Солёная вода

Пролог

Море не прощает.

Это Аня знала с детства — с тех пор, как отец впервые вывел её на пирс, поставил у самого края и сказал: «Смотри. Оно живое. Оно дышит. И оно тебя не отпустит, если ты его полюбишь».

Ей было шесть. Она не поняла тогда. Просто смотрела на воду — бесконечную, синюю, сверкающую — и чувствовала, как что-то внутри сжимается. Сладко, до слёз. С тех пор море стало её домом. Настоящим. Тем, куда хочется возвращаться.

А потом она уехала.

Четыре года назад. Осенью. Помнила всё до мельчайших подробностей: как собирала чемодан, как мать стояла в дверях и молчала, как отец сказал: «Ну, поезжай. Посмотри мир». Он не сказал «возвращайся». Не сказал «оставайся». Просто «посмотри». И она поехала.

В Москву. За чем-то большим. За жизнью, которую видела в кино. За любовью, которую придумала сама.

Аня помнила день, когда уезжала. Помнила, как стояла на перроне, как держала в руках билет, как смотрела на часы. Помнила, как он пришёл.

Кирилл.

Он появился за пять минут до отправления. Запыхавшийся, в рабочей куртке, с пятном мазута на рукаве. Видимо, сорвался с лодки. Увидел её — и остановился. В двух метрах. Не подошёл ближе.

Аня смотрела на него. Ждала. Чего? Что он скажет? Что попросит остаться? Что бросит всё и поедет с ней?

Он молчал. Долго. Потом сказал:

— Ну, счастливо.

И всё.

Она кивнула. Взяла чемодан. Пошла к вагону. Не обернулась. Потому что если бы обернулась — осталась бы. А она не хотела оставаться. Она хотела уехать. Хотела доказать — себе, ему, всему миру, — что достойна большего, чем этот маленький городок с его вечным запахом рыбы и соли.

Поезд тронулся. Аня стояла в тамбуре и смотрела, как перрон уплывает назад. Кирилл всё ещё стоял. Не двигался. Просто смотрел вслед.

Она отвернулась. Ушла в купе. И больше не оборачивалась. Четыре года.

Четыре года она не думала о нём. Ну, почти. Иногда, по ночам, когда Москва затихала и становилось слишком тихо, в голову лезли мысли. Его руки. Его губы. Его голос. Как он говорил её имя — тихо, на выдохе. Она гнала эти мысли. Гнала на работу. Гнала в объятия Димы. Гнала в вино. Гнала.

А теперь ехала обратно.

Поезд шёл на юг. За окном проплывали поля, деревни, маленькие станции. Аня лежала на верхней боковушке и смотрела в потолок. Внизу храпел мужик. Пахло курицей и лапшой быстрого приготовления. Телефон разрывался — Дима. Двадцать семь пропущенных. Она не брала.

В сумке лежал тест. Две полоски. Она не знала, что с этим делать. Не знала, что скажет родителям. Не знала, как будет жить дальше. Знала только одно: она едет домой.

Море ждало.

И, может быть, не только море.

Глава 1 Возвращение

Поезд остановился, дёрнувшись в последний раз. Аня открыла глаза. Она не спала — просто лежала с закрытыми, слушая стук колёс, который постепенно замедлялся, пока не превратился в редкое постукивание, а потом и вовсе стих. За окном было ярко, солнечно, совсем не так, как в Москве. Она приподнялась на полке, выглянула.

Аня открыла глаза. Она не спала — просто лежала с закрытыми, слушая стук колёс, который постепенно замедлялся, пока не превратился в редкое постукивание, а потом и вовсе стих. За окном было ярко, солнечно, совсем не так, как в Москве. Она приподнялась на полке, выглянула.

Перрон.

Тот самый. Серый асфальт, выщербленный местами, с трещинами, из которых пробивалась трава. Зелёные скамейки — три штуки, все облупленные, на одной спит кошка. Киоск с мороженым — вывеска выцвела, но буквы ещё читались: «МОРОЖЕНОЕ». Часы на здании вокзала — круглые, с чёрными стрелками. Аня машинально сверила время. Отстают на пятнадцать минут. Как всегда.

Внизу заворочались люди. Кто-то потянулся за сумками, кто-то уже стоял в проходе, толкаясь. Пахло потом и курицей. Аня спустилась с полки — ноги затекли, она не сразу почувствовала их. Надела шлёпки, взяла чемодан. Красный, тяжёлый, с болтающимся колесиком. Она купила его три года назад для поездки в Турцию, которая так и не состоялась. С тех пор он пылился в шкафу. А теперь вот пригодился. Для другого.

Проводница открыла дверь. Аня вышла на перрон, и жара ударила в лицо — плотная, влажная, солёная. Она зажмурилась на секунду. Потом открыла глаза.

Всё было таким же. И другим. Воздух — густой, как сироп, пропитанный запахами моря, нагретого асфальта, цветущих акаций. Где-то вдалеке кричали чайки. Аня стояла и просто дышала. Глубоко, медленно. Как будто училась заново.

Люди обходили её — торопились, несли сумки, тащили детей. Никто не смотрел. Все были заняты собой. Аня взяла чемодан и пошла к вокзалу. Мимо киоска, мимо скамеек, мимо кошки, которая даже не пошевелилась.

Внутри вокзала было прохладно. Пахло пылью и старым деревом. Зал ожидания — маленький, с деревянными скамьями. На стене — расписание поездов, написанное от руки. Аня остановилась, посмотрела. Поезда ходили редко. Два в день. Один утром, один вечером. Она приехала дневным — тем, которого в расписании не было. Его добавили недавно, специально для курортников.

Она вышла на привокзальную площадь. Здесь было оживлённее. Таксисты — трое, все местные, загорелые, в шортах и майках, — стояли у машин. Увидели её, оживились.

— Девушка! Такси нужно? Куда едем?

— На Виноградную.

— Виноградная, четырнадцать? — переспросил один, седой, с золотым зубом. — К Петровым?

Аня кивнула. Он присвистнул:

— Дочь их, что ли?

— Дочь.

— Ох ты. Ну, поехали.

Он открыл багажник, бросил туда чемодан — небрежно, так что Аня вздрогнула. Села на заднее сиденье. Машина тронулась.

За окном поплыли улицы. Аня смотрела и узнавала всё. Вот школа — трёхэтажная, с облупившейся краской. Вот стадион — заросший, с покосившимися воротами. Вот парк — тот самый, где они гуляли с мальчиками после уроков. Вот магазин «Продукты» — вывеска новая, яркая, а внутри, наверное, всё те же продавщицы, что и десять лет назад.

Таксист молчал. Иногда поглядывал на неё в зеркало. Потом не выдержал:

— Давно не была?

— Четыре года.

— Ого. — Он присвистнул. — И как оно? В Москве-то?

— Нормально.

— Нормально, — повторил он и хмыкнул. — У нас все так говорят. Кто уехал. А потом возвращаются.

Аня не ответила. Смотрела в окно. Они проезжали мимо набережной — море мелькнуло между домами, синее, яркое, бесконечное. Аня почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она не видела его четыре года. Забыла, какое оно. А теперь оно было здесь. Рядом. И оно никуда не делось.

— Приехали, — сказал таксист.

Аня расплатилась, вышла. Машина уехала. Она осталась стоять на узкой улочке, перед калиткой. Той самой. Покосившейся, с облезшей краской. Она помнила её с детства. Отец всё собирался починить, но так и не собрался.

Аня толкнула калитку. Та скрипнула — протяжно, знакомо. Как в детстве.

Двор. Бельё на верёвке — мамины простыни, отцовские рубашки. Плющ на стене — разросся, закрыл половину окна. Качели — старые, с ржавыми цепями. Она качалась на них ребёнком. Летом, до самого вечера. Пока мама не звала ужинать.

Пахло борщом. И пирогами. Мама всегда пекла, когда волновалась. Значит, волнуется. Аня подошла к крыльцу. Дверь открылась раньше, чем она успела постучать.

Мама.

Она стояла на пороге — в халате, с завязанными на затылке волосами, с мукой на руках. Увидела Аню. Замерла.

— Анечка.

Одно слово. Тихо. Аня шагнула вперёд. Мама обняла её — крепко, обеими руками. Прижала к себе. Аня уткнулась лицом в её плечо. Пахло мукой, духами, борщом. И чем-то ещё — маминым. Тем, что не спутаешь ни с чем.

— Господи, — мама отстранилась, посмотрела на неё. — Худая какая. Кожа да кости.

— Мам, я нормально.

— Нормально она. Нормально! — Мама покачала головой. — Ты в зеркало себя видела? Одни глаза остались.

Она подхватила чемодан — Аня не успела возразить — и потащила в дом. Аня пошла следом.

В доме было прохладно. Пахло борщом и пирогами. Всё как в детстве. Тот же коридор, те же обои, та же вешалка с отцовскими куртками. Мама поставила чемодан у стены.

— Проходи. Мой руки. Сейчас кормить буду.

— Мам, я не голодная.

— Не голодная она. С дороги. Иди мой руки.

Аня пошла в ванную. Открыла кран. Вода была холодная — бойлер не успел нагреть. Она умылась, посмотрела на себя в зеркало. Усталая. Бледная. С тёмными кругами под глазами. Не такая, как уезжала. Тогда она была молодой, счастливой, полной надежд. Теперь — просто уставшей женщиной, которая возвращается домой, потому что больше некуда.

Она вытерла лицо полотенцем. Пошла на кухню.

Отец сидел за столом. С газетой. Увидел её — отложил. Встал. Подошёл. Обнял. Крепко, молча. Долго.

— Приехала, — сказал он.

— Приехала, пап.

Он отстранился, посмотрел на неё. Постарел. Поседел. Морщины глубже. Но глаза те же — серые, спокойные.

— Садись. Ешь.

Мама поставила перед ней тарелку борща. Пироги. Компот. Аня села. Взяла ложку. Отправила в рот. И чуть не заплакала. Домашняя еда. Настоящая. Она и забыла, что так бывает.

— Ну, — мама села напротив. — Рассказывай.

Аня опустила ложку. Вот оно.

— Что рассказывать?

— Как что? Как ты? Как работа? Как Дима?

Аня смотрела в тарелку. Молчала.

— Аня.

— Мам. Не сейчас.

— А когда? — Мама повысила голос. — Ты приехала на две недели. Я хочу знать, что с моей дочерью происходит.

— Я не на две недели.

Мама замолчала. Отец поднял бровь.

— А на сколько? — спросила мама.

— Не знаю. Пока не знаю.

— Как это — не знаешь? У тебя работа. У тебя квартира. У тебя мужчина.

— Нет у меня мужчины.

Тишина. Мама открыла рот. Закрыла. Посмотрела на отца. Тот молчал. Смотрел на Аню.

— Что значит — нет? — спросила мама.

— Вот так. Нет.

— Вы поссорились?

— Мам.

— Я спрашиваю.

— Мы не поссорились. Мы разошлись.

Мама откинулась на стуле. Как будто её ударили. Аня смотрела на неё и чувствовала: сейчас начнётся. Сейчас будут вопросы. Кто виноват. Почему. Что она сделала не так. Она знала эти вопросы. Она слышала их тысячи раз. От Лены. От подруг. От самой себя.

Но мама не сказала ничего. Просто сидела. Смотрела. Потом встала. Начала убирать со стола — громко, с силой. Тарелки стучали.

Отец положил руку ей на плечо.

— Лена. Хватит.

— Что хватит? Я мать. Я имею право знать.

— Имеешь. Но не сейчас.

Мама поджала губы. Вышла из кухни. Хлопнула дверью. Аня сидела. Смотрела в тарелку. Борщ остыл. Ложка лежала рядом.

— Пап.

— М?

— Прости.

— За что?

— За то, что так.

Он покачал головой.

— Не извиняйся. Ты дома. Это главное.

Он встал. Пошёл за мамой. Аня осталась одна. Сидела, смотрела в окно. За окном был двор. Качели. Плющ. Бельё. И где-то там, дальше, за домами, — море. Она чувствовала его. Даже отсюда.

Аня встала. Пошла в свою комнату. Открыла дверь.

Комната была та же. Кровать у окна. Плакаты на стенах — она и забыла про них. Группа, которая давно распалась. Актриса, которая давно не снимается. Море на постере — синее, как настоящее. Стол. Полка с книгами. Куклы — она не разрешала их выбрасывать.

Аня подошла к кровати. Села. Провела рукой по покрывалу. Пыльно. Мама, наверное, не заходила сюда. Или заходила, но редко.

На тумбочке лежала фотография. В рамке. Она и Кирилл. Молодые. Смеются. Держатся за руки. Море на фоне. Аня взяла рамку. Посмотрела. Долго. Потом поставила обратно. Не убрала. Пусть стоит.

Она легла. Закрыла глаза. Усталость накатила — тяжёлая, как вода. Аня провалилась в сон, не успев додумать ни одной мысли.

---

Проснулась она от того, что за окном темнело.

Аня села. Посмотрела на часы. Шесть вечера. Спала два часа. В доме было тихо. Родители, видимо, тоже отдыхали. Аня встала. Подошла к окну. Открыла. Ветер ворвался — солёный, тёплый. Внизу шумело море. Она слышала его. Всегда слышала. Даже во сне.

Аня накинула сарафан. Вышла из комнаты. В доме было тихо. Она прошла на кухню. Выпила воды. Потом вышла во двор.

Воздух был тёплый, влажный. Пахло морем и цветами. Аня постояла, подышала. Потом толкнула калитку и вышла на улицу.

Она шла к морю. Не думая. Просто шла. Ноги сами несли. Мимо домов, мимо заборов, мимо людей, которые сидели на лавочках и смотрели на неё. Она не обращала внимания. Она шла.

Набережная была полна народу. Музыка из кафе. Смех. Крики детей. Пахло шашлыком, кукурузой, солёной водой. Аня шла вдоль перил, вглядываясь в знакомые места. Вот кафе, где они сидели с Кириллом. Вот лавочка, где целовались. Вот спуск к пляжу — узкий, с крутыми ступенями. Она прошла дальше. Мимо людей, мимо огней, мимо всего. И вышла на пирс.

Пирс был длинный, бетонный, уходящий далеко в море. На нём почти никого не было — только пара рыбаков в конце, да влюблённая парочка у перил. Аня прошла мимо них. Дошла до самого края. Села. Свесила ноги.

Внизу плескалась вода. Тёмная, тёплая. Луна висела низко — жёлтая, огромная. Отражалась в воде длинной дрожащей дорожкой. Аня смотрела на неё. И вдруг — впервые за долгое время — ей захотелось плакать. Не от боли. От чего-то другого. От того, что она наконец дома.

Она сидела долго. Час, может, два. Смотрела на воду, на луну, на огни кораблей. Внутри было тихо. Спокойно. Как будто всё, что случилось в Москве, осталось там. За тысячи километров. И сюда не добралось.

Потом услышала шаги.

Кто-то шёл по пирсу. Медленно, не спеша. Аня не обернулась. Мало ли кто. Местный. Рыбак. Турист.

Шаги приблизились. Остановились.

— Аня?

Она замерла.

Голос. Она узнала его сразу. Даже спустя четыре года. Даже сквозь шум моря.

Обернулась.

Он стоял в двух шагах. Высокий, загорелый до черноты. В шортах и футболке. С полотенцем на плече. Волосы коротко стрижены. Щетина. Руки — сильные, с мелкими шрамами. Она помнила эти руки. Помнила каждую царапину.

Кирилл.

— Ты, — сказала она. Глупо. Но что ещё сказать?

— Я, — он улыбнулся. — Ты приехала.

— Приехала.

— Надолго?

— Не знаю. К родителям. У папы давление.

— Понятно.

Он не уходил. Стоял и смотрел. Аня чувствовала, как между ними повисло что-то плотное, тяжёлое. Всё, что было. Всё, что не было сказано. Всё, что она гнала от себя четыре года.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально. Ты?

— Тоже.

Помолчали. Волны бились о бетон. Где-то смеялись. Музыка играла. Аня смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он изменился. Повзрослел. Стал шире в плечах, что ли. Или это ей казалось. Но глаза — глаза были те же. Серые, спокойные. Такие, в которые она когда-то провалилась, как в море.

— Я слышал, ты в Москве, — сказал он. — Замуж собиралась.

— Не собралась.

— Ага.

Он подошёл ближе. Сел рядом — на бетон, свесив ноги. Так близко, что Аня почувствовала запах его кожи. Морская соль, солнце, что-то ещё. Своё.

— Я здесь живу, — сказал он. — Работаю. Лодка у меня. Вожу туристов. Ну и рыбачу.

— Ты всегда любил море.

— Да. — Он помолчал. — А ты вернулась.

— На время.

— Все так говорят.

Аня усмехнулась. Таксист сказал то же самое.

— Слушай, — Кирилл повернулся к ней. — Ты голодная?

— Что?

— Голодная, спрашиваю. Я тут знаю одно место. Шашлык, вино. Недалеко.

Аня смотрела на него. На его профиль — резкий, красивый. На руки. На губы. Она помнила эти губы. Помнила, как они целовали её. Помнила, как он держал её — так, что дышать было нечем.

— Пойдём, — сказала она.

Они шли по набережной молча.

Не касаясь друг друга — но Аня чувствовала его рядом каждой клеткой. Он был тёплый. Большой. Близкий. Как будто и не было этих четырёх лет. Как будто они вчера сидели на этом пирсе, и он держал её за руку, и всё было просто.

Люди вокруг сновали — курортники с мороженым, дети с надувными кругами, парочки, взявшиеся за руки. Музыка из кафе — то громче, то тише. Пахло шашлыком и солёной водой. Аня смотрела под ноги — на бетон, нагретый за день, ещё тёплый. Шлёпки шлёпали по нему, и этот звук казался ей оглушительным.

Кирилл свернул в переулок.

Аня за ним. Переулок был узкий, тёмный — фонарей здесь не было. Только свет из окон. Виноградные лозы свисали с балконов, цеплялись за провода. Под ногами — булыжник, старый, стёртый. Аня помнила эту улицу. Здесь жила её бабушка. Давно, когда Аня была маленькой. Бабушка умерла, когда ей было двенадцать. Дом продали. Но улица осталась.

В конце переулка — тупик. И в тупике — дверь. Обычная, железная, без вывески. Кирилл толкнул её. Дверь открылась.

Внутри было людно. И шумно. И пахло так, что у Ани закружилась голова — мясо на углях, зелень, вино, специи. Что-то грузинское. Острое. Настоящее.

Помещение было небольшое — пять-шесть столиков, накрытых клетчатыми скатертями. Стены — каменные, увитые плющом. Потолок — деревянные балки. Свет — тёплый, жёлтый, от ламп под абажурами. Играла музыка — негромкая, тягучая. Что-то на грузинском. Аня не понимала слов, но мелодия была красивая.

За стойкой стоял грузин — большой, с усами, в белой рубахе. Увидел Кирилла — расплылся в улыбке.

— Кирилл! — Голос громкий, раскатистый. — Давно не приходил!

— Дела, Гия. — Кирилл пожал ему руку. — Как ты?

— Как всегда. Работаю. Кормлю людей. — Гия посмотрел на Аню. Оценивающе, но без наглости. — Девушка с тобой?

— Слушай, — Кирилл наклонился к нему. — Столик на двоих. Подальше от всех.

Гия кивнул. Молча, без вопросов. Провёл их вглубь зала — к столику у окна. Окно выходило во внутренний дворик — маленький, с фонтаном. Вода журчала. Аня села. Кирилл — напротив.

Гия принёс меню — толстое, в кожаном переплёте. Кирилл отодвинул его.

— Не надо. Принеси как всегда. И вина. Красного. Хванчкару.

— Понял. — Гия ушёл.

Аня осмотрелась. За соседним столиком сидела пара — молодые, лет двадцати. Держались за руки. Смеялись. Девушка что-то рассказывала, парень смотрел на неё влюблёнными глазами. Аня отвернулась. Посмотрела на Кирилла. Он смотрел на неё.

— Ты часто здесь бываешь? — спросила она.

— Каждый день почти. — Он откинулся на спинку стула. — Тут кормят как дома. Гия — друг. Мы вместе рыбачим иногда.

— Ты всё так же рыбачишь?

— А как же. Это не работа. Это... — он задумался. — Это как дышать. Не могу не рыбачить.

Аня кивнула. Она помнила. Он всегда был такой. С детства. Уходил на рассвете с отцом, возвращался с уловом. Ставрида, барабулька, бычки. Приносил ей. Она не умела чистить рыбу — он чистил сам. Ловко, быстро, ножом, который всегда носил с собой.

— А ты? — спросил он. — Чем занималась?

— Работала. В агентстве. Редактором.

— Нравилось?

Аня задумалась. Честно задумалась. Впервые за долгое время.

— Не знаю, — сказала она. — Наверное, нет. Но я не думала об этом. Просто делала. Каждый день. Как робот.

— Почему?

— Потому что надо было. Потому что так принято. Потому что... — она замолчала.

— Потому что что?

— Потому что я думала, что это и есть жизнь. Работа. Москва. Квартира. Мужчина. Всё как у людей.

— А оказалось?

Аня посмотрела на него. Прямо.

— А оказалось, что это не моя жизнь. Чужая.

Он не ответил. Молчал. Смотрел на неё. Потом сказал:

— Я знал.

— Что знал?

— Что ты вернёшься.

Аня вздрогнула.

— Почему?

— Потому что ты не городская. Как и я. Ты можешь уехать. Но ты не можешь там жить. Я это сразу понял. Когда ты уезжала. Стоял на перроне и думал: она вернётся. Рано или поздно.

— И ты ждал?

Он усмехнулся.

— Не ждал. Жил. Но знал.

Гия принёс вино и закуски. Сыр, зелень, лаваш, какие-то соленья. Аня взяла бокал. Отпила. Вино было терпкое, холодное. Хорошее.

— Расскажи, — сказала она. — Как ты здесь. Четыре года. Что было?

Кирилл налил себе. Отпил. Поставил бокал.

— Сначала было плохо, — сказал он. — Первый год. Я ходил как в тумане. Работал, но не чувствовал. Рыбачил, но не радовался. Всё думал: а что если бы я поехал? Что если бы бросил всё? Может, был бы счастлив?

— И?

— И ничего. Понял, что не был бы. Я бы там сдох. Медленно. Как рыба без воды. — Он посмотрел на неё. — Ты знаешь, что я пробовал? До тебя. Уезжал. В Москву. В Питер. Даже в Новосибирск раз. Возвращался через месяц. Максимум — два. Я не могу без моря. Буквально. Начинаю задыхаться. Физически.

Аня смотрела на него. Он говорил спокойно. Без драмы. Просто факт.

— Потом привык, — продолжил он. — Взял себя в руки. Купил лодку. Кредит оформил. Долго платил. Потом вторую взял. Сдаю её. Зимой рыбачу. Летом вожу туристов. Ну и... живу. Как умею.

— Один?

Он посмотрел на неё. Долго.

— Один.

— Почему?

— Потому что не ты.

Аня отвернулась. Посмотрела в окно. Дворик, фонтан, вода журчит. Простые слова. А внутри — как будто что-то перевернулось.

— А у тебя? — спросил он. — Кто был?

Аня молчала. Смотрела на фонтан.

— Дима. — Голос был ровный. — Три года. Я думала, что выйду за него. Что всё будет. А потом узнала, что он женат.

Кирилл не сказал ни слова. Просто слушал.

— Я узнала неделю назад. Случайно. Пришла в офис женщина. Сказала, что жена. Ждёт его дома. Я стояла с кофе в руках. И смотрела на неё. И ничего не чувствовала. Ни злости. Ни обиды. Только пустоту.

— А потом?

— Потом поехала домой. Собрала вещи. Купила билет. И уехала. Всё.

Кирилл кивнул. Взял бокал. Отпил.

— Я не спрашиваю почему, — сказал он. — Я просто рад, что ты приехала.

Аня посмотрела на него. В глазах защипало. Она моргнула. Отвела взгляд.

— Не надо, — сказала она. — Не говори так.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что будет. Я не знаю, останусь ли. Я не знаю ничего. И не хочу обещать.

Он потянулся через стол. Взял её руку. Просто взял — большую ладонь поверх её. Аня не отняла.

— Я не прошу обещать, — сказал он. — Я просто говорю, что рад.

Она смотрела на его руку. На свою. На то, как они лежат — его сверху, её снизу. Как будто всегда там были.

— Кирилл.

— М?

— Почему ты не женился? За эти годы. Были же женщины.

Он убрал руку. Откинулся на стуле. Посмотрел в окно.

— Были, — сказал он. — Две. Может, три. Не помню точно. Одна — Лена, медсестра. Хорошая. Добрая. Готовила хорошо. Мы встречались год, наверное. Она хотела семью. Детей. Я не мог.

— Почему?

— Потому что не любил. — Он повернулся к ней. — Я честно пытался. Убеждал себя: вот она, нормальная, надёжная. Будет дом, дети, всё как у людей. Но каждое утро просыпался и думал: это не она. Не та. И так каждый день. Пока не понял, что обманываю и её, и себя. Расстались.

— А вторая?

— Вторая была замужем. — Он усмехнулся. — Тоже, кстати, из Москвы приехала. Отдыхать. Мы познакомились на пляже. Она была красивая. Умная. Всё понимала. Мы встречались всё лето. А осенью она уехала. К мужу. И я её не удерживал.

— Почему?

— Потому что знал: она уедет. И я уеду. Никто никуда не денется. Это было... — он подобрал слово, — удобно. Никто ничего не обещал. Никто никого не обманывал. Просто лето. Просто море. Просто мы.

Аня смотрела на него. И понимала. Она тоже так жила. Три года. Удобно. Никаких обещаний. Никаких планов. Просто рядом. Просто тепло. Просто.

— Ты поэтому не спрашиваешь про Диму? — спросила она. — Потому что знаешь, каково это?

Он кивнул.

— Я знаю, каково это — быть вторым. Или третьим. Или никаким. Я не хочу, чтобы ты это чувствовала. Поэтому не спрашиваю.

Аня опустила глаза. Взяла бокал. Допила. Вино согрело. Разлилось по телу. Стало легче.

Гия принёс шашлык. Горячий, на углях, с луком и зеленью. Пахло так, что у Ани заурчало в животе. Она и забыла, что голодная. С утра ничего не ела.

— Ешь, — сказал Кирилл. — Ты худая.

— Все мне это говорят.

— Потому что это правда.

Она взяла кусок. Откусила. Мясо было мягкое, сочное, с дымком. Аня закрыла глаза. Вкусно. По-настоящему вкусно. Как дома.

— Нравится? — спросил Кирилл.

— Очень.

Они ели. Молча. Но это было не то молчание, что на пирсе. Другое. Тёплое. Как будто слова были не нужны. Как будто и так всё понятно.

Потом Кирилл заказал ещё вина. И ещё. Аня захмелела — немного, приятно. Стало тепло. Хорошо. Она смотрела на Кирилла и думала: почему я уехала?

— Помнишь, — сказал он вдруг, — как мы на крыше сидели? У тебя дома. И ты сказала, что хочешь уехать.

— Помню.

— Ты уехала.

— Да.

— Я не поехал.

— Знаю.

— Я жалею.

Аня подняла на него глаза.

— О чём?

— О том, что не поехал. Не за тобой. А вообще. — Он смотрел в бокал. — Я жалею, что не попробовал. Ещё раз. Может, в этот раз получилось бы. Может, я бы смог. С тобой.