Клоха

1.

Если бы Даню спросили, что за нелёгкая занесла его в тот заброшенный дом, он бы ответил что-нибудь вроде: «Нелёгкая судьба холодового аллергика!». И усмехнулся. Сам-то он эту аллергию жуткой проблемой не считал. Проблемой – но не жуткой. Но вот мама… Тем утром она вообще хотела оставить его дома.

– Ветер – пятнадцать метров в секунду!

– Контрольная, – не сдавался Даниил. – Мамкин, ну ты же знаешь, что сегодня контрольная. И потом – я же не ветровой аллергик, правда?

– Что значит «не ветровой»? Ты сложный аллергик, Даня. Ты нехарактерный…

За «нехарактерным» обычно следовала лекция о характерных и нехарактерных симптомах. Даня был уникальным. Он краснел, «вспыхивал» прямо на морозе, тогда как другие… ему ничего или почти ничего не помогало, тогда как другим…

– Я не «другие», – привычно огрызнулся Даня.

– Вот именно. Я об этом и говорю, я…

– Ну Мамкин!

– Опять ты с этим «Мамкиным»!

Сколько раз она просила так её не называть. И так он свысока разговаривает (и в прямом смысле тоже – в свои четырнадцать он уже на полторы головы её выше!), да ещё этого «Мамкина» выдумал. Как будто подчёркивая, что мать – уже и не всерьёз, так, мультипликационный человечек какой-то… Самоделкин, Карлсон, Мамкин.

– А ты представляй не ветер, – улыбаясь наклонил голову Даня, – ты представляй пять баллов по географии.

– Конечно. Так я и поверила, всё дело в географии. Дурака, видно, валять собрался. Лишь бы не дома…

– Но в пятёрке – никто не сомневается? – спросил (нет, просто напомнил) Даня. Учился он прекрасно. Дурака мог валять сколько угодно, и всё равно всё успевал, всё равно всё у него получалось.

Мама, поджав губы, взялась поливать кухонные кактусы.

– Вот принесу трояк… – пригрозил Даниил.

Мама молчала. Кактусы пить не хотели, вокруг них образовывались маленькие круглые лужицы.

– Прямо не остановишь. Ломится, ломится… – наконец, проворчала она. Громко поставила лейку и вышла в коридор. – Чтобы лицо защищал. Каждый год показываю… – Мама вернулась, прижимая руки к щекам. Руки в зимних перчатках. – Вот так надо щёки прикрывать, ты помнишь?

– Мамулькин, а Мамулькин… – изнурённо прислонился к стене Даня. – Это МЕХОВЫЕ перчатки. Двенадцатое октября…

– Ничего, не сжаришься. И когда же ты уже, наконец, поймёшь…

Даниил не слушал. На градуснике – плюс семь, аллергия его начинается – при минусе. Что тут понимать? Он накинул рюкзак.

– Ну всё, Мамкин. До вечера!

– До какого ещё вечера? Это почему…

– Шутю, – пояснил Даня и улыбнулся во весь рот. Он нисколько не стеснялся своих кривых зубов, наотрез отказался от брекетов, а когда обращали внимание, растолковывал: «Это вариант нормы. Норма. Они же здоровые!».

– Даниил!

– Мама! Я тебя люблю. И я нормально одет. Адью?

– «Адью»!.. Я тебе что, товарищ?

Даня только пожал плечами.

– Адью так адью… – поджала губы мама. Ей казалось, что Даниил нарочно её бросает. Ведь может, может же он остаться! Не остаётся…

Не так уж, надо сказать, она и ошибалась. Даня действительно «ломился» не на географию, действительно не столько в школу, сколько из дому. Мама догуливала последние отпускные деньки, и не отправиться сегодня на занятия не означало ничего другого, как провести ещё один из таких деньков – с ней. В общем и целом Даня был не против, он любил своего «Мамкина». Но вот в частности… Как всё-таки эти частности иногда отличаются от общего и целого! В частности это был бы уже третий (третий подряд!) день, – после утомительной, с генеральной уборкой субботы, после какого-то особенно нервотрёпского воскресенья. «Мамкин» просто не знала своего второго прозвища – Узлюка. Она, разумеется, слышала, как Данечка этим – «У, злюка…» – закругляет их многочисленные перебранки, но произносил он это как бы шутя, примирительно. Вот именно – закругляя. Она и представить себе не могла, что называется этой «Узлюкой» и безо всяких шуток. «Узлюка дома», – говорит Даня Антону, и это значит, что Антона он в гости – не зовёт. Ужасно Дане не нравилось то, что очень нравилось маме: её общение с Даниными гостями «по душам». Что-то она выспрашивала, что-то рассказывала, в основном почему-то жаловалась и в основном почему-то на Даню. «Ма, ну не к тебе ведь пришли!» – канючил Даня, когда был помладше. «Ну и что? Ко мне и не приходят!». И к ней действительно не приходили. От неё уходили – как отец.

Последний раз Даня видел его года четыре назад. Отец был невозмутимым, а мать, наоборот, до того раскипятилась, что журналом в него запустила. А ведь они, помнится, тогда и не ругались. Сначала отец сумку не туда поставил, потом куртку снял, а не надо было, потом заварник подвинул, а из него выплеснулось… Может быть, Даня чего-то не понял, но ему показалось, что мама, всё что ни скажет (всё что ни прокричит!) – зря. Одним словом – Узлюка. С Даней – ещё и Уприставука, Унадоедака. Пристала позавчера с этой уборкой… Не столько с уборкой даже, а с защитой рукпри этой самой уборке. У Дани, видите ли, очень сухие, всегда шелушащиеся руки. И вот надо было как следует намазать их защитным кремом, подождать, пока он «начнёт действовать» («Мама, да он уже действует!»), надеть гермоперчатки («А зачем тогда крем?!»), и только потом… А вчерашние бесконечные тапочки? Ну не носит их Даня. Не хочет, не считает нужным. И какая при этом разница, сколько пар у него этих самых тапочек(да, Мамочкинтак говорит – тапочки!) Уприставука… Или нет, нет. Нет конечно. Мамкин. Мама, которую он очень любит. От которой никогда ещё по-настоящему не отдалялся. Пусть, ладно уж, кричит. Ведь, если подумать, она не просто кричит, а переживает, заботится. Печётся. О здоровье, чистоте, о Данечке без тапочек. Поэтому-то он и не огрызается в полную силу, шутит, закругляет и сглаживает, иногда чуть-чуть обманывает – как теперь, со школой. Контрольную обещали, но… Но – ну и что? Однако, едва проснувшись, Даня прислушался к вою ветра, мысленно сравнил его с неизбежным мамочкиным скулением, сделал страшные глаза (он частенько изображал вот так, ни для кого, для себя) и… И вой ветра выиграл. Даня вполне однозначно решил – школа.

От шапки (нечеловеческими усилиями и ссылками на капюшон) он открестился, а вот перчатки пришлось надеть. И снять, едва он захлопнул за собой калитку, – ещё не хватало, чтобы в этих меховых клешнях его кто-нибудь увидел! В октябре месяце. Когда ещё и листья не облетели…

Однако листья облетали. Даню в его ярко-жёлтой куртке и самого несло как кленовый листок – слава богу, ветер дул в спину, поэтому и несло в нужную, школьную сторону. А вот обратно… Обратно пришлось идти уже против. Против ветра, а иногда казалось, что против самой природы – капюшон всё время сбрасывало, песок летел в глаза, листья в рот, а мусор за шиворот… Но хуже всего было то, что ветер стал действительно холодным. Просто ледяным. И Даня вдруг почувствовал знакомое покалывание. Сначала как будто мурашки по щекам побежали, потом они уже не бежали, а буквально скакали, потом из «скачков» превратились в «укольчики» и, наконец, всё это стало жечься и гореть. Сомнений не оставалось. Это была аллергия…

Даня попытался было прикрыть щёки ладошками, но это совершенно не помогало, руки тоже замёрзли. Замёрзли – и начинали гореть, «аллергичиться»! Он скинул рюкзак и полез за перчатками, но… но их там не было. И, кажется, Даня знал, где они. По крайней мере, успел предположить. Скорее всего, остались в актовом зале. Как они там оказались? Да так же, как и сам Даня, – случайно…

В этот ветреный понедельник не так уж много народу сочло школьную сторону нужной. Школа была полупустой. Ученики, жившие по большей части на Вихляевских копях, в деревянных домах и бараках, отзывались так на любой «катаклизм» – сильный дождь, сильный снег, сильный ветер… Отзывались так, что никак не отзывались – сидели по домам да «заборы сторожили» (это ещё во втором классе Арнауткина выдала: «Мама с папой в школу не пустили!» – «Почему?» – «Потому что забор надо сторожить!» – «Почему?!» – «Потому что листы отрывает!»). Вместо пяти уроков было три. После третьего, географии (разумеется, никакой контрольной в полупустом классе не проводили, было скучно, скучно, скучно – и сонно), Даня отправился побродить по школе. Актовый зал был приоткрыт и оттуда тихонько, но настойчиво звучала какая-то музыка. Больше, конечно, стучала – это было что-то «для ног, для поп», как определила бы мама.

Даня зашёл, зачем-то плотно закрыв за собой двери, беззвучно, как-то крадучись подошёл к сцене и заглянул за кулисы.

Сцену оккупировали девчонки из Антонового шестого «А» (у пяти– и шестиклашек, говорят, вообще два урока было). «They are dancing», – усмехнулся Даня. На него тут же зашипели – «кыш», «брысь», «чё надо?», – но он ответил вполне нейтральным «да ничё», пообещал не мешать и в самом деле был таким тихим-мирным, что вскоре на него перестали обращать внимание.

Он довольно долго так стоял, а потом даже поднялся на пару ступенек и присел на край сцены, подложив свои «меховые клешни».

Смотреть Дане понравилось, очень, но – только отчасти…

Это был баттл – девчонки перетанцовывали друг дружку на все лады, решали и перерешивали, кто лучше, крича при этом как галки, а Даня сидел спокойненько, не вмешивался. Он прекрасно видел, что никто не лучше, никто не хуже. Хорошо танцевали все. Все фигурки двигались интересно, хоть и очень по-разному, все фигурки притягивали. Даже Ткачучка. Правда, она как-то… слишком дёргалась, но и это не было некрасиво, скорее забавно и тоже по-своему притягательно. В общем, с фигурками всё было замечательно, это и была понравившаяся часть. А вот лица… Лица были другой частью. Той, которая только мешала. Это были знакомые глуповатые лица знакомых глуповатых шестиклассниц. Смотреть на них было так же привычно и неинтересно, как на классную доску, например. Ну, или подоконник… И тут уж никакие фигурки не помогали!

Даня недоумевал. Влюбляются же как-то в сверстниц! В ровесниц, одноклассниц, однокашниц… Ему никто не нравился – и это при том, что в классе полнейший матриархат, – как прокомментировал на днях Данин сосед по парте Кокорин, «двенадцать куриц – и только четверо нас, человеков!». «Кукареков ты, а не человеков», – скаламбурил Даня, но тот ничего не понял… Да что класс? Если во всей школе не нравится. Представляется что-то совсем другое. Незнакомое, не такое… простецкое.

Двери в актовый зал распахнулись.

– Ну и что тут у нас? – впорхнула биологичка. – Кто тут чем занимается? – Миниатюрненькая симпатичненькая злобненькая биологичка…

Птичий гвалт за кулисами затих, но музыку не выключили.

Даня вскочил, сам себе удивляясь – запаниковал почему-то, глаза отвёл… Как будто и впрямь неизвестно чем – ай-ай-ай, нехорошим чем-то! – занимался.

– Что происходит, я спрашиваю?

– Да не происходит ничего… Музыку слушают… Музыку слушаем, Елена Геннадьевна! – пришёл в себя – широко улыбнулся – Даня.

Елена Геннадьевна отогнула краешек кулисы.

– Ну – выходим, выходим!

Шестиклассницы вышли – молча, гуськом. Последняя – Богаткина.

– Так, запоминаем: музыка, танцы, шманцы – всё это в свободное, внешкольное время…

– А у нас свободное время, – уверил Даня.

– …Во внешкольной, соответственно, обстановке, – угрожающе понижая голос договорила биологичка.

– Шманцы, – еле слышно передразнила Богаткина.

– Что-что?!

– До свидания, – сообразил Даниил, подхватил рюкзак, спрыгнул с лесенки и, не оглядываясь, выскользнул за дверь. А вот лучше бы оглянулся. Перчатки-то остались. Скорее всего, они под лесенку упали…

Всё это пронеслось у Дани в голове буквально за секунду. В следующую секунду он лихорадочно озирался по сторонам – было ясно, что ему необходимо куда-то спрятаться, уйти с этого сумасшедшего ветра. Хотя бы на время, но прямо сейчас.

По левую сторону – недостроенные таунхаусы, огороженные бесконечной «колючкой», по правую – полуразрушенные домики, какие-то за заборами, какие-то уже и нет. У этого– забора вовсе не было, одни опорные столбики остались. А вот сам он, наоборот, был практически целым, крыша, окна – всё на месте, не хватало только входной двери. Может быть, поэтому Даня туда и забежал? А может быть… Дело в том, что на какой-то миг ему показалось: там, в домике – свет. Не электричество, не огонь, а что-то совсем другое, даже не видимое, а ощущаемое. Словно бы он – глазами, лицом, всем собой – улавливал какое-то тепло…

Это странное ощущение длилось какое-то мгновение. «Дом как дом… – выдохнул Даня, оказавшись на веранде. – По крайней мере не дует!». И принялся оглядываться, соображая, куда бы поставить рюкзак.

Веранда была завалена старьём – тряпки, шлёпанцы, пакеты, сломанные и целые стулья и полки, книги (книги лежали практически на выходе, и до них то и дело добирался ветер), картонки, коробки, миски… И на всём – сантиметровый слой пыли. Не домашней светло-серой пушистенькой пыльки, а жёсткой, чёрно-коричневой, «дикой», похожей на землю или даже уголь. Даня так и стоял в нерешительности – с рюкзаком в руках. Но руки надо было согреть! Осмотреть и согреть – и лицо, и руки. Если вовремя, прямо сейчас, ими заняться, то шанс, что горячие мурашки, жгучие укольчики и прочие неприятности не перейдут в настоящую уже неприятность – настоящие волдыри – такой шанс был.

Даня толкнул дверь – с веранды в домик, – и осторожно заглянул…

В доме творилось то же самое – бардак, хлам, – но чёрно-коричневой пыли, кажется, не было. Даня вошёл.

Рюкзак он поставил на печку, на стопку газет, – для этого он даже газету почище, из середины, вытащил. Потом вытащил ещё одну – чтобы постелить на что-нибудь и сесть, – но вдруг услышал странный, очень странный, какой-то… очень живой звук!

Так не мог звучать предмет. Это было похоже на вдох – на короткий, но с усилием, сопением, шипением вдох. Может быть, всхлип? И донёсся он из соседней комнаты…

Даня замер, выронив газету. Он не то чтобы раздумывал, а просто… мгновенно представил, предположил некоторые вещи. И так же мгновенно распредставлял обратно. Вряд ли это какой-нибудь бомж, вряд ли беглый преступник, уж тем более вряд ли какой-нибудь «призрак ушедшего хозяина». В призраков Даня не верил в принципе, а бомж или преступник – тем паче бомж-преступник – пожалуй, не стал бы всхлипывать. Кто стал бы? Ребёнок?..

– Кто здесь? – шёпотом спросил Даниил.

То, что он услышал в ответ, было ещё более странным. Несомненно, это был ответ, и Даня этот ответ понял – было сказано: я, – но в то же время как будто и ничего не было произнесено. Было как будто выдохнуто… Но самым удивительным было, что Даня не испугался, а, напротив, как-то успокоился. Ещё немного постоял – и направился соседнюю комнату! А вот в комнате…

В комнате, прямо на полу, лежала голова. На самом обычном, подгнившем и ободранном полу нежилого дома лежала голова, – и какая! Такая, каких не бывает и быть не может. Просто… просто нет на свете таких существ, у которых была бы такая голова.

Она была гигантской (сколько это в диаметре, метр?), обтянутой жёлтой-прежёлтой, местами зеленоватой кожей, больше похожей на резину. Малюсенькие чёрные глазки торчали как маслянистые шляпки грибов. Выражения в них не было, – никакого выражения, только по их расположению можно было догадаться, что это глаза. И только по тому, как они подрагивали, что они – живые. Рот просто зиял – пустая чёрная дырка. Медленно сужаясь, она как будто зарастала, почти исчезала, но потом её края «подтаивали», и она зияла снова. Нос (навернонос) – просто «холмик». Голова вообще была «холмистой», и трудно было понять, просто неровности это – или скулы, подбородок, уши… Последнее, что Даня заметил, было тельце. Получалось, что это не просто голова, получалось, что это… «головастик»!

Тельце было темнее (желтее, зеленее) головы, и оно было махоньким. Может быть, с ладонь, не больше, да и выглядело оно как пустая резиновая перчаточка, – плоские «сдутые» ножки, плоские «сдутые» ручки… Даня и не смог бы объяснить, почему он решил, что это тельце, ножки и ручки, а не – вот именно – перчатка на полу…

Он боялся шелохнуться. Боялся даже к щекам прикоснуться – а они чесались и горели. Минуты шли, а он всё не мог прийти в себя. Единственное, что крутилось у него в голове, так это: какой-то несчастный мутант? Осень, холодно… Может, его укрыть?..

Но что значит «укрыть голову»? Накрыть, как попугая? Укрывать же тельце… Его почти не было! Минуты шли…

В какой-то момент Даня понял, что он слишком уж задержался на глазах «существа». А потом… Всё произошло очень быстро – «чёрные шляпки», словно мягкие резинки, растянулись, расползлись на всё поле зрения Дани, поле стало чёрным-пречёрным, а потом ещё и удлинилось – как туннель. И Даня поплыл – или полетел – по этому чудесному туннелю…

Туннель был действительно чудесным: оставаясь совершенно чёрным, он был и совершенно прозрачным и даже как бы невидимым. Ничто не мешало Дане видеть, как проплывали под ним Вихляевские копи – дома, коттеджи, бараки… Их всё ещё было видно, хотя и где-то в стороне, когда боковые стенки туннеля стали плотными, превратились в маслянистую жирную черноту, которая непрерывно куда-то двигалась, всё время менялась. А сверху… Сверху была разреженная, водянистая синева, похожая и на небо, и на воду, и на что-то расплавленное, очень-очень лёгкое. Синева едва заметно подрагивала и, казалось, вот-вот хлынет прямо Дане на голову…

Всё, что Даня видел и чувствовал, было хорошо, как никогда и нигде хорошо и правильно – каждый перелив в водянистой синеве, каждое движение, отсверк маслянистой черноты, каждое движение его собственных глаз, рук и ног – из «нехорошестей» было только жжение на коже. Аллергия… Даня поднял руку и коснулся неба. И оно действительно хлынуло!..

Даня стоял, как и прежде, в домике, напротив «головастика». Он только что вернулся… Откуда? Можно было сказать только, что из «не здесь». И это «не здесь» было удивительное. Чудесное.

Существо было всё тем же, разве что каким-то… менее ярким. Всё так же безучастно оно лежало на полу, фантастическим образом «закрывая» (зарастая) и «открывая» (оттаивая) свой рот, – но Даню оно больше не ужасало. Было ясно, ясно как день, что он, Даня, обнаружил что-то совершенно исключительное. Странное – но потрясающее! Прилив сил и радости – вот что он почувствовал. Хотелось бежать и бежать, и всем встречным-поперечным рассказывать о том, что он нашёл… нашёл… кого?

– Как – тебя – зовут? – медленно, как можно чётче, спросил Даня. Он смотрел прямо в глаза «головастику», но больше никаких чудес не происходило.

Даня повторил свой вопрос ещё медленнее и чётче. После паузы послышался какой-то шум, похожий на шипение, и снова всё стихло. Невозможно было понять, шло это шипение от головы существа или было только в голове, в ушах у самого Дани. Лицо «головастика» по-прежнему ничегошеньки не выражало, рот жил своей жизнью…

– Но ты же ответил, когда я спрашивал, кто здесь!.. Как – тебя – зовут?

Дане послышалось что-то вроде «о-а» или «о-ха» – шумные, трудные вдохи (или выдохи?).

– О-ха? – попытался уточнить Даня.

Молчание.

Даня озадаченно потёр переносицу и присел на корточки. Существо было разумным, в этом он не сомневался. Странно выглядящим, но разумным – и не опасным.

– Ты… инопланетянин?

Ответа не последовало.

Даня представил, как замечательно всё могло бы сложится. Ведь это была бы сенсация! Сенсация, если инопланетяне существуют, и одного из них нашёл он, Шабалин Даниил. Наконец-то с ним случилось… случилось хоть что-то. Как давно он хотел, ждал чего-нибудь – хоть чего-то! Какдавно – он даже, наверно, мог бы сказать. Года четыре, не меньше.

Он хорошо помнит, как тогда, после ухода отца, сел рисовать. И нарисовал почему-то кактусы – мама их любила, разводила, четыре разных их вида занимали четыре окна, и один даже цвёл. Даня рисовал и рисовал, иголки и иголки – и вдруг как-то ясно-преясно увидел, какие они одинаковые, эти кактусы и эти иголки. Несмотря на то, что очень разные. Виды разные – но всё равно это кактусы. Вчера были кактусами – и завтра будут. Вчера тут стояли – и завтра будут стоять. Утром, днём и вечером они такие же, только освещение меняется… И разве не так же и со всеми, со всем? День, ночь, день, ночь, дом, школа, школа, дом. Школа сменится институтом, институт работой, работа пенсией… Что-то всё время сменяется чем-то, но на самом деле ничего не меняется, стоит в одной точке. Неужели кроме этой точки и нет ничего?

– Слушай, Тох, тебе не надоело? – спросил он как-то Антона.

– Не надоело – что?

– Всё, – «объяснил» Даня.

Но Антон, кажется, понял.

– А, всё?.. – на секунду задумался он. – Нет. Всё мне нравится. – На этом разговор и закончился.

Это-то в Антоне и было хорошо (мама свято верила, что совсем другое, что «живёт через два дома, вот и сдружились»). На самые сложные вопросы он отвечал просто и прямо, так, как будто они и не были сложными. «Да» у него значило «да», «нет» у него значило «нет», и ничего он не накручивал, ниоткуда не выкручивался, вот таким он был «некрутящимся» человеком… Из-за этой прямоты он даже учился так себе. Если он чего-то не успевал, так и говорил: «не успел», если что-то не находил нужным, так и говорил: «да нужна мне эта хрень». А не успевал Антон многого – уйму времени он посвящал Жулику, чокнутой своей овчарке Джульбарсу. Вот и теперь они на «собачьих сборах» были, на очередной выставке, да ещё и где-то у чёрта на куличках, в Орловке. Все выходные на эту Орловку ухлопали и приедут, в лучшем случае, только завтра. Только завтра, а тут!.. Дане так и виделась эта картинка: как Антон, глядя на «чудо-головастика», тоном заправского детектива выдаёт: «Ну, если по порядку, то…». Это его любимая присказка, про порядок…

Даня вздохнул. Может быть, действительно – по порядку надо? Сначала Дане самому представиться?

– Меня – зовут – Даня… Даниил!

В ответ произошло нечто – нечто, из-за чего он потерял равновесие и хлопнулся с корточек прямо на пол!

– Надеюсь, это не ты толкаешься, – усмехнулся он. Хотя… чего уж там, не надеялся. Как раз наоборот: ему показалось, что его толкнули. Сделали так, чтобы он упал…

Даня встал, стараясь не делать резких движений. Не то чтобы испугался, нет – чувство неопасного, удивительного в самом хорошем смысле не прошло, но вдруг… а вдруг существо не любит громкого, резкого, вдруг оно само – пугается? Он оглядел джинсы (да, садиться не стоило!), начал отряхиваться и… увидел свои руки.

Разумеется, в этом не было ничего сверхъестественного – видеть руки. Удивительно было кое-что другое, то, чего он НЕ увидел, то, чего не было. Не было аллергии. Никакой. Даже следов, даже намёка. Даниил уже и не помнил, когда он видел свои кисти такими: бесследно пропали не только бесформенные аллергические пятна, но и сухие «шелушки», и глубокие, буквально «выпаханные» царапины – подарочки придурочного Джульбарса…

– Кло-хха…

– Что?.. – вздрогнул Даня. – Плохо? – Он не мог понять, не видел, как существо говорит. Только слышал эти шумные, клокочущие слоги…

– Клоха…

– Клоха? Такое имя? – Даня готов был поклясться, что заметил что-то вроде… улыбки? А заметить это было непросто – существо всё бледнело, всё обесцвечивалось…

Даня тоже попробовал улыбнуться. Но улыбка не получилась. Он вдруг почувствовал, что топчется на месте. Надо идти! – идти и срочно с кем-то поделиться, вот именно – разделитьэто всё. Не было никаких сил знать это одному. Одному, может быть, на всём белом свете!

Едва схватив рюкзак (можно было и не брать, но раз уж вспомнил!), Даня выскочил из домика. По-прежнему дул ветер, но Даня чувствовал себя практически неуязвимым. Ему нужен был кто угодно, первый встречный…

2.

С кис

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.