Лингвомодели Иных Миров / Варианты

T. M. W. B. T. W.

К моменту, как в однушке над Зотовым поселилась новая соседка, сам он жил в этой хрущёвке полтора года, соседей не распознавал и не собирался, но неофитку запомнил сразу. Было видно, чувствовалось, что на чём-то она сильно двинутая.

Есть такие люди, бывают. Фанаты какого-нибудь своего фанатизма, они не помнят слова «да» и слова «нет», не помнят ни чинов, ни имён, способны дотянуться до звёзд, не считая, что это сон. А про то, что эта дама могла и опалённой упасть, Зотов подумал, когда столкнулся с ней нос к носу на лестнице, и в пыльно-ярком оконном закате чётко увиделось, что сумка через плечо не только порядком потрёпанная, но и, местами, в каких-то подпалинах.

– Добрый вечер, – поздоровался он. И тут же пожалел. В ответ только кислое движение губ. В тишине проплыли мимо сине-голубая седина с непрокрашенными серыми проталинами, стеклянные, внутрь повёрнутые глаза.

Вскоре Зотов, совершенно случайно, в «Господине Говядине» под домом, услышал, к чему конкретно обращено соседское фэнство. К словам из букав. Писательница, райтер.

Не Донцова, не дон-дон-дон, колокол славы молчит, только убыточное электричество тщеславия помигивает. Ну и часики жизни, разумеется, щёлкают. Десятков шесть, по самым скромным прикидкам, они уже отщёлкали, но вот не пригарцевала кобылица Фортуна, не притрусил ослик Фортунат.

Тональность обсуждения так и не выбилась из традиционного «злорадство – недоумение – злорадство», однако невольно подслушивающий Зотов как раз недонцовство и заценил – как сосед, т.е. человек вполне беззащитный. Тихое писательство, оно как закрытый туберкулёз. Неопасно.

По странному совпадению как раз об этом всём он и думал, и даже не то чтобы думал, а где-то по краю сознания валял, когда… А, да. Он хотел покоя. Часики-то и ему уже порядочно отстукали. Пятый десяток разменять что-то да значит, и значения эти вышли, увы, отрицательными.

Работа – ошибка (инженер в Гражданстрое, ни говна – ни ложки, ни заработать – ни зажечь).

Брак – зло, растянутое во времени. Римма – сука, растянутая во времени. Развод – испытание, относительно короткое, но впечатляющее. Счастьем, как из брандспойта, не обдал и послеразвод. Наверно и не должен был, но ведь подсознательно ждёшь всегда, человек создан для счастья как птица для помёта.

Про помёт Зотов придумал сам, и это, пожалуй, единственный его креатив, склонности к словотворчеству он не имел. Да и вообще к творчеству, любому. Баловство, херомантия, мошенство.

Когда-то казалось, что чем меньше баловства, тем больше будет серьёзного и настоящего, тем больше будет счастья.

Нет, фиг.

Баловства практически не было, да вообще никаких таких закидонов не имелось, но вот счастья это неимение как-то не принесло. Всё по готу Чехову: имение не принесло, неимение не принесло, какое там счастье, «отдохнуть бы, отдохнуть!» (дочура хоть и дура, но в Институте искусств, «Чайка», ролик записали).

Иногда ему казалось, что даже не он сам, Зотов Игорь Сергеич, а кто-то или что-то внутри него тихонько, но постоянно канючит – отдохнём, отдохнём, давай будем отдыхать. И как будто лапкой трогает. И эта лапка, она вроде маленькая, тоненькая, но почему-то понятно, что уж если, не дай РПЦ, ткнёт со всей дури! С самого начала понятно было.

А самое начало было давно. Лапка-то отнюдь не с возрастом появилась, как раз наоборот – родом из детства, ещё из дошколы, из «подъём-подъём, садик не ждёт», рано-рано, потемну, едва разлепив глаза и с каждым движением теряя драгоценные остатки сонной теплоты, а бодроты не набирая. Невозможно встать. «Давай будем отдыхать».

Он никогда никому об этом не рассказывал, но если кем-то себя по-настоящему ощущал, то именно тем, утренним, теряющим, безбодрым ребёнком. Не считал это бзиком, считал ощущением. Чем считала Римма, догадаться нетрудно. Проинтуичила своим остреньким хорьковым носом и при любом удобном «подбадривала»: «Инфантил. Буратино. Дитятко!».

Почему Буратино? Нипочему наверно, ассоциация, но сколько же было восторгов у бдительных соседей.

По счастью, ключевым тут – «было». Полтора года без подбадриваний, без «Буратины», а от чего в восторге здешняя, единственная из опознаваемых соседка, только ей самой и известно. Ну, может ещё её неочевидно-маловероятным читателям. У тихих писателей именно такие. Они – и тишина…

В общем, всё это валялось по краю сознания нашего Игоря Сергеича, когда он вдруг понял: сглазил. Элементарно сглазил новую тихую соседку и так непросто приобретённый покой – по крайне мере локальный, внутриквартирный.

Наитишайшая писательница долбила в свой пол / его потолок так, как будто раз и навсегда решила выйти из аудиотени.

Зотов глянул на время. Полдвенадцатого. Однако. Однако гадство. Натуральное!

И даже вряд ли что-то ремонтное. Не похоже. Похоже, что ногами. Может, и руками, кто её знает.

Понятно, что руками-ногами-рогами пол-потолок не разнесёшь, но сама мысль о том, что этот сине-голубой одуванчик колотится фактически к тебе в дом… Кроме чужих рук и родного себя, жалко идею. Идею, что так не делается.

Зотов изумился. Раздражился. Дёрнулся. И перемогся.

Рассудил так: что бы это ни было и сколько бы ни продлилось, единожды (единожды уж точно) можно перетерпеть. Лезть в эту долботню хотелось ровно столько, сколько хотелось вообще каких-либо телодвижений. Нисколько. Не за этим он переезжал, не за этим всё было как было и до сей поры худо-бедно, а устраивало. «Давай будем отдыхать» (с) Маленькая тоненькая лапка.

Райтерша буйствовала до полпервого, но не сплошняком, а с перерывами, и довольно большими. В воображённую Зотовым картину эти перерывы вписывались не особо. Он вообразил: палёная писательская кукушка окончательно отчалила в тёплые края, а имеющий место саунд – что-то вроде концерта-истерики в честь и как следствие.

Портили картину перерывы. Истерика с большими передышками как-то не представлялась. За такой длинный передых неизбежно успокоишься (мастер-класс бай Римма, а Римма уж мастер, уж она класс)…

Так и не срастив, а просто возрадовавшись очередному затишью, Зотов уснул.

Проснулся резко, если не сказать испуганно. И всё от того же долбёжа.

Совсем ведь ещё рано! Робкая молочная заря едва начала высовываться из-под подоконника.

– Ну всё, Француаза ты Сапоган, – рывком сел Зотов на диване. Больно потёр глаза и подскочил. – Ну всё…

То, что он увидел этажом выше, заставило замереть.

В первый миг показалось, что у писательницы украли дверь. Последующие миги ясности не прибавили: да лучше бы украли! С чего-то почему-то дверное полотно стало стеклянным. И не только полотно. Стеклом было всё: ручка, оба замка, толстая кайма глазка с узорами, – просто раньше эти узоры были на металле, а теперь на стекле. Форма та же, материал другой.

– Что за…? – сам не зная у кого, вопросил Игорь Сергеич, немного потоптался в нерешительности и таки подошёл к писательской двери вплотную.

Сквозь неё было прекрасно видно: сумрачную прихожую со сваленной в кучу обувью и одинокой курткой на вешалке, короткий отрезок коридорчика в кухню, часть комнаты.

Судя по освещению, до кухни и комнаты свободно добирался рассвет (у Зотова не добирался – шторы).

Было очень тихо. Больше никто никуда не долбил, но от этого спокойнее не становилось. Отнюдь. Стало как-то так: затишье перед бурей.

Скорее рефлекторно, чем по здравому решению, Зотов дотронулся до новоявленного стеклофеномена.

– Ё! – не просто отдёрнул он руку, но и отскочил: стекляшка не была стекляшкой.

Отскочил больше от неожиданности, чем от испуга, хотя, возможно, бояться пора было начинать как следует: дверь, так явственно, так правдоподобно изображающая стекло, была из какого-то мягкого, студенистого материала, в который пальцы вошли как в холодец, а стоило их отдёрнуть – и на гладкой поверхности не осталось ни следа.

Вместо того, чтобы вызвонить нарушительницу спокойствия – а теперь и обладательницу паранормальности – Игорь Сергеич опять сунул руку в стеклостудень. И даже подержал там несколько секунд. И опять: ни следа! Ни на двери, ни на руке.

– А так? – Обе руки. И уже буквально утопил. Было ясно видно, как кисти пересекли псевдостеклянный барьер и вышли по ту его сторону. Собственно, в прихожей.

Вернув конечности, Зотов внимательно их оглядел. Чисто, сухо. Ещё немного постоял размышляя (а может, и не размышляя, вряд ли бы он ответил, если бы его спросили, о чём) и резко шагнул вперёд, прямо в гостеприимную стеклину, предварительно зачем-то зажмурившись.

Открыл глаза уже в прихожей. Обернулся. Видимость сто процентов, серая площадка этажа за квазидверью – как на ладони.

Само прохождение оказалось всё той же встречей со студнем. Кожей этот студень вполне ощутился – лицом, ушами, руками, – сквозь одежду – нет. И следов не оставил. Чистая сухая одежда. Весь Зотов сухой-чистый. В чужой прихожей, в чужой квартире.

– Гхм. Соседи! – (Ну а как? Не «соседка» же, глупо как-то.)

Никто не отозвался. Тихо, совершенно. Тишина пустой квартиры.

Зотов прошёл. Прошёлся.

Подробности соседкиного житья его не интересовали, а вдруг бы и интересовали, всё равно ничего интересного. Разве что куклы на подоконнике, да и те не то чтобы нонсенс. Мало ли у кого какие загоны, хорошо хоть не Вуду. Обычные пупсы. Три штуки, натурально-игральные (хмыкнул: вот тут да, инфантилка).

Грязновато, но терпимо, тряпки какие-то на стульях, раскрытый ноут на подушках. Могло быть хуже. У того, кто способен дотянуться до звёзд, здесь, на твёрдой поверхности, обычно всё кверху жопой. Диалектика, равновесие, там плюс, здесь минус.

Шторок действительно не было. Комнату наполняло внятно порозовевшее утро. Где, спрашивается, соседка?

Зотов насторожился, прислушался. Ровный, едва заметный шум. Фоновый. Ноутбучный.

Преодолевая лёгкую брезгливость (подушки эти бесформенные, чужая незастеленная кровать), Игорь Сергеич потянулся за ноутом, и тот благодарно ответил мягко всколыхнувшимся экраном.

Высветился текст. Русский, но с английским почему-то названием. Со стишком-эпиграфом.

Зотов покрутился, соображая, куда бы приземлиться, остановил свой выбор на стуле с наименьшим количеством тряпок, в итоге скинул и их, и только потом уселся. Уселся и начал читать. Вот что он (с перерывами на походить, попить воды, посмотреть в окно) прочёл:

На этой ветке бытия

Живёт семья. Она твоя.

А что же веткой ниже?

Они же. ОНИ ЖЕ!

Жан температурил весь вечер. Мама, папа и дед Виталя от него буквально не отходили.

– Наш Жанушонок выздорааавливает, начинааает выздоравливать, – ласково тянула мама, приглаживая Жанины взмокшие вихры. От влаги они казались не рыжими, а какими-то ржавыми. И длиннее, чем сухие.

– Жанко, болеют-то знаешь кто? Фулиганы, – притворно хмурил брови дед.

Фулиган силился улыбнуться, но это больно отдавалось в горле. Да всё во всём отдавалось. Очень высокая температура.

Все по очереди вздыхали.

Жану было жаль, что всем его жаль, а ещё он скучал по другой, верхней семье. Сквозь температуру скучалось даже как-то интересно, всё виделось ярким, но нечётким, и легко можно было представить, что эта семья – и есть та.

А ещё мама, папа и дед волновались и не могли решить, что делать дальше, когда Жан поправиться. Потому что когда он поправится, он снова пойдёт в перемычку, а ведь именно там он так сильно простыл.

Дед Виталя то и дело твердил, что это «немобыть», что дети не должны там простывать – и тут же сам себя осаживал: как же не должны, когда – вот? Жан ведь рассказывал, что мёрзнет. Сильно мёрзнет, и никакое «пододень это, пододень то» не помогает.

А в последний переход случилось и кое-что другое: он словно бы начал вязнуть, не мог двигаться дальше. Всегда бывшая надёжной лестница стала вдруг размягчаться, перекладины-ступеньки – прогибаться, уходить из-под ног, и всё сильней и сильней. Каждая ступенька – как тягучая петля. Тогда он даже закричал, правда тут же всё это и прекратилось. Лестница онормалилась, двигаться стало как обычно легко. И всё-таки неприятности на этом не закончились. Получается, что простыл он именно тогда, в последний переход.

– Вот вылечишься, надо будет тебя подстричь, – продолжала приглаживать Жанины волосы мама.

– Подстричь, да… И ещё показать. Этому… – с расстановкой проговорил дед.

Мама с папой переглянулись.

– Ну что вы, дядь Виталь! – наконец, замахала руками мама. – Ведь рано. Шесть с половиной, какие специалисты?

– Шесть и семь. Семь побольше половины.

– Всего на месяц!

– Если рано, так и скажут.

– Думаете?

– «Думаете»… Знаю!

– Я не хочу, чтобы меня показывали «этому», – сиплым голосом сообщил Жан. На самом деле он не хотел и не не хотел. Просто не понимал, о чём они. – А кто это – «этот»?

– Специалист, – глухо ответил отец.

– Не хочу, – повторил Жан.

– Не хоти-ка ты лучше болеть, – устало улыбнулась мама. – А захоти-ка ты лучше выздороветь, птенчик ты наш мокропёрый. Намокли пёрышки, устали крылышки…

Жан кивнул и тут же поморщился. Горло.

Выздороветь он хотел и так. Сильно.

У Специалиста были белоснежно седые волосы и белоснежно седая борода – как у Айболита из мультиков.

С самого начала он принялся звать Жана на «вы», «молодым человеком» и «уважаемым», маму выгнал в коридор и разговаривал с ним один на один, как со взрослым. И вещи говорил взрослые, сложные. Не все, конечно, но некоторые.

Жану даже начало казаться, что Специалист разговаривает сам с собой, а про него просто забывает. Как дед, когда говорит о рыбалке или о мазях от ревматизма, и не только говорит, даже рекламу напевает: «Больно где-то и когда-то – покупайте мазь «Ревмато»! А «Ревмато» не купили – значит на себя забили!». Или как другой дед, когда рассуждает обо всяких умных штуках, о темпоралах и локусах, о принципе неопределённости. Седой Специалист тоже говорил что-то умное, специалистское, Жан понимал через слово, но слушал внимательно.

– …А как результат – акселерация. Акселерация набирает обороты. А вы, молодой человек, несомненно акселерат. Ну, не пугайтесь, не пугайтесь. Природа знает что делает.

– Но я не знаю, – возразил Жан.

– Чего вы не знаете?

– Ничего.

– Как раз это легко поправить. Как раз этим мы с вами сейчас и займёмся. Время пришло!

– Ладно, – коротко кивнул Жан. Примерно так же, как когда соглашался на укол от температуры. Конечно, он хотел узнать, для чего же пришло это самое время, но говорливый «Айболит» нравился ему всё меньше.

– Скажите, Жан… Сколько у вас мам?

– Две.

– А пап?

– Тоже. У меня два папы. Ещё у меня два дедушки. Деды Витали.

– Вы их любите?

– Да, – легонько пожал плечами мальчик. Вопрос какой-то неправильный. Зачем спрашивать то, что и так понятно?

– А вам не кажется, что их многовато?

– Нет.

– Нет… – озадаченно повторил «Айболит», помолчал и побарабанил по своему гладкому белому столу. – А кого вы любите больше? Верхнюю семью или нижнюю?

– Всех, – не сразу ответил Жан. Но не потому что задумался, кого больше, а потому что удивился ещё больше. И так понятно!

– Нет, молодой человек. Неправильно. Всех – не бывает. Сейчас я расскажу вам самый простой способ определиться. – Специалист опять помолчал, вглядываясь в Жана, как будто прикидывая, готов ли тот услышать про самый простой способ. – Когда вы переходите туда, наверх, вы рады, что покидаете нижний фамильный сектор? Или же наоборот, думаете о том, что скоро вернётесь, и радуетесь этому?

– Радуюсь.

– Так-так. Это значит, что…

– Я радуюсь, – продолжил Жан, – когда я там, и радуюсь, когда я здесь. Мои мамы – самые лучшие. Папы тоже. И дедушки.

– Хорошо. Давайте так. Давайте пробежимся по факторам разумности… Разумнее выбирать более здоровую семью. Болезни отнимают время и силы, которые могут и должны быть потрачены на ребёнка, то есть – на вас. Какая из ваших семей здоровее?.. Ну, уважаемый, вспоминайте!

Уважаемый, не придумав что сказать, только шмыгнул носом.

– В какой из них жалуются на здоровье? Покупают таблетки, мази? – продолжил Специалист.

– Не помню, – быстро ответил Жан, сразу вспомнив про «Ревмато».

– Уровень жизни, уровень образования… В какой из семей… – начал было Специалист, но махнул рукой и сказал: – Послушайте меня. Послушайте и услышьте. ФАМИЛЬНЫХ СЕКТОРА НЕ ВСЕГДА БУДЕТ ДВА.

Жан хлопал глазами.

– Не всегда будет два, то есть что? – Специалист даже наклонился к Жану, пытаясь донести до него всё самое главное наилучшим образом. – Останется один. Тот, который вы, молодой человек, выберете.

– А у вас нет морщин, – некстати заметил молодой человек.

– Есть. Но вы меня не слушаете. У вас останется только одна семья. Вы будете жить только в одном секторе, верхнем – или нижнем.

– Мама будет одна?

– Не только мама, но и…

– Я знаю! Я всё понял, – нахмурил тонкие рыжие брови Жан. – Не только мама, всех по одному! Но куда денутся другие?

– Второй фамильный сектор схлопнется.

– Захлопнется? Как холодильник?

– Нет. Вот так, – и специалист звонко хлопнул в ладоши. – Был сектор – и нет сектора.

– Пропадёт? Но почему?

– О, молодой человек… Потому что природа не терпит тесноты. Потому что так устроен мир. Потому что это закон, естественный ход вещей. Естественный ход вещей давно бы упёрся в стену, если бы схлопывание не освобождало необходимые площади. Однако всё это теория, отвлечённые, так сказать, моменты, и вас, по большому счёту, не должно интересовать. Для вас всё просто и ясно: перемычка больше не будет вам доступна, ваши перемещения вверх-вниз станут невозможными. Только верх – или только низ. Это должно было произойти ровно к семи годам, но происходит сейчас. Всё будет хорошо. Очень скоро вы привыкнете.

– А если не привыкну?

– Привыкнете. Просто прекратите об этом вспоминать, вот собственно и всё.

– О других маме с папой?

– О невыбранных маме с папой. Мы называем это Инициация. Ваша личность поднимется на новую ступень посредством Выбора.

– А без этого… средства нельзя?

– Природа не терпит тесноты, не устаю я повторять, молодой человек… Ну, не пугайтесь, не пугайтесь.

Специалист улыбнулся одной стороной рта, а может и не улыбнулся, а губы дёрнулись, вытащил из стола папку и вынул оттуда что-то вроде дед-Виталиного, здешнего деда Витали, сертификата на донную ловлю. Ну очень похожая на сертификат тоненькая книжица – но с позолоченными, сильно сияющими краями:

– Это – Выборный Ордер, – торжественно произнёс Айболит и протянул сиялку Жану. – ДержИте… Ну вот. ДЕржите. Таким образом, ваш Выбор – сегодня.

– Но я не хочу! Не хочу сегодня.

– Судя по всему, у вас мало времени. К тому же Ордер не возвращают. Никто, никогда. И вы не возвратите. Не сожжёте, не утопите, не порвёте и не спрячете – квартовая защита. Вы сделаете так: выслушаете меня внимательно и поступите так, как я скажу. Вы меня понимаете?

– Понимаю… – еле слышно буркнул Жан.

– До наступления темноты вы отнесёте Ордер в Паспортный Ствол, и если это будет здесь, внизу, вы, соответственно, останетесь здесь, внизу. Другими словами, выберете для дальнейшего проживания нижний фамильный сектор. Если же…

– Я знаю. Я понял.

– Вы должны прийти один, это только ваш Выбор. Вы всё поняли?

Жан кивнул.

– До наступления девятичасовой темноты, – повторил Специалист. – Сегодня. Один.

Большущие часы Паспортного Ствола показывали без пятнадцати девять.

Ствол поражал своей красотой и мощью. Раскидистые ветви закрывали половину вечернего неба. Едва начавшая облетать багряная листва подрагивали на флегматичном ветерке. Кора загадочно поблёскивала.

Входная дверца с вывеской была низенькой, узенькой, а щели в ней – толстыми и расходящимися во все стороны, но от этого она не казалась ни старой, ни убогой, казалась сказочной.

Только что, сильно пригнувшись и всё равно ударившись о притолоку, из Ствола вышел высокий худой человек, и даже он показался Жану каким-то сказочным – пока тот не обернулся и не плюнул прямо на дверцу, громко выругавшись: «Макитры! Всё не для людей!».

Жан ещё раз глянул на часы, и как раз в этот момент длинная минутная стрелка прыгнула на следующее деление. Он резко, как по сигналу, остановился. Теперь до девяти оставалось не пятнадцать, а четырнадцать минут, и от этого почему-то стало невыносимо тоскливо…

Впрочем, не по себе было весь день. Жан провёл его с семьёй сверху, чтобы как следует с ними попрощаться, хорошо-прехорошо всё запомнить, но всё время прощаться оказалось просто невозможно, а запоминать было слишком грустно.

Всё, что было обычным для любого другого дня, стало каким-то щемящим, – то, как рисует мама, как возится с формулами и таблицами папа, как подшучивает и сам же посмеивается дед Виталя.

Схлопнуться, а не остаться выбрал для них не Жан. Он знал, что никогда не сможет выбрать, и поступил, как учил дед Виталя из сектора снизу. Он учил: «Если не можешь чего-то сообразить, ты, Жанко, монетку подбрось. Слепой случай сделает то, что не может глазастый Жанко».

Слепой случай рассудил так: Жан остаётся в нижнем фамильном секторе. Выпала решка, а не орёл. Это было не плохо и не хорошо. Это просто было.

В этот раз Жан так тяжело добирался вверх, что начал опасаться, сможет ли он спуститься обратно. Правда, в таком случае судьбу секторов снова решал не Жан. Если спуститься не выйдет, придётся отнести Ордер в верхний Паспортный Ствол. Результат изменится на противоположный, но ведь и это будет слепой случай. Судьба.

В перемычке дул бешеный ветер, чего никогда не бывало раньше. Даже щёки замёрзли. Раньше мёрз сам, но вот так, до щёк, как лютою зимой, не доходило.

Руки стыли тоже, стыли и соскальзывали, когда он норовил ухватиться за следующую, верхнюю перекладину, а ноги вязли и путались, словно это были не перекладины, а петли.

Тёмная пустота за прозрачными стенками стала пугающей и словно чего-то ждущей. Не того ли, что он не доберётся? Что же будет тогда? По всему получалось, что ничего хорошего…

Но он добрался.

Окоченевший и уставший шагнул Жан в прихожую. Увидел деда Виталю, вытащил Ордер и без предисловий сообщил:

– Вот.

– Уже? Поздравляю!

Вышла мама – с кисточкой в руке, в радужно перемазанном краской фартуке.

– Здравствуй, Жан, – только и сказала она. Она всегда была такой, немножко прохладной. Мама из нижнего сектора сразу бы заметила, что её Жанушонок такой замёрзший. А здесь это заметил дед:

– Чаю, срочно. Заболеешь!

– Не заболею. Я уже болел.

Жан отпивался чаем, а папа углубился в изучение Ордера. Листал, шевелил губами, сверял что-то со своими многочисленными таблицами, и то и дело хмыкал.

– Странно… Странно, но это код неопределённого события, – сказал он наконец. Он был Свидетелем Иерархии и получал рассылку с событийными кодами еженедельно.

– Ну а что в этом мире можно определить как определённое? – моментально включился дед, обожающий порассуждать на отвлечённые темы.

– Перестаньте, Виталий Львович, – отозвалась мама из-за мольберта. – А что, по-вашему, пишу я?

– Что-то определённое?

– Более чем. Я пишу Появление. Появление есть определённость. Возражения?

Дед развёл руками.

Жан заглянул.

На картине было три маленьких кружочка в столбик, соединённых почти прямой линией.

– А… кто тут появился? – с интересом спросил он.

– Может быть и ты. Это факт Появления как таковой. Это, – коснулась она среднего круга, – вспышка только что появившегося ребёнка. – А это и это – вспышки верхнего и нижнего секторов.

– Они совсем рядом…

– Конечно. Сначала. Потом их растаскивает время. Как и всё на свете.

– А эта чёрточка – перемычка?

– А эта чёрточка – перемычка.

– Но мам… – задумался на секунду Жан. – Но если это вспышки, то где лучики?

– Лучики, – презрительно покривилась она… – Факт – точка на поверхности мира. Я фактолог, а не лучист. – (Кажется, всё-таки улыбнулась. Кажется, это была шутка).

– А если мы с Жаном тоже такое нарисуем? – опять оживился дед.

Мама снова полуулыбнулась, теперь уже снисходительно.

И все они были такие спокойные и даже весёлые, что Жану стало их жалко ещё сильней. Ему вдруг подумалось, что, наверно, они надеются – или даже уверены – что он выбрал их, что схлопнется нижний сектор. Надо было срочно рассказать им, иначе – как будто он что-то утаивает, а так нельзя.

И он рассказал.

Думал, что все расстроятся (ну кто же захочет схлопываться, был сектор – и нету!), но ничего не изменилось. Печалился по-прежнему только он, а они щебетали, как птички, жили своей обыкновенной, привычной жизнью.