рассказать друг другу о том, как провели они прошедшие годы, но этого-то ей явно и не хотелось.

– Фрау фон Траттен…

– Знаешь, совсем недавно он вспоминал тебя. Надо же случиться такому совпадению!

Она только затрудняла Радоку выполнение его задачи.

– Я пришел…

– Он такого высокого мнения о тебе и вообще о вашей столь славной семье! Я знаю, он никогда не простит себе, что не смог сейчас увидеться с тобой. Надеюсь, ты выпьешь чашечку кофе перед тем, как уйти?

– Он умер, – выпалил Радок и сразу же почувствовал себя легче. – И вот почему я здесь.

Она посмотрела на него, как на мальчика, который непристойно шумно ведет себя в церкви.

– Прости, что ты сказал?

– Сегодня вечером… его… убили в городе.

– Но он уже не солдат, а пожилой человек, – молвила она, глядя на Радока в упор. – Должна заметить, Паганини, ты выбрал очень жестокий способ развлечься. И это меня ничуть не удивляет, уверяю тебя.

– То, что я сказал, – правда.

Радок знал, чем спокойнее произнесет он эти слова, тем скорее дойдет до нее их смысл.

Нащупав рукой подлокотник стоявшего сзади кресла, она упала в него. Часы с маятником в холле пробили девять раз, и это было единственным звуком в наступившей в доме тишине. Горничная, несомненно, подслушивала сквозь замочную скважину.

Фрау фон Траттен снова взглянула на него, пытаясь унять желваки на скулах.

– Как произошло это? – спросила она.

– Его застрелили. Приняли по ошибке за дельца с черного рынка.

– Но какое вообще отношение мог иметь мой Август к черному рынку? Не думаю, чтобы кому-то удалось втянуть его в подобные дела. Так что же случилось? Говори.

– Поверьте, я сам ничего не понимаю, – ответил Ра-док. – Я рассчитывал, что вы мне подскажете что-нибудь.

Внутренний голос говорил ему, что он не должен спешить с расспросами: это было бы крайне жестоко и мучительно для нее. И в то же время Радок считал, что можно поговорить и сейчас.

– И чего ты хотел бы от меня услышать? – Фрау фон Траттен не плакала, но рот и подбородок у нее конвульсивно дергались.

– Говорил ли генерал вам когда-нибудь о человеке по имени Цезак? Ян Цезак?

Она отрицательно покачала головой, глядя вниз на обручальное кольцо с бриллиантом, которое поворачивала машинально на пальце.

– Как сказал вам генерал, куда собирался он идти сегодня вечером? – спросил Радок.

Последовала пауза, потом раздался глубокий вздох.

– Надо было ему куда-то, вот он и ушел. – Она вновь подняла глаза на Радока. – Я для него не сторож. И он никогда не говорил со мною о своих делах. Он просто сказал, что уходит. И этого довольно. Пообещал вернуться еще до того, как мы обычно ложимся спать. И поцеловал меня вот сюда. – Она похлопала себя по левой щеке.

– Может быть, мы продолжим этот разговор завтра?

– А здесь нечего продолжать, – прошептала она. – Август был хороший человек. И никогда не имел ничего общего с черным рынком. Ты упомянул какого-то Цезака. Это он убил Августа?

Радок отрицательно покачал головой:

– Нет… Он… он тоже убит.

– Так кто же тогда? – спросила она. – Кто убил Августа?.. Ты?

– Нет.

– Мне жаль, что я так сказала, – проговорила она. – Просто я сама не своя.

– Он застрелился, – продолжил Радок. – Мы устроили засаду на этого Цезака и, когда выскочили из укрытия, чтобы взять его, приняли генерала за одного из их банды. Генерал выстрелил в себя раньше, чем мы успели к нему подбежать. Вот я и стараюсь разобраться, почему он поступил так. Совершенно непонятно, что там случилось.

Но она больше не слушала его. Ее взгляд был устремлен куда-то в прошлое.

– Послушайте, фрау фон Траттен, я решил сообщить вам о гибели мужа, чтобы этого не сделал какой-то совершенно чужой для вас человек. А теперь я вижу, что никто не смог бы сделать это хуже, чем я. И поверьте, мне очень нелегко. Не могли бы вы мне помочь? Не был ли генерал болен? Не совершал ли странных поступков? Не было ли у него подозрительных посетителей?

Она печально покачала головой.

– Теперь мне надо думать только о воссоединении с ним. Только о воссоединении и ни о чем другом.

Стало ясно, что сегодня он от нее так ничего и не узнает.

– Есть здесь кто-нибудь, кого я мог бы позвать к вам?

Она отрицательно мотнула головой.

– Может, пригласить сюда вашу горничную?

– Да-да, пришли ее сюда… Пожалуйста… Я совсем позабыла о твоем кофе…

– Все в порядке… Не беспокойтесь…

Она опять подняла на него свой взор. Ее губы скривились в жалкой улыбке, будто она попыталась безуспешно вернуть себе прежний уверенный вид.

– А ты изменился, Паганини. Это прозвище уже не подходит тебе.

– Оно и понятно: с тех пор ведь прошло двадцать лет.

– Да, целая вечность, – согласилась она. – И даже больше того.

Он кивнул.

– Война…

– От нее никуда не денешься.

Но оба они прекрасно понимали, что время и прочее все тут ни при чем. Просто Радок утерял свою доброту и благожелательность. Фрау фон Траттен, несмотря на постигший ее удар, сразу же почувствовала произошедшую в нем перемену.

– Так я пришлю к вам служанку, – сказал Радок, бросая прощальный взгляд на фрау фон Траттен.

Она казалась ему теперь такой маленькой, такой беззащитной. Когда-то давным-давно Радоку хотелось, чтобы с фрау фон Траттен сбили в конце концов спесь. Он не мог простить ей предательского, как казалось ему, отношения с ее стороны к себе, а также ее стремления разрушить его любовь и саму жизнь. Он желал бы увидеть ее наказанной за то, что она постоянно напоминала ему, что он – сын грязного, ничтожного, безродного иммигранта и его место – по другую сторону барьера от таких людей, как фон Траттен. Четырнадцатилетний же Радок наивно полагал в ту пору, что он такой же, как они. Но видеть сейчас, как страдает она, радости ему не доставило. Почувствовав, что его руки снова начали дрожать, он молча удалился.

Горничную Радок застал в гостиной. Она вытирала пыль с безупречно чистой поверхности комода из красного дерева.

– Вы все слышали. К фрау надо кого-то послать. Может быть, у нее есть какая-нибудь близкая подруга?

Горничная Матильда попыталась было объяснить, что она и не думала их подслушивать, но Радок сделал нетерпеливый знак головой:

– Идите сейчас же к ней, помогите фрау. Я сам найду, как выйти.

Он спустился по лестнице, по-прежнему скрипя ботинками, и, пройдя мимо «даймлера», направился к выходу. Тяжелые двери захлопнулись за ним, и он оказался один в ночи на пустынной улице.

Ему стало холодно. Радок ощутил себя существом совсем беззащитным и к тому же совершенно раздетым, хотя и был в теплом пальто. Он один. Один-одинешенек. Последний уцелевший на земле человек. И к тому же ему показалось, что из окна над лестницей до него донеслись рыдания.

Засунув руки в карманы пальто, чтобы согреться, он нащупал там бумажку, которую дал ему Хинкле. Вытащив ее, развернул. Оказалось, это программка концерта. «Поздравляю тебя, Хинкле, с находкой, – с иронией подумал он. – Отличная работа! Хоть к званию инспектора представляй!»

Однако, когда Радок сидел уже в машине, профессиональное любопытство полицейского заставило его повнимательнее рассмотреть программку под зеленоватым светом горевшей в салоне лампочки. Это был сольный фортепианный концерт в Моцартовском зале Концертхауса. Состоявшийся в прошлую пятницу. Совсем неплохо! Так вот где сидел этот подонок Цезак, пока он, Радок, следивший за ним, дрожал от холода, стоя снаружи.

Радок почувствовал, что здесь что-то не так: он никак не мог представить себе Цезака в роли любителя музыки. В тот вечер Радоку пришлось покинуть ненадолго свой пост, чтобы воспользоваться бесплатным туалетом в Концертхаусе. Бегом туда, бегом обратно. И по прошествии десяти минут он засек Цезака у служебного входа.

Может, там-то и прихватил Цезак брошенную кем-то программку. Кто знает, а вдруг и сгодится на что-то этот листок бумаги? Или этот тип просто страдал клептоманией и хватал буквально все, что плохо лежит?

Радок полистал программку. Моцарт. Двадцать первый концерт. Затем – Шуберт. И несколько мазурок Шопена. Довольно смело – давать польскую музыку в Германии, где после прихода Гитлера предпочтение отдавалось всему немецкому.

Радок посмотрел имя исполнителя. Им оказалась молодая девушка по имени Лассен. Известная пианистка, величественная, холодная как лед, богиня концертного зала, высокая блондинка. Наполовину американка, если верить тому, что говорят. Или, что точно уж, наполовину еврейка. Находится под защитой самого Геббельса. Радок видел приказ из Берлина за его подписью, разрешающий ей свободу передвижения. В развернутой в рейхе широкой пропагандистской кампании Лассен отводилась немалая роль, так что подобное отношение к ней имело свое объяснение. Если она и впредь будет вести себя подобающим образом, то сможет рассчитывать, что со временем ее признают арийкой и предоставят ей почетное гражданство.

Радок был на одном из ее сольных концертов. И вправду, она не только очень хороша собой, но и изумительно играет на рояле. Аудиторию завораживает исключительная тонкость исполнения и интерпретации. И нечто такое, что не так-то часто встречается в концертных залах в наши дни: настоящая, подлинная страсть.

Радок повернул программку обратной стороной. «Ого! – подумал он. – Это уже становится интересным!» Беглым, убористым женским почерком там было написано: «Другу-поклоннику. С уважением Фрида Лассен».

Как это выразился Хинкле? Довольно странно для дельца с черного рынка таскать с собою такую вещицу, как эта программка. Действительно, все это весьма занятно.