(не) Верность. Роза для шейха

Глава 5

Решение пришло не после долгих раздумий, не в результате взвешивания «за» и «против». Оно родилось внезапно, стремительно, как вспышка молнии в кромешной тьме. Одна секунда — и я лежала на бабушкином диване, вглядываясь в причудливую паутину трещин на потолке, ощущая себя пленницей этой убогой, предсказуемой реальности. Следующая — и меня пронзила мысль, ясная и оглушительная, как удар колокола: «А что если?..»

Что если эта безумная авантюра — не ловушка? Что если за этой дверью с табличкой «Д» и правда начинается иной путь? Не побег в никуда, а шанс. Шанс проснуться не под заунывный вой ветра в старой хрущевке, а под щебет незнакомых птиц за окном. Чувствовать под подушечками пальцев не шершавую, истертую ткань бабушкиного дивана, а шелковистую, теплую, живую текстуру древесины, в которой застыли столетия. Уйти. Просто уйти от этого липкого, съедающего изнутри чувства собственной ненужности. От жалости в добрых глазах бабушки, которая резала больнее любой ненависти. От самой себя — от этой обесцвеченной, сломленной, преданной Алены, в которую я превратилась.

Я вскочила так резко, что у меня закружилась голова. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко. Я почти побежала к сумке, судорожно запустила руку в один из карманов и нащупала холодный, угловатый корпус того самого кнопочного телефона. Палец сам нашел единственную записанную кнопку. Я прижала аппарат к уху, слушая монотонные гудки, и вся сжалась в комок, боясь, что трубку не поднимут. Что это был сон, но трубку подняли почти сразу.

— Агентство «Верность», — тот же спокойный, низкий голос.

Горло перехватило. Я сглотнула комок, подступивший к глазам, и выдохнула в трубку, почти не узнавая собственный голос.

— Я… я согласна.

— Прекрасно, — голос Ирины Юрьевны прозвучал так, будто она только что узнала самую хорошую новость в своей жизни. В нем не было ни тени удивления. — Завтра в десять утра за вами заедет машина. Будьте готовы.

Она положила трубку. А я так и стояла посреди комнаты, сжимая в потной ладони телефон, не в силах пошевелиться. Я это сделала. Я шагнула в пустоту.

Остаток дня промелькнул в сумасшедшем, сюрреалистичном вихре. Бабушка, когда я, запинаясь и подбирая слова, сообщила ей, что получила выгодный контракт на реставрационные работы в Эмиратах и улетаю завтра, сначала остолбенела, всплеснув руками, а потом ее словно прорвало.

— В теплые края! Ой, внученька, Господи, как хорошо! Наконец-то тебе улыбнулась удача! — она засуетилась, забегала по комнате, хватая то одно, то другое. Она вытащила с антресолей старый, но крепкий чемодан и принялась складывать мои скромные вещи, приговаривая: — Там жарко, говоришь? Значит, легкие платьица. А вечером, говорят, ветер с моря, прохладно бывает. — И она бережно, почти с благоговением, уложила сверху свою самую красивую, пуховую шаль с вышитыми цветами. — Вот, накинешь, чтобы не простудиться.

Потом она помчалась на кухню и вернулась с баночкой своего знаменитого малинового варенья.

— Чтобы тоска не заела, — прошептала она, заворачивая банку в несколько носков и пряча в угол чемодана. — Ложечку перед сном, и сразу на душе светлее станет.

Последним в уголок, у молнии, она положила маленькую, потемневшую от времени медную иконку Казанской Божьей Матери.

— Чтобы оберегала тебя там, далеко, — сказала она, и голос ее дрогнул.

Я не сопротивлялась. Я молча наблюдала, как в этот безликий чемодан она упаковывает не вещи, а кусочки своей любви, своей заботы, своего единственного и нерушимого дома. И эти простые, душевные вещицы вдруг стали самым большим, самым настоящим богатством на свете.

Ночь была долгой и беспокойной. Я ворочалась, вглядываясь в знакомые очертания комнаты, тонувшие во мраке, и слушала, как за стеной посапывает бабушка. По щекам беззвучно текли слезы. Но на этот раз это были не только слезы боли и унижения. Это были слезы прощания. Прощания с той Аленой, которую убили в тот вечер в мастерской. С ее верой, ее наивностью, ее миром, который оказался большой, тщательно сконструированной ложью. Я хоронила ее здесь, под шум ветра за окном, чтобы там, за тысячи километров, попытаться родиться заново.

Ровно в десять под окном заурчал двигатель. Я выглянула: у подъезда стоял черный, идеально чистый внедорожник. Из него вышел водитель — высокий, молчаливый мужчина в темных очках и строгом костюме. Бабушка, плача и смеясь одновременно, крестила меня на прощание, суя в руки сверток с пирожками.

— Пиши, внученька! Хоть открыточку! Обязательно! — кричала она мне вслед, выбежав на балкон в одном растянутом свитере.

Я обернулась, чтобы помахать ей рукой, и увидела, как ее маленькая, хрупкая фигурка медленно уменьшается, пока машина не повернула за угол и совсем не скрылась из виду. В горле снова встал ком.

В аэропорту меня уже ждала та самая девушка в элегантном сером костюме — Анна, как она представилась. Ее улыбка была деловой, но глаза — теплыми.

— Все по плану, — сказала она, вручая мне плотную папку. — Ваш билет, загранпаспорт с визой, страховка, все необходимые для паспортного контроля документы. И это — на первые мелкие расходы. — Она протянула небольшой конверт. Внутри лежала пачка местной валюты, купюры странного, непривычного дизайна.

— Все уже оплачено, — продолжила она. — Вам нужно только пройти на регистрацию. По прилету вас встретят, все инструкции будут даны на месте.

И тогда, к моему крайнему удивлению, она сделала шаг вперед и обняла меня. Легко, по-сестрински.

— Счастливого пути, Алена, — тихо сказала она мне на ухо. — Вы заслуживаете этого. Поверьте.

Дальнейшее было похоже на странный, очень реалистичный сон. Я шла по бесконечным, сияющим стерильной чистотой коридорам аэропорта, и у меня было ощущение, что я играю роль в чужом спектакле. Все было слишком гладко, слишком продуманно, слишком идеально. Где-то в глубине души сидел цепкий, испуганный зверек, который ждал подвоха на каждом шагу: вот-вот из-за угла появится Сергей с издевательской усмешкой, или на плечо ляжет рука сотрудника полиции, или окажется, что билет ненастоящий и меня выведут из очереди на регистрацию под унизительные взгляды окружающих.

Но ничего не происходило. Мой паспорт вызывал у стюардов лишь вежливые кивки. Я прошла в самолет, нашла свое кресло у иллюминатора и опустилась в него, чувствуя, как подрагивают колени. Когда командир экипажа объявил о выходе на взлетную полосу и попросил пристегнуть ремни, я вцепилась в подлокотники так, что костяшки побелели. Это был не страх полета. Это был животный, первобытный ужас перед тем, что я делаю. Я перерубала последний канат, связывающий меня с берегом. Я сбегала. От всех. И от самой себя.

Самолет рванулся вперед с оглушительным ревом, прижимая меня к креслу. А потом — тот самый щелчок, невесомость, и земля резко ушла из-под крыла. Город, весь в унылых, серо-желтых осенних тонах, поплыл внизу, становясь все меньше, площе, превращаясь в бутафорский макет города, нарисованный небрежной рукой.

И в тот самый миг, когда шасси с глухим стуком убрались в люк, со мной случилось необъяснимое. Тот каменный груз, что давил на плечи все эти недели, та невидимая гиря, что сковывала каждое движение и не давала сделать полный вдох — вдруг отпустила. Он не рассыпался в прах. Он просто остался там, внизу. На той земле, что причинила мне столько боли. Он был больше не со мной.

Я прильнула лбом к прохладному стеклу иллюминатора. Внизу проплывали облака, похожие на гигантские клубы ваты, а под ними уходила вдаль, в прошлое, моя старая жизнь. И впервые за долгие-долгие месяцы я позволила себе сделать то, что казалось непозволительной роскошью, — помечтать. Не о прошлом, которого не вернуть. О будущем. Какое оно? Дворец… Шейх… Бескрайняя пустыня… Знойное солнце… Все это казалось нереальным, сном наяву, страницей из какой-то восточной сказки.

Глава 6

Я почти не спала, лишь изредка проваливаясь в короткие, тревожные дрёмы. Пила томатный сок, смотрела фильмы, не вникая в смысл, и неотрывно следила за загипнотизировавшей меня картой полета на экране в спинке кресла. Вот мы пролетаем над темными, заснеженными массивами тайги, вот под крылом проплывают огни какого-то незнакомого мегаполиса, вот появляется синева какого-то моря, пересекаемого тонкой ниточкой судоходного пути. Каждая миля, каждый километр отдаляли меня от того, что было. Я физически чувствовала, как растет эта дистанция.

Когда голос пилота объявил о начале снижения и велел вернуться на места и пристегнуться, сердце заколотилось с новой силой, на сей раз от предвкушения.

Я снова прилипла к иллюминатору. Внизу, в предрассветной дымке, лежала другая планета. Бескрайнее, до самого горизонта, море золотисто-рыжего песка, прочерченное идеально ровными, стрелами автострад. И посреди этого марева — фантастический, сверкающий мираж. Башни из стекла и стали, похожие на хрустальные обелиски, упирались в постепенно розовеющее небо Абу-Даби.

Воздух, в который я вышла из самолета по трапу, ударил мне в лицо плотной, горячей, незнакомой волной. Он был густым, влажным и пряным. В нем смешались запахи незнакомых цветов, раскаленного за день асфальта, сладковатого дыма кальяна и далекого, соленого океана.

В зоне прилета, среди пестрой толпы, меня ждал водитель — высокий араб в безупречно белом кандуре и арафатке. В его руках была табличка с моим именем, выведенным четким шрифтом. Он молча, с почтительной улыбкой кивнул, взял мой чемодан и жестом пригласил следовать за ним к машине — огромному, белоснежному, сияющему новизной внедорожнику.

Мы поехали по широким, многополосным магистралям, то и дело проносясь по эстакадам, уходящим в небо. За окном мелькали невероятные архитектурные чуда: небоскребы причудливых форм, сверкающие купола мечетей, фонтаны, бившие прямо из изумрудных искусственных озер, и бесконечные ряды стройных, изящных пальм. Роскошь была не кричащей, не вызывающей. Она была спокойной, фундаментальной, словно так и должно было быть всегда. Она была частью пейзажа.

Я почему-то ожидала, что меня привезут в какой-нибудь стандартный отель или в казенное служебное общежитие. Но внедорожник плавно свернул с шикарного шоссе, проехал несколько тихих, утопающих в зелени улочек и остановился у высокого, кремового цвета забора. Ворота бесшумно распахнулись, пропуская нас внутрь.

Мы въехали на территорию небольшой, но потрясающе ухоженной виллы. Белоснежный одноэтажный дом в арабском стиле с арочными окнами, бирюзовый бассейн, зеркальная гладь которого отражала небо, и буйные, взрывные заросли цветущей бугенвиллии всех оттенков — от пурпурного до нежно-лососевого и тишина. Глубокая, звенящая, нарушаемая лишь щебетом каких-то невидимых птиц и легким шелестом листьев на ветру.

Водитель выгрузил мой чемодан, вручил мне ключ-карту и что-то быстро и доброжелательно сказал по-арабски, сделав широкий жест в сторону дома. Я поняла лишь одно: «Добро пожаловать».

Дверь поддалась бесшумно. Внутри пахло прохладой, свежестью и едва уловимыми нотками жасмина. Интерьер был выдержан в светлых, пастельных тонах: современная минималистичная мебель, огромный диван с грудой шелковых подушек, полностью укомплектованная кухня с блестящей техникой. На столе в гостиной стояла хрустальная ваза, полная свежих фруктов. Напротив — дверь в спальню, где под пологом из воздушной ткани виднелась огромная кровать. И снова — та же оглушительная, блаженная тишина. Ни бабушкиного старенького радио, вещающего с утра до вечера, ни гула машин за окном, ни топота соседей сверху. Только мое собственное, еще не верящее своему счастью, дыхание.

Я прошла в гостиную, опустилась на мягкий диван, зарывшись босыми ногами в пушистый ковер, и заплакала. Но на этот раз это были не слезы отчаяния или боли. Это были слезы огромного, всепоглощающего облегчения. Я была одна. Совершенно одна в незнакомом городе, на другом конце света, в самом сердце неизвестности. И это одиночество было не пугающим, а блаженным, целительным. Это была та самая обещанная Ириной Юрьевной передышка. Тихая гавань после долгого и страшного шторма.

Я подошла к панорамному окну, выходящему в сад. На небе, над силуэтами пальм, разгоралась заря. Она была не такой, как дома. Здесь она была огненной, яростной, почти неестественной. Полоска неба у горизонта полыхала алым, переходя в ослепительный оранжевый, потом в нежный розовый и, наконец, в чистейшее золото.

Глава 7

Я стояла посреди гостиной, и по телу разливалась странная, почти забытая легкость. Тишина была настолько полной, что в ушах звенело. Но это был не давящий гнет одиночества, а благословенный, звенящий покой. Я была одна. Совершенно одна.

И меня никто не ждал. Никто не требовал отчета, не сыпал упреками, не смотрел с жалостью. Я могла сделать все, что захочу. Абсолютно все.

Первым порывом был смех. Тихий, неуверенный, похожий на скрип давно не открывавшейся двери. Он вырвался из груди неожиданно, и я удивилась сама этому звуку. Я сбросила сандалии и прошлась босиком по прохладному, идеально гладкому полу. Потом побежала, как девочка, из комнаты в комнату, касаясь рукой мягкой обивки дивана, блестящей столешницы, скользящих шелковых штор. Это было мое. Все это — на эти три месяца — было моим убежищем.

Затем меня осенило. Вино! Мне захотелось вина. Не чтобы забыться, а чтобы отметить. Отметить этот побег. Это новое, хрупкое, почти нереальное чувство свободы.

Я открыла огромный холодильник. Он был полон — свежие фрукты, сыры, йогурты, соки. И на самой верхней полке стояли несколько бутылок. Я выбрала одну — с изящной этикеткой, на которой был изображен виноградник. Белое, прохладное. Я потянулась за бокалом в один из шкафчиков и нашла — нет, не простые стаканы, а хрустальные, тонкие, звенящие фужеры.

Я налила вина. Соломенно-золотистая жидкость игриво забулькала, наполняя бокал. Я поднесла его к свету, любуясь игрой пузырьков, и сделала первый глоток. Оно было прохладным, свежим, с нотками цитруса и чего-то еще, незнакомого, цветочного. Оно обжигало горло приятной прохладой, и я чувствовала, как его тепло медленно растекается по телу, согревая изнутри.

С бокалом в руке я вышла в сад. Ночь уже полностью вступила в свои права. Воздух был теплым и бархатистым, пахнущим жасмином и влажной землей. Где-то тихо журчала вода в бассейне. Я задрала голову и увидела небо — черное-черное, усыпанное миллиардами звезд, таких ярких и близких, что, казалось, можно протянуть руку и коснуться их. Они были совсем не такими, как дома. Здесь они сияли уверенно, ярко, как будто приветствуя меня.

Я выпила вино почти не замечая, наслаждаясь самим ритуалом, чувством легкой, приятной расслабленности. Потом вернулась внутрь. Мне захотелось воды. Не просто душа, а настоящей, долгой, роскошной ванны.

В ванной комнате, размером с мою прежнюю спальню, стояла огромная угловая ванна. Я нашла на полке соли для ванн — целую коллекцию в красивых стеклянных банках. Выбрала одну с ароматом лаванды и морской соли. Насыпала щедрую горсть под струю горячей воды, и вскоре комната наполнилась густым, целебным паром, пахнущим цветущими полями и океаном.

Я погрузилась в воду. Горячая, почти обжигающая жидкость обняла мое тело, смывая с кожи не только пыль путешествия, но и остатки старой, липкой тоски. Я ощущала, как расслабляется каждая мышца, каждый зажатый нерв. Я закрыла глаза, откинула голову на прохладный бортик и просто слушала тишину, прерываемую лишь тихим плеском воды.

Я просидела так, наверное, очень долго, пока кожа не сморщилась, а вода не начала остывать. Я вышла, завернулась в огромное, пушистое полотенце, пахнущее свежестью и солнцем, и почувствовала себя чистотой. По-настоящему чистой, снаружи и изнутри.

В спальне я нашла на кровати мягкую хлопковую ночнушку — кто-то обо всем позаботился. Я надела ее и упала на огромную кровать. Она была такой большой, что я могла лечь хоть звездой, и все равно оставалось много места. Я утонула в груде подушек, укрылась легким шелковым покрывалом и потушила свет.

Темнота была не страшной. Она была мягкой и уютной. Сквозь легкие шторы пробивался лунный свет, окрашивая комнату в серебристые тона. Я лежала и смотрела в потолок, и внутри меня пело. Не было бурной, безумной радости. Было тихое, глубокое, всепроникающее чувство счастья. Счастья от того, что я здесь. Что я спаслась. Что завтра меня ждет не борьба за выживание, а любимая работа.

Я перевернулась на бок, прижалась щекой к прохладной наволочке и улыбнулась в темноту. Последней моей мыслью перед тем, как я провалилась в глубокий, безмятежный сон, было: «Я дома». Пусть ненадолго. Пусть ненадолго, но я дома.

Глава 8

Я проснулась от того, что в лицо мне щедро лился теплый, золотистый свет. Он просачивался сквозь щели в шторах, рисуя на полу длинные полосы. Я лежала несколько секунд, не понимая, где нахожусь. Огромная кровать, шелковое покрывало, тишина… И потом память вернулась ко мне сладкой, волнующей волной, Абу-Даби. Вилла. Побег.

Я потянулась, как котенок, чувствуя, как приятно ноют мышцы после долгого сна. Не было привычной тяжести на душе, того ощущения, что новый день — это очередное испытание, которое надо пережить. Вместо этого внутри плескалось легкое, почти детское любопытство. Что ждет меня сегодня?

Я накинула халат и раздвинула шторы. Ослепительное солнце хлынуло в комнату. Сад сиял изумрудной зеленью, бирюза бассейна слепила глаза, а небо было бездонным и ясным. Где-то пели птицы, их щебет был непривычным, экзотическим. Я глубоко вдохнула воздух, пахнущий цветами и теплом, и улыбнулась.

На кухне я снова обнаружила, что обо всем позаботились. В кофемашине уже был свежий зерновой кофе, в корзинке лежали круассаны и свежие фрукты. Я приготовила себе капучино, взяла сочный манго и вышла на террасу. Есть хотелось безумно, я чувствовала звериный аппетит, которого не было очень давно. Я завтракала, загорая босыми ногами на теплой плитке, и чувствовала себя не реставратором с тяжелым прошлым, а туристкой в роскошном отеле. На мгновение я даже забыла, зачем я здесь.

Вспомнила я, лишь когда прозвучал мягкий, ненавязчивый звонок в дверь. Мое сердце екнуло. Реальность напомнила о себе. Я взглянула на часы — было без пяти десять.

За дверью стоял тот же водитель в белом кандуре. Он улыбнулся мне своей сдержанной, вежливой улыбкой и что-то сказал по-арабски, сделав жест указывая на машину. Я кивнула, понимая, что время сказочного уединения закончилось. Начался рабочий день.

— Минуточку! — крикнула я ему вслед и побежала собираться.

Я надела простые льняные брюки и свободную рубашку — практично и для работы подойдет, и от солнца защитит. Наскоро собрала волосы в хвост, сунула в сумку бутылку воды, блокнот и карандаш. Сердце билось чаще — не от страха, а от предвкушения. Дворец. Мне предстояло увидеть дворец.

Машина была все тем же белым внедорожником, мы выехали за ворота и снова погрузились в поток машин. Но на этот раз я смотрела на город уже не как ошеломленный турист, а всматривалась в детали, пытаясь понять его ритм.

Мы ехали недолго. Постепенно сверкающие небоскребы сменились более приземистыми, но не менее величественными зданиями в традиционном арабском стиле. Воздух стал другим — здесь уже не пахло асфальтом и бетоном, а витали ароматы песка, нагретого камня и каких-то старых, сухих трав.

В конце длинной аллеи, усаженной высокими, стройными пальмами, показался дворец. Я замерла, невольно прижавшись лбом к стеклу.

Это не был дворец из сказок про Disney. Это была крепость. Суровая, величественная, выросшая из самого песка. Стены из бледно-желтого камня, похожего на песчаник, массивные, с узкими, как бойницы, окнами. По углам возвышались мощные квадратные башни, увенчанные зубчатыми парапетами. Здание выглядело древним, молчаливым стражем пустыни, который видел века и хранил тысячи историй.

Машина плавно остановилась у огромных, украшенных массивными железными коваными вставками деревянных ворот. Они были открыты, и взгляду открывался внутренний двор — вымощенный каменными плитами, с простым, но элегантным фонтаном в центре.

Водитель открыл мне дверь и жестом пригласил войти.

Я вышла и остановилась как вкопанная. Воздух здесь был другим — сухим, горячим, пропитанным запахом старого камня, древесины и… истории. Ее можно было буквально вдохнуть.

Ко мне вышел пожилой араб в темном, строгом костюме — управляющий, как я сразу поняла.

— Добро пожаловать, мадам Алёна, — сказал он на безупречном английском, слегка склонив голову. — Его высочество ожидает вас внутри. Позвольте мне проводить вас.

Он повел меня через двор в тень арочной галереи. Наши шаги гулко отдавались под древними сводами. Я смотрела по сторонам, и профессиональный азарт начал потихоньку перебивать благоговейный трепет. Я видела потрескавшиеся фрески на стенах, выцветшие краски которых еще хранили следы былой роскоши. Видела резные деревянные двери с изъеденным временем орнаментом, но с сохранившейся изысканной резьбой. Мои пальцы сами собой потянулись к сумке за блокнотом — так хотелось все зарисовать, зафиксировать.

Мы вошли в главный зал. И тут у меня перехватило дыхание.

Высокий потолок с темными, массивными балками, стены, украшенные деревянными панелями с тончайшей арабской вязью, и огромные окна, через которые лился свет, окрашивая все в золотистые тона. Пылинки танцевали в лучах солнца, как ожившие духи прошлого.