Мятеж на "Баунти"

Уильям Блай (капитан)

Сложный, противоречивый и драматичный персонаж, исторический капитан корабля. С одной стороны, он блестящий, высококлассный штурман и моряк, искренне преданный интересам Британской короны. С другой стороны, его деспотичный характер, мелочные придирки, жестокая дисциплина и несправедливость по отношению к команде, особенно в вопросах пайков и наказаний, доводят экипаж до точки кипения. Его воля и стойкость проявляются позже, когда выброшенный в шлюпку капитан совершает легендарный переход через океан.

Лейтенант Блай

Другие народы нередко упрекают англичан в нелюбви к переменам, и, пожалуй, это справедливо: Англия особенно дорога нам именно теми чертами природы и уклада жизни, которые меньше всего меняются с течением времени. Здесь, на западе страны, где я родился, люди немногословны, крепко держатся своих убеждений и ещё более, чем их соотечественники в других краях, не любят всяческих новшеств. Дома моих соседей, коттеджи арендаторов, даже рыбачьи лодки, выходящие в Бристольский залив, по-прежнему строятся по образцам более простой эпохи. И старому человеку, сорок лет из своих семидесяти трёх проведшему в море, простительно с некоторой нежностью относиться к местам своей юности и радоваться тому, как мало изменило их время.

Нет людей более приверженных традиции, чем те, кто проектирует и строит корабли, — разве только те, кто на них плавает. А поскольку штормы в море случаются реже, чем воображают некоторые сухопутные жители, жизнь моряка состоит главным образом из ежедневного выполнения одних и тех же обязанностей — определённым образом и в определённое время. Сорок лет такой жизни сделали меня рабом привычки, и я до сих пор, почти против собственной воли, живу по часам. Мне совершенно незачем каждое утро вставать в семь, и всё же в семь часов я неизменно уже одеваюсь. Мой экземпляр Times дошёл бы до меня и в том случае, если бы я не приказывал к десяти оседлать лошадь, чтобы съездить в Уотчет за почтой. Но привычка сильнее меня, а в старой Тэкер, моей экономке, она обрела надёжного союзника: я с тайным весельем замечаю, как моя неизменная размеренность облегчает ей работу, и потому она всячески старается её поддерживать.

О том, чтобы уйти на покой, Тэкер и слышать не желает. Хотя теперь ей, должно быть, уже около восьмидесяти, ходит она всё ещё проворно, а в чёрных глазах по-прежнему вспыхивает отблеск прежнего озорства. Мне было бы приятно поговорить с ней о тех временах, когда моя мать ещё была жива, но стоит мне попытаться вызвать её на воспоминания, как она без промедления ставит меня на место. Слуга и хозяин — а до церковного кладбища обоим уже рукой подать! Теперь я одинок; когда не станет Тэкер, я останусь совсем один.

Семь поколений Байамов жили и умирали в Уитикомбе; в окрестностях Куантокских холмов наше имя известно пятьсот лет, а то и больше. Я последний из рода. Странно думать, что после моей смерти оставшаяся частица нашей крови будет течь в жилах индианки, живущей в Южных морях.

Если верно, что полезная жизнь человека заканчивается в тот день, когда его мысли начинают всё чаще обращаться к прошлому, значит, последние пятнадцать лет, прошедшие с тех пор, как я оставил службу во флоте Его Величества, я прожил почти напрасно. Настоящее утратило для меня и вес, и реальность, а размышления о будущем, как я с некоторым сожалением обнаружил, не приносят ни радости, ни тревоги. Но сорок лет, проведённых в море, включая бурную эпоху войн с датчанами, голландцами и французами, так щедро наполнили мою память, что теперь мне не нужно большего удовольствия, чем возможность беспрепятственно странствовать по прошлому.

Мой кабинет расположен высоко в северном крыле Уитикомба. Из его высоких окон видны Бристольский залив и далёкий зелёный берег Уэльса, и именно отсюда я отправляюсь в эти путешествия во времени. Рядом с креслом стоит камфорный ларец, а в нём хранится дневник, который я веду с 1787 года, когда впервые вышел в море мичманом. Мне достаточно вынуть из ларца несколько исписанных листов — и я вновь чувствую едкий запах порохового дыма, обжигающую лицо ледяную крупу шторма в Северном море или тихую красоту тропической ночи под созвездиями Южного полушария.

По вечерам, когда все незначительные обязанности стариковского дня остаются позади и я в одиночестве и молчании заканчиваю ужин, меня охватывает приятное предвкушение, знакомое приезжему, который в первый вечер в Лондоне с удовольствием решает, в какой театр отправиться. Не пережить ли мне заново старые сражения? Кампердаун, Копенгаген, Трафальгар — эти названия грохочут в памяти, словно залпы тяжёлых орудий. И всё же в последнее время я всё чаще перелистываю дневник ещё дальше назад, пока не дохожу до потрёпанных, испачканных страниц записей юного мичмана — до истории, которую значительную часть своей жизни пытался забыть.

В летописи флота этот эпизод не слишком значителен, а с точки зрения историка — и того меньше. И всё же для меня он стал самым странным, самым ярким и самым трагическим событием всей моей службы.

Я давно собирался последовать примеру других офицеров в отставке и употребить слишком обильный досуг старости на то, чтобы, опираясь на дневник, подробно рассказать хотя бы об одном эпизоде моей морской жизни. Вчера вечером решение наконец было принято. Я напишу о своём первом корабле — «Баунти», о мятеже на его борту, о долгих месяцах, проведённых мной на острове Таити в Южных морях, и о том, как меня в кандалах доставили домой, предали военно-полевому суду и приговорили к смерти.

На сцене той давней драмы столкнулись две натуры — два человека, столь же сильные и загадочные, как никто из встреченных мною за всю жизнь: Флетчер Кристиан и Уильям Блай. Когда ранней весной 1787 года мой отец умер от плеврита, мать почти ничем не выдала своего горя, хотя их совместная жизнь — в эпоху, когда семейные добродетели были не в большой моде, — отличалась редким счастьем. Она разделяла интерес к естественным наукам, благодаря которому отец удостоился чести стать членом Королевского общества, но в душе оставалась сельской женщиной и гораздо больше любила жизнь в Уитикомбе, чем искусственные развлечения столицы.

Осенью мне предстояло отправиться в Оксфорд, в колледж Магдалины, где прежде учился отец. И в то первое лето материнского вдовства я впервые по-настоящему узнал её не только как мать, но и как удивительно приятного спутника, обществом которого невозможно было пресытиться. Женщин её поколения учили беречь слёзы для чужих страданий, а собственные невзгоды встречать улыбкой. Доброе сердце и пытливый ум делали её разговор то занимательным, то философским — смотря по обстоятельствам; и, в отличие от нынешних молодых дам, её научили ещё одной полезной вещи: когда нечего сказать, молчание тоже может быть приятным.

В то утро, когда пришло письмо сэра Джозефа Бэнкса, мы гуляли по саду, почти не разговаривая. Стоял конец июля. Небо было голубым, тёплый воздух благоухал розами — одно из тех редких английских утр, благодаря которым мы готовы мириться с нашим климатом, который иностранцы, возможно не без оснований, называют худшим в мире. Я думал о том, как необыкновенно хороша мать в чёрном платье — с густыми светлыми волосами, свежим цветом лица и тёмно-синими глазами.

По дорожке легко спешила Тэкер, её новая горничная, черноглазая девушка из Девона. Она присела перед матерью в реверансе и протянула серебряный поднос с письмом. Мать взяла его, словно извиняясь, взглянула на меня и, присев на садовую скамью, стала читать.

— От сэра Джозефа, — сказала она наконец, дочитав письмо и положив его рядом. — Ты ведь слышал о лейтенанте Блае, который плавал с капитаном Куком в его последнюю экспедицию? Сэр Джозеф пишет, что сейчас он в отпуске и гостит у друзей неподалёку от Тонтона. Он с удовольствием провёл бы у нас вечер. Твой отец был о нём очень высокого мнения.

Мне было семнадцать — долговязому, нескладному юнцу, слишком быстро выросшему и довольно ленивому и телом, и умом. Но эти слова словно ударили меня электрическим током.

— Он плавал с капитаном Куком! Непременно пригласи его! Мать улыбнулась.

— Я так и думала, что ты обрадуешься.

Экипаж отправили заблаговременно, передав мистеру Блаю записку с приглашением отужинать с нами этим вечером, если обстоятельства позволят. Помню, как после этого я вместе с сыном одного из наших арендаторов отправился кататься на своей лодке по Бриджуотерскому заливу во время прилива — и как мало удовольствия получил от прогулки. Все мои мысли были заняты предстоящим гостем, а часы до обеда тянулись бесконечно.

Пожалуй, я любил читать больше большинства моих сверстников. Самой дорогой для меня была книга, которую отец подарил на десятилетие, — рассказ доктора Хоксворта о путешествиях в Южные моря. Три тяжёлых тома в кожаных переплётах я знал почти наизусть; с таким же увлечением прочёл и французское описание путешествия месье де Бугенвиля.

Сегодня трудно представить, какой интерес вызывали тогда первые рассказы об открытиях в Южных морях, о нравах и обычаях жителей Отаити и Овайхи — так в те времена называли эти острова. Учение Жан-Жака Руссо, которому впоследствии суждено было привести к столь печальным и далеко идущим последствиям, находило последователей даже среди весьма влиятельных людей. Вошло в моду убеждение, будто истинные добродетель и счастье можно найти лишь среди людей, живущих в естественном состоянии, свободных от всяческих ограничений.

А когда Уоллис, Байрон, Бугенвиль и Кук вернулись из своих путешествий с пленительными рассказами о Новой Кифере, счастливые жители которой, избавленные от проклятия Адама, проводят дни в песнях и танцах, идеи Руссо получили новый толчок. Даже мой отец, настолько погружённый в астрономические исследования, что почти утратил связь с окружающим миром, жадно слушал рассказы своего друга сэра Джозефа Бэнкса и часто обсуждал с матерью, интересовавшейся ими не меньше его, достоинства того, что он называл «естественной жизнью».

Меня же философия занимала куда меньше приключений. Подобно другим мальчишкам, я мечтал плавать по неведомым морям, открывать острова, которых ещё нет на картах, и торговать с добродушными островитянами, принимавшими белых людей за богов. От одной мысли, что вскоре я буду разговаривать с офицером, сопровождавшим капитана Кука в его последнем путешествии, — с настоящим моряком, а не учёным вроде сэра Джозефа, — я весь день ходил как во сне.

И когда наконец подъехал экипаж и из него вышел мистер Блай, я не был разочарован. Блай находился тогда в расцвете сил. Он был среднего роста, крепко сложен и уже слегка склонен к полноте, хотя держался прекрасно. Обветренное лицо было широким, рот — твёрдым, тёмные глаза — необыкновенно выразительными. Густые напудренные волосы высоко поднимались над благородным лбом. Чёрную треуголку он носил поперёк головы; камзол ярко-синего сукна с белой отделкой украшали золотые пуговицы с якорями и длинные, по тогдашней моде, фалды. Жилет, бриджи и чулки были белыми. Старинный морской мундир прекрасно подчёркивал достоинства хорошо сложенного мужчины.

Голос Блая — сильный, звучный и немного резкий — создавал впечатление необыкновенной жизненной энергии. В его осанке чувствовались решительность и мужество, а взгляд выдавал уверенность в себе, какой обладают очень немногие. Признаки сильного и властного характера смягчались высоким лбом человека недюжинного ума и приятной, лишённой всякой претенциозности манерой держаться на берегу. Когда экипаж остановился перед нашим домом и лакей спрыгнул с козел, я уже ждал гостя у входа. Я представился, и Блай протянул мне руку с улыбкой.

— Значит, вы сын своего отца. Какая потеря! Его имя было известно каждому, кто всерьёз занимается навигацией.

Вскоре спустилась мать, и мы отправились обедать. Блай с большим уважением говорил о трудах моего отца по определению долготы, а через некоторое время разговор естественно перешёл к островам Южных морей.

— Правда ли, — спросила мать, — что жители Таити так счастливы, как полагал капитан Кук?

— Ах, мадам, счастье — слишком большое слово! — ответил наш гость. — Правда, им почти не приходится тяжело трудиться, да и те немногие лёгкие работы, которыми они занимаются, по большей части выполняются по собственной воле. Но, избавленные от страха перед нуждой и от всякой благотворной дисциплины, они ни к чему не относятся всерьёз.