- -
- 100%
- +
Глава
ПРОЛОГ
Осень бывает нежной.
С ее изящными листьями — желтыми, красными, почти прозрачными на солнце, — что танцуют в воздухе, прежде чем лечь под ноги мягким шуршащим ковром. С ее урожаем, тяжелым и щедрым, что дарит людям шанс пережить зиму. С ее солнцем — уже не пьянящим, не обжигающим, а ласковым, будто лучи устали от летней работы и теперь просто гладят по щеке, успокаивают, обещают покой.
В такую осень жители королевств выносят длинные столы на улицы, накрывают их яствами, благодарят богов за то, что пережили еще один год, и верят, что следующий будет не хуже.
Эта осень была другой.
Она не была нежной. Она не была щедрой. Горожане уже и не помнили, когда в последний раз видели ту, другую осень. Семь лет назад? Восемь? А может, прошла уже целая вечность. Все последние годы слились в один — тягучий, липкий, как смола. Одиннадцать месяцев ожидания. Не простого — скользкого, мерзкого, заползающего под кожу, в кровь, в кости. Одиннадцать месяцев, когда каждое утро начинается с мысли: «Сегодня? Или ещё не сегодня?»
А после наступал месяц жатвы.
Только собирали урожай уже не люди.
Но кто?
Боги, наказывающие людей за грехи? Демоны, пришедшие забрать души грешников? Если бы только они представлялись перед тем, как забрать. Если бы можно было посмотреть им в глаза и понять — за что? Глупые мысли, конечно. Как будто мёртвым станет легче от того, что они узнают имя своего палача.
Словно сама стихия чувствовала: здесь нет места для радости. Как скорбь рвала души, так и ветер рвал одежду на людях, столпившихся вокруг могилы.
Эмма была шестьдесят третьей.
А жатва только начиналась…
Люди расходились молча. Что толку стоять? Сегодня уже похоронили четверых, ещё два тела ждали своей очереди у ворот. До тех пор, пока найдутся силы и свободные руки, чтобы прикопать их в мёрзлой земле.
У могилы Эммы остался лишь мужчина лет сорока. Он стоял на коленях, вцепившись пальцами в мокрую глину, и не поднимал головы. Жатва забрала у него двоих дочерей. Теперь — жену. Он не смотрел на неё перед тем, как ее опустили в землю. Не мог. От её тела почти ничего не осталось. Также, как и от всех остальных. Высушенная кожа, чёрные провалы глазниц. Он не хотел запоминать её такой. В его памяти уже были лица дочерей — такие же пустые, такие же чужие. Когда пришли сказать, что нашли Эмму, он твёрдо решил: не смотреть. Вверх, вбок, на стену, в небо — куда угодно, только не на нее.
И сейчас, стоя на коленях, он шептал потрескавшимися губами одни и те же слова, будто молитву:
— Хотя бы ты, Эмма... Хотя бы ты останешься в моей памяти живой. Если не они, то хотя бы ты...
Шёпот тонул в завывании ветра, плечи мелко дрожали — не от холода, а от усилия сдержать рвущийся наружу вой. Ком мокрой глины выскользнул из пальцев, упал на свежий холмик с глухим шлепком.
Айна смотрела на него с холма.
Она стояла там, где кладбище граничило с лесом, — на самом краю, откуда видно всё сразу: и могилы, и расходящихся людей, и этого мужчину, сжимающего землю, будто он мог удержать ею ту, что ушла. Дождь не унимался. Чёрные тучи всё наползали с востока — тяжёлые, как бушующее море. Айна не видела моря никогда, но представляла его именно таким. Её плащ из некрашеного сукна давно промок, ветер пробирался под одежду, леденил кожу. Но она этого не замечала.
Мы просто корм для них, — думала Айна, - Когда же эти твари насытятся?
Ей было двадцать три. В её мире годы отсчитывали иначе — не по дням рождения, а по осеням, которые удалось пережить. Если тебя не забрали в эту жатву — значит, ты прожил ещё один год.
Спрятаться нельзя.
Не важно, где ты — на улице, в собственном доме, в подвале. Если выбрали — найдут. Всегда. Заберут, но вернут тело. Оставят у городских ворот, будто брагу, которую не допил. Зачем? Чтобы родные могли похоронить? Будто в них есть сострадание, больше похожее на издёвку.
Айна не знала. И не хотела знать. Она хотела только одного: чтобы это кончилось.
Ксавьера забрали год назад.
Она помнила тот день по секундам. Помнила, как утром он улыбнулся, уходя, поцеловал её в лоб и сказал: «Вечером будем праздновать». Помнила, как ждала, как выглядывала в окно, как темнело небо, а его всё не было. Помнила крики на улице, бегущих людей, тупое, ватное чувство, когда в дверь постучали.
Помнила его лицо.
Пустые глазницы. Капли дождя, стекающие по щекам — будто слёзы по не прожитым дням. По детям, которых он так и не увидел.
Через два месяца после смерти Ксавьера Айна родила. Мальчика и девочку. Здоровых, крикливых, тёплых. Возможно, только они и удержали её в этом мире. Но не было ни часа, чтобы она не вспоминала то лицо. Пустые глаза. Дождь на щеках.
Она хорошо понимала мужчину на могиле Эммы. Если бы можно было повернуть время вспять — она бы тоже не смотрела. Никогда. Но Ксавьер приходил к ней каждую ночь. Во сне.
Нет, не он.
Кто-то другой. Кто-то, кто с лицом её мёртвого мужа. Он говорил с ней. Голос был тихий, настойчивый, он заползал в уши, в голову, в самую душу. Он убеждал её: выход есть. Ты должна его найти. Ты должна спасти своих детей.
Каждое утро Айна просыпалась с желанием бежать, искать, кричать. Но куда бежать? У кого спрашивать? Люди боялись даже говорить о НИХ, будто слова могли призвать жатву раньше срока.
— Тебе не стоит приходить на каждые похороны, Айна.
Голос брата вырвал её из оцепенения. Айна моргнула — раз, другой, прогоняя видения, — и ответила, не оборачиваясь:
— А тебе не обязательно следить за мной, Айзек.
— Мне и следить не надо. Все знают, где ты в эти дни.
Айзек подошёл ближе. Остановился в двух шагах от неё. Она чувствовала его спиной — напряжение, тревогу, желание помочь и неумение этого сделать. Он всегда таким был, сколько она себя помнила. Старший брат, который носил её на плечах, таскал за косу, а потом, когда выросли, просто был рядом. Надёжный. Спокойный.
Сейчас его спокойствие давалось ему с трудом.
Айна укуталась в шаль глубже, спрятала подбородок в мокрую ткань.
— Айна, — начал он осторожно, — им нужна мать. Мы... мы любим их, но мы не ты.
Он дёрнул рукой, хотел положить ей на плечо — и замер. Так и остался стоять с поднятой рукой, не решаясь коснуться.
— Я знаю, с тобой что-то происходит, — сказал он уже твёрже. — У каждого из нас кого-то забрали. У Мадлен младшего брата неделю назад. Она убита горем, но находит силы жить дальше. Мы все, Айна, находим в себе силы. А что нам остаётся? Мы не сломались. Мы живём. Ради тех, кто остался. И ради тех, кого ОНИ забрали.
Последние слова он уже не говорил — выдыхал их сквозь зубы. Айзек сжал кулаки, будто готовился к драке.
Айна молчала.
Она не могла ему объяснить. Не могла сказать: «Айзек, по ночам ко мне приходит голос в обличье моего мёртвого мужа. Он говорит, что я должна что-то сделать. Он сводит меня с ума». Они и так смотрели на неё как на полоумную. С тех пор как она отдала детей. С тех пор как перестала ночевать дома. С тех пор как превратилась в тень, которая появляется раз в две недели, играет с малышами, кормит их, укладывает спать — и снова исчезает.
Она знала, что говорят за спиной. «Сломалась. Не выдержала. Детей бросила, сама по миру мыкается». Пусть. Пусть говорят. Главное, чтобы дети были в безопасности. Чтобы их не коснулось то, что коснулось её.
Айна пришла к Айзеку через три дня после родов. Пришла, отдала свёртки с детьми и молча ушла. Она не дала им имён. И до сих пор, когда приходила навещать, не называла по имени. Будто боялась, что имя привяжет их к ней крепче, чем кровь. Будто не верила, что имеет на это право.
Но как обезличить тепло маленькой ручки, сжимающей твой палец? Как забыть запах молока и детской кожи, въевшийся в память глубже любого имени?
Она не могла не приходить. И не могла остаться. Разорванное в клочья материнское сердце не выдерживало разлуки, но и близость была пыткой.
— Я знаю, ты хочешь как лучше, — ответила она наконец. Слова давались ей с хрипотцой. — Но то, что я делаю... это не ради себя. Это ради них.
— Что ты делаешь? — Айзек шагнул ближе. — Куда ты уходишь? С кем говоришь? Айна, я твой брат, и я имею право знать!
Она повернулась к нему.
Впервые за весь разговор — посмотрела в глаза.
— Ты имеешь право знать, что я люблю их, — сказала она тихо. — Всё остальное... не твоя забота. Прости.
Она не оглядываясь пошла вниз с холма, оставляя Айзека одного стоять под дождём.
Чтобы найти ответ. Чтобы заплатить Им их же монетой. Чтобы услышать в ночи другой шепот – шепот конца их жатвы.
ГЛАВА 1
Дарайя
Кто зверя в себе пробудил — тот живёт
На грани двух миров.
Один даёт нам свет и тепло,
Другой — остроту клинков.
Не ступит Тьма за порог.
Третий уносится в облака,
Четвёртый — встаёт стеной.
Пока струится их кровь в родах —
Не ступит Тьма за порог.
Баллада о тхерионцах. Песнь первая
Кап, кап, кап…
Назойливый звук, кажущийся таким громким и бьющим каждой каплей по голове, словно молотом, жутко раздражал. Нужно пересилить себя и открыть глаза. Боги, это казалось невозможной задачей. Будто сверху кто-то решил подшутить и придавил титаническим одеялом, если конечно у титанов были одеяла.
Дарайя сделала вдох, медленный, пытаясь осознать и прочувствовать свое тело. Потом медленный выдох. Пошевелила пальцами на руках, потом на ногах. Еще один вдох, более глубокий. Сознание начинало просыпаться, а вместе с ним и обрывки вчерашнего вечера. Да, даже изматывающие тренировки, которые ей и Орвину неустанно устраивал Айден, даже встреча на прошлой неделе с мерзкой паукообразной лисой в болотах не оставляли тело Дарайи таким разбитым, как похмелье после сомнительного вина в тавернах, которое Дарайя зареклась пить еще с прошлого раза.
Да еще и эти сны... Каждый раз, когда ей снилась эта женщина…сегодня Дарайя запомнила, как ее зовут. Айна. Каждый раз после таких снов сил не было вовсе, а после вина, сны становились более яркими и четкими. Будто Дарайя сама проживала эту жизнь и эту боль в чужом теле. Сначала она списывала все на бурную фантазию, но с каждым разом сны были все более и более живые и все больше вызывали необъяснимую тревогу. Откинув мысли о сне, Дарайя вновь попыталась вернуть себя к реальности и вчерашнему вечеру.
Кап…Вспышка в голове вернула в память чей-то смех за столом…
Кап – кап… еще одна вспышка. Кубок в ее руках. Ох, пятый был уже лишний…
Кап… Глаза того парня такие…такие…как небо в самые ясные дни…такие красивые…вот проклятие…
Дарайя на середине третьего вдоха резко открыла глаза и увидела того самого парня из своих вспышек памяти. Да, она была права, пятый кубок вина был лишним. Ну почему она никогда не слушает, что говорит ей Айден. Или слушает, но делает по-своему. Дарайя, поморщившись прокрутила в голове предстоящий разговор со своим наставником. Медленно, стараясь дышать так, чтобы не разбудить мирно спящего парня, начала выбираться из постели. Оглядев комнату таверны, она нашла разбросанные вещи на полу. Около сапог медленно разрасталась лужа. Комната, в которой они ночевали находилась на последнем этаже, и видимо крыша где-то прохудилась. Дождь, прошедший, пока они спали, стал проникать сквозь щели. Одна штанина промокла, но выбора все равно не было, если только не украсть штаны незнакомца.
И все же, он очень красив…
— Вспомнить бы еще как зовут этого придурка.
Сообразив, что это она сказала в слух, Дарайя испуганно обернулась и замерла. Спящий красавчик, так она дала ему второе имя после придурка, не пошевелился. Не было слышно даже как он дышит. Пришлось подойти поближе и прислушаться, дышит ли. Лишние проблемы сейчас точно ей были не нужны.
Вчера пришлось объяснять двум особо любопытным посетителям таверны, что у нее с глазами, и откуда этот шрам. Простых объяснений о том, что невежливо задавать девушке такие вопросы, не помогли. Пришлось выводить на улицу, где разговор перешел в другую, более физически – ощутимую форму. Двое мужчин остались лежать в переулке за таверной. Дарайя, подняв голову увидела у входа высокого парня, который наблюдал за их дракой, сложив руки на груди и прислонившись к дверному проему.
— Мне абсолютно все равно, что у тебя с глазами и откуда этот шрам, — произнес он, подняв руки и демонстрируя мирные намерения.
То ли высокий рост и удивительно красивая улыбка привлекли Дарайю в нем, то ли то, что он не задал ни одного вопроса о ней, но как итог: сегодня утром она никак не могла понять, почему вообще оказалась с ним в одной постели.
Больше всего времени занял поиск линзы, которую друг Айдена тхерионец с духом фламинго создал для Дарайи, чтобы скрыть ее глаз от любопытных людей. Линза помогала, но иногда она смещалась в бок, и тогда Дарайя приводила окружающих в еще более сильное смятение и любопытство, как это произошло вчера. Линзы не было среди раскиданной одежды. Не было её и на полу. Девушка уже начинала закипать и мысленно добавила в список недовольств Айдена еще один пункт.
Смирившись с потерянной линзой, Дарайя тихо выскользнула за дверь комнаты. Таверна, в которой они вчера остались, представляла собой трехэтажное измученное здание. Спустившись с верхнего этажа по скрипучей лестнице, Дарайя обнаружили таверну преображенной.
Вместо густого вечернего гама и дымной завесы царила сонная, пропахшая кофе и свежей выпечкой тишина. Столы, еще вчера заставленные кружками вина, теперь были пусты. Сквозь протертые столешницы проступала фактура старого дерева. Широкие оконные ставни были распахнуты, впуская внутрь столбы яркого утреннего солнца, в которых плясала золотистая пыль.
Хозяйка, та самая грозная тхерионка с духом маленькой змейки, теперь с улыбкой помешивала что-то в большом котле, и оттуда тянул душистый пар овсяной каши с медом. А на столах около окон на больших подносах появлялись как будто бы из ниоткуда листья и цветки медуницы. Повернув голову, Дарайя увидела большие охапки этих цветов, с которых листья пропадали и появлялись на подносах, для дальнейшей просушки. Дух змейки на плече хозяйки таверны как будто бы спал, почти невидимый, сливаясь с парами котлов, но приглядевшись можно было увидеть, как время от времени змейка приоткрывала глаза и покачивала своим почти прозрачным хвостом, как будто дирижировала им, управляя процессом заготовки и просушки целебных трав. Хозяйка таверны посмотрела на постепенно наполняющиеся подносы с медуницей и удовлетворенно хмыкнула.
Значит у нас тут тхерионка, подрабатывающая продажей зелий – подумала Дарайя, пытаясь припомнить, что из запасов им нужно пополнить перед отъездом из города.
С улицы доносился негромкий утренний гул проснувшегося города: крики разносчиков, скрип тележных колес и отдаленный перезвон колоколов.
Единственные другие посетители — пара возчиков, молчаливые и угрюмые, одному богу известно почему не поехавшие после длинной ночи по домам. Они сосредоточенно уничтожали еду с тарелок. После шумной ночи это место казалось другим — умиротворенным и гостеприимным, готовым подкрепить путников перед долгой дорогой. По меркам Дарайи и ее спутников эта таверна была одним из лучших мест, в которых им приходилось ночевать за последние несколько месяцев. Они могли выбрать место потише и дешевле, с краю города, но Орвин настоял на том, что после сражения и раны, которую он получил в бою, на самом деле не больше царапины, он заслужил поспать хотя бы одну ночь в приличном месте.
Дарайя медленно окинула взглядом полупустое помещение. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся через пыльные стекла окон, выхватывали из полумрака пустые столы.
Именно тогда ее взгляд уловил движение в глубине зала. В дальней стене, за массивной дубовой балкой, скрывалась неприметная, глубокая ниша, почти полностью утопавшая в тени. В ее уединенной глубине стоял стол, и за ним Дарайя наконец различила силуэты своих спутников. Они сидели, отодвинутые от основного пространства. Заметив ее, один из них поднял руку в сдержанном, но узнаваемом жесте, приглашая присоединиться к их молчаливому ожиданию.
Дарайя направилась к их столу, её шаги отдавались глухим стуком по потрёпанному половику. Айден, не отрываясь от созерцания содержимого своей тарелки, лишь мельком взглянул на неё, но и этого мгновения хватило, чтобы Дарайя с чёткостью, которую даровало похмельное утро, уловила в его взгляде молчаливое, но оттого не менее весомое осуждение.
Причин для его недовольства было предостаточно: вчерашняя потасовка, которую она с лёгкостью затеяла у стойки, поздний вечер, который она провела в компании незнакомого мужчины, скрывшись за дверью его комнаты. Дарайя не знала наверняка и не особо стремилась угадать. Это её не сильно-то и беспокоило.
Айден в её жизни занимал странное место — нечто среднее между временами занудным старшим братом и ворчливым отцом. Но Айден не был ей отцом, не имел над ней никакой настоящей власти, а потому и укоры совести были бессильны против её врождённого своенравия. Единственное, что мучило Дарайю в тот миг — это навязчивая, пульсирующая в висках головная боль. Красноречивое напоминание о бурно прожитой ночи.
Орвин же, в противоположность своему угрюмому спутнику, смотрел на Дарайю, не отрываясь. Его слегка прищуренные ореховые глаза с любопытством изучали её, скользя от растрёпанных волос цвета поздней вишни до самых пяток. На его устах застыла хитрая, чуть насмешливая улыбка, которая появлялась у него, когда он был в курсе какой-то пикантной тайны. И, что было совсем несправедливо, выглядел он поразительно свежим и полным сил, хотя, если память не изменяла Дарайе, количество опустошённых ими накануне кувшинов с вином было равным.
Дарайя опустилась на свободное место, с облегчением прислонившись спиной к прохладной каменной стене. Её взгляд скользнул по столу, и, увидев, что он был накрыт на троих, она издала короткий, благодарный звук — не то вздох, не то довольное мурлыканье, — и тут же принялась за свою порцию дымящейся овсяной каши и яичницы. Ни свинцовое похмелье, ни пульсирующая в висках боль не смогли перебить волну аппетита, поднявшуюся от запаха свежего, ещё тёплого хлеба. Сознавая, что впереди их ждёт насыщенный делами день, а времени на раскачку нет, Дарайя принялась есть с практичной, сосредоточенной решимостью, заставляя тело наполняться силами.
Их разношерстная компания могла бы бросаться в глаза, но на континенте хватало чудаковатых странников. Простых людей, тхерионцев с их духами. Единственное, что приходилось скрывать это глаз Дарайи. Но в этом деле в населенных пунктах помогал глубокий капюшон и да сегодняшнего утра, линза, которую Дарайя так и не нашла.
— Ну и как оно? — даже не пытаясь спрятать улыбки, спросил Орвин.
— Любопытство до добра не доводит, слышал? — Дарайя и не пыталась быть учтивой. Ей и в обычные дни давалось по утрам это с трудом, а сегодня тем более.
— Если тебе интересно, это я принес завтрак и на тебя. Айден голосовал за то, чтобы оставить тебя без еды. — Улыбка Орвина стала еще более лучезарной.
Дарайя промолчала, решив, что, если она не будет отвечать, Орвин быстрее успокоится и у него пропадет интерес к расспросам.
— Где линза, Ди? — Айден наконец поднял глаза. Его голос был сдержанным, но в нём не было и следа утренней расслабленности. Взгляд, острый и сосредоточенный, был прикован к Дарайе — точнее, к её правому глазу, где должна была скрывать правду утерянная линза.
Но вместо тёмной обманки Айден смотрел прямо в золотисто-янтарную глубину. Глаз сиял словно расплавленное солнце, но по-настоящему пугало другое — зрачок, узкий и вертикальный, как у хищной кошки. Он придавал её взгляду дикое, незнакомое выражение, особенно на фоне второго глаза — обычного, тёмно-карего, почти чёрного, с идеально – круглым человеческим зрачком.
Помимо глаза, по всей правой половине лица Дарайи тянулась бледная, неровная полоса — старый, давно заживший шрам, оставленный когтем чудовища. Он начинался у линии роста волос и, извиваясь, доходил до самого подбородка. Обе эти отметины — и шрам, и дикий глаз — были немыми свидетельствами кровавой бойни, случившейся одиннадцать лет назад. И если шрам, при всей его зловещности, можно было принять за след давнего несчастного случая, то хищный, вертикальный зрачок её правого глаза не оставлял сомнений в её... иной природе. Он один стоил десятка любопытных взглядов и шепотов за спиной, приковывая к себе внимание с магической, неотвратимой силой.
Дарайя снова промолчала. Она понимала: потерять линзу, на получение которой Айден потратил не один месяц, было верхом безалаберности даже для неё. Она и правда обшарила всю комнату, каким-то чудом не разбудив своего ночного спутника, но проклятой линзы нигде не было.
Дарайя встретилась взглядом с Айденом, и в её глазах читалась целая смесь чувств — вина, досада и упрямое нежелание объясняться. Она откинулась на спинку скамьи, набрала в лёгкие воздуха и произнесла:
— Айден, мне жаль, правда.
Сказав это, Дарайя крепко сжала губы, ожидая его реакции. Айден лишь слегка приподнял брови — единственный признак недовольства.
В этот момент Орвин положил на стол руку ладонью вверх, и на ней проявился его дух — хорёк. Дух мирно спал, свернувшись клубком, впрочем, как и девяносто процентов времени, что проводил в видимом облике.
— Самый ленивый дух из всех, что мне доводилось встречать, — проворчал Орвин, сам лениво ухмыляясь.
Орвин, конечно, лукавил. Его хорёк был духом второго уровня, и, если бы не их кочевая жизнь, из Орвина мог бы выйти отличный ремесленник. Пока же его дух-хорёк позволял им разводить огонь в любом месте, даже без дров. Этим огнём нельзя было обжечься, и его можно было безопасно разводить даже в палатке. Он давал достаточно тепла, чтобы приготовить пищу и согреться даже в самые лютые зимние ночи, которые нередко приходилось проводить под открытым небом. В такие периоды дух уставал сильнее. Зимой казалось, будто он спит без просыпу, словно и самому ему требовалось согреться, уткнувшись мордочкой в шею Орвина.
— Ты же знаешь, духи отражают суть личности хозяина, так что я бы на твоём месте не торопился с обвинениями, — заметил Айден.
Дух-хорёк был полупрозрачным, а его силуэт мерцал, то появляясь, то исчезая вместе с лёгким свечением, окружавшим его. Плотным, осязаемым он становился лишь на те короткие мгновения, когда пальцы Орвина касались его, чеша за ухом или гладя по шерстке.
Дарайя и Айден наконец разомкнули зрительный контакт. С невозмутимым видом он вернулся к завтраку, словно ничего не произошло. Орвин улыбнулся спящему на его руке хорьку и, чуть склонив голову, добавил — скорее даже хорьку, чем Айдену:
— Да я же и не отрицаю. Любовь к мягкой перине у меня даже сильнее, чем у Дарайи к высоким брюнетам. Ах ты...
Орвин резко зашипел от внезапного пинка ногой Дарайи под столом. Хорёк на его руке взметнулся в воздух, растворился в легкой дымке и тут же материализовался на плече у хозяина, нервно водя носом, пытаясь уловить источник угрозы.
— В следующий раз я отрежу тебе язык, — проворчала Дарайя, но в её словах не было настоящей злобы. Скорее, в её голосе звучала самодовольная ухмылка старшей сестры, которая всё ещё в состоянии устроить взбучку провинившемуся младшему брату.
Орвин и вправду приходился ей двоюродным братом. Их матери были родными сёстрами, и обе погибли в один день. Так одиннадцать лет назад Дарайя и Орвин одновременно стали сиротами. Отец Дарайи пал тогда же, а своего кровного отца Орвин не видел никогда.