Лингвомодели Иных Миров / Завихрения

Кондитерский бар на углу, за углом, под углом

– Не сходить ли нам куда-нибудь? – спросила Ида, и я понял, что мы в каком-то из тех измерений, где всё время надо куда-нибудь ходить. В крайнем случае лежать, но случай не был похож на крайний, и я сказал:

– Конечно, дорогая.

– Мы тоже, мы тоже! – загалдели и запрыгали дети. Здесь они и в самом деле были детьми. Среднезрелыми такими, крепко стоящими на ногах, а в данном случае даже прыгающими.

– Успокоились. Евгений, Леночка! Успокоились – и одеваться, – по-матерински, бесконечно любя, но пребывая в рамках ответственности, распорядилась жена. Ах вот оно как, Евгений и Елена (а может, так и было).

Не знаю, сколько времени ушло на сборы – я собирался автоматически, наслаждаясь динамическими видами и парадоксальными законами этого измерения. Всё куда-то плыло, но отчего-то не уплывало, хотя никак не удавалось поймать тот момент, когда же оно возвращается на прежние позиции. Вот шкаф, вот столик, и они как в медленном потоке, они всё время отдаляются, всё дальше и дальше, до свидания, шкаф, до свидания, столик… но здравствуйте, шкаф и, разумеется, столик, вот вы и здесь, вот вы и здесь!

Некоторые предметы перетекали друг в друга, а некоторые выскакивали словно бы ниоткуда, тихонько приветственно щёлкая.

– Привет, – ответил я одному такому.

– Если что, это кошачья чашка.

– У нас есть кошка?

– У нас есть чашка, – улыбнулась Ида. – Вообще-то кот. Крюшон. Крюша, кс-кс-кс! Спит где-нибудь.

Я заметил, что Ида надела на тоненькую себя одно, другое, третье и украсила лицо чем-то совершенно замечательным. Замечательным, но скажу как на духу, совершенно не обязательным – нет никого, нигде и никогда прекраснее Иды. Кстати, у неё и память прекрасная. Гораздо лучше, чем у меня.

Всё изменялось и пощёлкивало, изменялось и пощёлкивало.

Я щёлкнул языком, потом пальцами, потом вдруг спросил:

– Мы ведь никогда не разминёмся?

– Почему ты об этом спрашиваешь? – она перестала собираться и смотрела на меня с удивлением.

– Не знаю. Столько пространств, столько времён…

– Я всегда с тобой, – убеждённо, не сводя с меня своих прекрасных глаз, сказала Ида. – Я всегда с тобой, даже если тебе покажется, что нет.

– Ты всегда со мной, даже если мне покажется, что нет. Мы уже были в этом измерении?

– Были в очень похожем. А ты совсем ничего не помнишь?

– Нет, ну кое-что-то да… Солнце?

– О да! Тут такое солнце!

Мы отправились в кондитерский бар на углу. Или за углом, я в этих углах никогда так уж хорошо не разбирался.

Солнце не подвело, сияло как это мало где бывает. Улица текла сразу во все стороны и сразу вся – занятые исключительно собой и фотосинтезом растения, жилые коробко-панели, фонари, бодро отражающие натиск светила, всё-всё-всё-всё. Поверхность под ногами щёлкала так часто, что это воспринималось сплошным шипением, но чаще всего выскакивали небольшие камни и вспухали маленькие аккуратные горочки, в целом поверхность держалась довольно уверенно. Широким столбом всё взмыло к небесам только раз, да и то не под ногами и не перед носом, а где-то сбоку. Мне было приятно просто смотреть, просто перебирать конечностями в удобной и почти не изменяющейся обуви, и я знал, что Иде тоже. Дети бежали впереди и тоже были довольны. Но где же все остальные? Отчего так безлюдно?

– Отчего так безлюдно? Совсем никого.

– А кто тебе нужен? – с интересом спросила Ида, как будто намереваясь это учесть и исправить.

Я незаметно смутился, но ответил без всякой заминки:

– Никто, дорогая. Никто, кроме тебя и наших крох. Но всё-таки до странного пусто…

Едва я это договорил, как послышался женский окрик: «Постойте! Подождите!». Нас догоняла низкорослая рыжеволосая толстушка. Плясали её крупные кудряшки, плясала свисающая с плеч цветная накидка, ноги тоже как будто не просто бежали, а ещё и приплясывали. Мы окоротили детей, чтобы они не убежали за горизонт, и остановились в ожидании.

– Ох… – выдохнула она. – Помогите!

– Вас кто-то преследует? Вы что-то потеряли? – начал я перечислять приходящее на ум.

– Я сама… – Она никак не могла отдышаться. И голос у неё был такой… готовый сорваться. Низенькая и полная, она казалась карапузом на каблучках. Несмотря на зарождающееся во мне раздражение, карапузом довольно милым. – Я сама, сама потерялась! Открываю глаза – и не пойму, где я. Не помню, почему я их закрывала. Не пойму, куда идти!

Мы с Идой переглянулись, обмениваясь недоумениями и пытаясь сформировать некое подобие общего решения. Подобие не формировалось. Взгляд Иды говорил: ей надо помочь! Мой взгляд выражал нечто противоположное. Я без всяких оговорок оказал бы незнакомке прямую и ясную посильную помощь, но помогать ей найтись… Только что (минут десять назад, если время здесь линейное, что совсем не факт) я не нашёл, где спит Крюшон, а пока искал, был оцарапан беспардонно дёрнувшимся в мою сторону суккулентом. Каким образом я отыщу координаты, нужные этой излишне взволнованной даме? Но Ида настаивала. «Надо хотя бы попытаться!» – говорили её прекрасные, а на данный момент ещё и строгие глаза.

– Не переживайте с такой интенсивностью, – сказал я с небольшой (с необходимой, как я посчитал) прохладцей. – Помочь так помочь, надо так надо. Как вас можно называть?

Толстушка перестала дышать так прерывисто, она, наоборот, затаила дыхание и посмотрела на меня совсем по-другому. Внимательно.

– Лида, – сказала она.

– Итак, Лида. В чём может заключаться помощь? – спросил я, потирая руки (насколько я помнил, этот жест должен выражать готовность к полезному действию).

– Мне бы телефон, – сказала она. – Номеров я не помню, но ведь можно и в скорую. Или в полицию.

И вот тут поверхность серой шершавой лентой взметнулась из-под ног и весьма чувствительно шарахнула меня по затылку! Я упал на четвереньки. Подо мной стремительно росло нечто вроде холма. Ида и дети скатились по одну его сторону, а толстушка Лида – по другую. Дорастив себя приблизительно по верхушку ближайшего дерева, холм на мгновение застыл, а потом весь затрясся, заходил ходуном, и меня выкинуло к семье.

– Да, спонтанность. Да, хаотичность. Однако и семейные ценности! – пошутил я, отряхиваясь. – Ну? Мы идём или как?

– Идём, идём!

Но это дети. А Ида стояла задумчивая. Такая задумчивая, что меня словно и не услышала.

Я коснулся её плеча.

– Дорогая…

– А как же Лида? – спросила она.

– Ей поможет кто-то ещё. Мы не лучшая кандидатура, это же ясно!

– Но тут и правда никого. Как ты и говорил, бесчеловечно.

– Я говорил, безлюдно.

Из-за холма появилась Лида. Она опять бежала, но на этот раз ещё и оглядывалась. Увидев нас, она замахала обеими руками.

– Как хорошо… Как хорошо, что вы здесь! Там компания! Я попробовала стучаться в окна, чтобы позвонить…

– И что же окна? – спросил я. Без прохладцы. С конкретным уже морозом.

– Ничего. Дайте, пожалуйста, телефон!

– Пожалуйста, – полез я в карман, другой… Я плохо представлял себе искомое, но не настолько плохо, чтобы не понять: у меня его нет. Всё, что есть, не оно, им быть просто не может. Я вопросительно посмотрел на Иду. Она опустила глаза и отрицательно покрутила головой.

– Телефона, к сожалению, нет, – не особенно сдерживая злорадство, озвучил я. Информация предназначалась Лиде, а злорадство – Иде. Говорил же, мы не лучшая кандидатура!

– Куда вы идёте? Можно я пойду с вами? – умоляющим голосом спросила Лида.

– То есть зачем?

– То есть пока ночь. Утро же скоро уже? Сколько сейчас времени?

– Много, – сказал я многозначительно. И ещё более многозначительно посмотрел на Иду. Видишь, дорогая? У неё сейчас ночь. Что ещё? Сиреневые пони? Златозубые драконы? – Идти, Лида, в бар с бисквитами и мороженым вам никто не запретит, – великодушно объявил я. Великодушно, но не сказать чтоб сильно доброжелательно. Никто не виноват, если кто-то сошёл с ума.

И мы опять направились в бар, только теперь уже с Лидой. Дети по-прежнему бежали далеко впереди, а Лида плелась где-то сзади. К её чести надо сказать, было заметно, что ей неудобно нарушать семейную герметичность нашего променада. Иногда я оглядывался. Чисто рефлекторно, сам не зная зачем. И вот, в очередной раз оглянувшись, я нашу новую знакомую не обнаружил.

– Что скажешь? Предложишь её искать? – поинтересовался я, не спеша спешиваться с конька злорадства.

Дети, успевшие добежать до бара и вернуться обратно, к нам, притихли в ожидании ответа.

– Не предложу. Пойдёмте, – сказала Ида вполне определённо. Но вид её оставался задумчивым.

В баре было тоже пусто. Кондитерша, естественно, имелась – дородно-плодородная этакая матрона, но отчего-то не румяная, а бледная – а больше никого. И это очень зря, здесь было хорошо, хорошо по-другому, чем на улице. Бар проявлял довольно высокую степень стабильности, почти ничего никуда не смещалось и совсем редко что-нибудь выскакивало. Тёмный потолок мягко, невесомо колыхался и, казалось, держался на единственной неподвижной детали – на скруглённом углу тонкого светильника. Ветки, облепившие стены от пола до потолка, были живыми или искусно это имитировали. Листья шумели, шептались у самых ушей. Было свежо…

Дети насытились так быстро, что сверкнула мысль – а стоило ли приходить? Но Ида повеселела, и я повеселел вслед за нею.

– Хорошее измерение. Планета?

– Да. – Ида ела мороженое так вкусно, как умеет только она. – Но некоторые считают, что не планета, а диск.

– Диск? Прямо так, в голом пространстве?

– На слонах.

– Что ж, неплохо. А слоны?

– На черепахе.

– Мне определённо нравится.

– Правда?

– По-моему, отлично.

– По-моему, тоже. А ещё… так и есть. – Ида сказала это заговорщицким шёпотом. Она хитро улыбалась, мороженое не кончалось, дети носились по бару (как удобно – никому не мешая!). Вместе со сладким холодком по желудку растекались удовольствие и покой.

– Кстати, а вкусно, – сказал я.

– Да. Только маленькие. Парковые.

В глазах потемнело. Потемнело, а потом стало светлее, а с одной из сторон и совсем светло. Там что? Там что, рассвет?..

Я сидел на скамейке. Над головой тонкий месяц. В руке надкушенное яблоко. Чуть наискосок от меня – дородно-плодородная парковая скульптура, а на другой искосок, на такой же скамейке – Лида.

– Где все?!

– Они за нами не пошли.

– Кто не пошёл, куда не пошёл? – не мог я взять в толк, что происходит.

– Та компания.

– Какая компания? Господи, я брежу?… Где моя жена, где мои дети?

– Дети? – удивилась Лида. – Вы так и были.

– Как «так»?

– Один.

– Невозможно, это невозможно…

– Возможно. Если так и есть, – осторожно возразила она. – А я ведь всё вспомнила! Я на Кольцевой живу. Вон мой дом, одноэтажка за автобусным кольцом. Третье и четвёртое окна слева. А с памятью такое это после аварии.

– Третье, четвёртое… – Я просто бормотал. Не знал, что говорить. Что делать. Что дальше. Сиреневые пони? Златозубые драконы? Никто не виноват, если кто-то сошёл с ума… – И почему вы ещё не дома?

– А как же вы?

Под ногами и в кронах деревьев что-то иногда пощёлкивало, но совсем иногда. Редко. Лидин дом с его третьим и четвёртым окном никуда не уплывал, только иногда чуть заметно вздымался и опускался, как будто дышал. По утрам здесь, надо думать, стабильнее, чем… Чем когда?

Начал собираться клочковатый туман. Из листвы послышались птичьи трели, нечёткие, приглушённые. Звуки утопали в тумане, как в поролоне.

– С кем я разговаривал, если не с Идой?

– Про слонов? Со мной. Подкиньте яблоко.

– Брррр, – потряс я головой, не понимая.

– У вас в руке яблоко.

– Так.

– Подкиньте его как можно выше.

Я подкинул. Как можно выше. Сверху, из тумана, вынырнул гигантский хобот – и сразу же снова исчез.

– Поймал! – обрадовалась Лида. Сорвала и подкинула яблоко сама. Хобот – секунда – нет хобота. – Опять поймал! Видите?

Я не был уверен, поймал ли. Во-первых, туман. Во-вторых, это странно. Хобот огромный, а яблоки маленькие, парковые. Но я сказал:

– Конечно, вижу.

– Пойдёмте, – протянула мне руку Лида, и я вспомнил, что мы в каком-то из тех измерений, где всё время надо куда-нибудь ходить.

И тут пришёл Тритон

Всегда считал, что такое бывает только где-то и с кем-то, а тут случилось со мной. Сразу извиняюсь за «что вижу, то пою», просто хочу, чтобы вы могли представить, как всё было, а жечь глаголом – ну, это уже как получится ).

Ночь с пятницы на субботу. Баиньки не иду, наоборот тяну время, просто отдыхаю. Честно говоря, устал за неделю как три коня, даже сквозь чил какая-то невнятная тревога пробивается. Ну а чилю я как – сижу в преферансе и варфейсе параллельно, типа – баланс, щастье в гармонии. Мой барбосище (эрдель, зовут Тоша) лежит рядом, иногда поднимает голову и смотрит на меня. При этом у него примерно такой вид – ну как там? побеждаем? Я киваю.

Тяну я не только время, но и пивко. В общем, с пивка всё и началось. (На самом-то деле с тревоги, но тогда я был уверен, что с пивка.)

Протягиваю в очередной раз руку за банкой – а банки-то и нет. Вселенная, где??? Дело даже не в алкоголе. Мелочь, а неприятно, когда у тебя прямо из-под руки пропадают предметы.

Я даже встаю, чтобы поискать, хотя понятно, что это глупо. Результат? Предсказуемо нулевой.

Напрашивается вывод: я забыл, что уже допил, а банку выкинул. Мне этот вывод не нравится, он предполагает у меня склероз 80 лэвэл, и я иду смотреть в мусорке. Результат? Нулевой.

Пёсель наблюдает за моей суетой, как мне кажется, с некоторым сочувствием.

Если б на этом и закончилось, то ладно бы, простил бы я вороватой вселенной одну несчастную баночку. Поудивлялся бы, простил и отпустил. Но на этом, как вы понимаете, – не закончилось.

Свет в комнате как бы приглушили, он стал пришибленно-синим, совсем каким-то нежилым (или неживым). Софиты вдруг начали источать такую ядовитую синьку, что с души воротило. Ладно, терплю. Всякое, думаю, бывает, может, сейчас (или хотя бы через час) пройдёт.

Возвращаюсь таки в свой варфейс, и часа на полтора мне удаётся забыть про всю эту херь. Ношусь, шум стоит до потолка, вернее стрельба, а горящий монитор, спасибон ему с зарплату нашего шефа, просто напрочь отвлекает от непонятно откуда наползшей сини.

И всё равно что-то напрягает всё больше и больше. Так, как бы на заднем плане. Какие-то звуки, которые пробиваются даже сквозь стрельбу. Не потому что громкие, а как раз наоборот. Что-то там, между выстрелами, шуршит и как бы даже вздыхает.

Заскулил барбос. Я отвёл глаза от монитора – и охренел. Так вот где моя банка! Где-где – в воде! В болоте, вернее. Плавает алюминиевым поплавочком, родная.

Только представьте: место паласа занимает болотце, те же 2,5 х 2, только не ворсистый мой паласик, а натуральное болотце. Ряска там по нему и всё такое. И всё это ползёт в мою сторону, а мой пёсель медленно в него опускается!

Наверно, от какого-то своего собакенского офигения он даже лапами не дрыгал, вообще никак не пытался сопротивляться. Просто смотрел, как уходит всё ниже. Ну, вот разик скульнул. Ушёл уже по самое пузо.

Буквально в этот же момент я услышал очередной вздох – ниоткуда, просто в комнате, в воздухе – и сразу за ним далёкий, но явственный звук колокола. Всё стало ясно как 2 х 2 и даже ещё яснее. Я подскочил как подорванный. Так колдовство же! И сильное. Не фигнюха какая-нибудь, когда Вася для Маши букетик через две улицы мутит, а серьёзная штука. Погребальное что-нибудь, проклинальное, в общем, я не специалист, надо было срочно специалистам звонить.

Смартфон, благо он был тут же, на столе, – в карман. Барбосищу – под пузо и на волю, то есть из этой проклятой водицы (болотце, надо сказать, хоть и проклятое, но совершенно непачкучее оказалось, и как бы это сказать… скажу как было: немокрое).

Вдоль стеночки мы с пёселем добрались до дивана, и тут я понял, что всё это мы очень вовремя проделали. Из прихожей раздались звуки, которые на несколько секунд буквально парализовали (не знаю, как их назвать, суперскрежет?), а из водицы, прямо посерёдке, попёр широченный деревянный крест.

Сначала я, конечно, не понял, что это крест, палка да и палка, но когда показалась перекладина, меня прошиб холодный пот. Уж поверьте, это впечатляло – охренительный этот синий свет, где-то вдалеке фигачит колокол, в прихожей скрежещет, а посреди моего зала растёт крест.

И ещё я вдруг понял, что кроме всего происходящего снаружи, мне ещё и на мозги что-то сильно капает. Не знаю, что это за «кислота», но сознание подрагивает от каждой такой капли. Просто рябь проходит по всему, что видишь и слышишь. И пока она проходит, всё та же тревога долбит так, что орать хочется.

Пёсель тоже чувствовал себя не ахти. Он, насколько мог при своих тридцатикилограммовых габаритах, забился в угол дивана, смотрел на крест и беззвучно скалился.

Я лихорадочно нагуглил пять штук номеров соответствующих служб и принялся их обзванивать, живописуя обстановку.

Время – полвторого ночи. Выслушивали меня сравнительно терпеливо, но вот потом… Муниципальная служба без обиняков сообщила – выедут только утром. Причём всё равно платно, потому что суббота. Четыре других озвучили такой ценник, что я только вежливо, очень вежливо поблагодарил.

Звон колокола усиливался, а что творится в прихожей, представить я не пытался (судя по звукам, там приключался некий локальненький армагеддец). Соображать, кто и за что прислал нам с барбосом такой вот милый «приветик», было тоже не время. Сообразить стоило, что всё-таки делать, но вот этого, хоть убей, не получалось. Гугл? О, он заботливо рассказывал, что же лучше – пять частей любистока или четыре сангрии. И как их лучше добавлять в череп невинно убиенного чёрного котёнка, отдельными щепотками или за раз.

Из молитв я помнил только «Отче наш». Две первые строчки. Вы, конечно, скажете, что я тупой, и в этом страшном мире «Молитвослов» вообще нельзя из рук выпускать. Ну а сами-то вы как, не выпускаете? И вообще, что это за жизнь, с «Молитвословом» в руках. В конце концов, мне двадцать девять, и это моя первая магическая атака. И ни с кем из моих друзей и знакомых, ничего похожего, никогда. Ну а как с твоими знакомыми, пёсель? (Гав!)

Это так, шутка в тему, кому не понравится, скажет, что не в тему, я не в обиде, но кстати да, барбос мой наконец-то тявкнул. Крайне жалобно. Я бы даже сказал, жалко. Он у меня вообще по натуре не герой, и я его не виню. Почему? Да просто потому что стараюсь не требовать от окружающих того, чего не имею или не умею сам. Мудрость? Лайфхак!

В общем, он гавкнул, и вообще по всему было видно, что и ему сильно не нравится то, что происходит. От этого оно, разумеется, происходить не перестало, происходило и происходило, а именно: крест принялся потихоньку, но всё быстрее и быстрее вращаться, а вокруг него собиралась какая-то синеватая дымка (да, точно, в синем свете это было прямо дабл-блю!).

Колокол разрывался как на пожар, и только капающее мне прямо в мозги неизвестно что периодически «размывало» эти звуки до вполне себе терпимых.

Вскоре стало понятно, что крест «работает» как веретено, вытягивает нити из этой дымки.

Когда дымка «обнитилась» и намоталась вся без остатка, всё остановилось. Колокол стих. Аудио-ад в прихожей прекратился.

Зато ожила чёртова дымчатая нить. И вот что она начала делать: чудиков всяких. «Чудики» – это я ласково, на самом-то деле это были какие-то сущности. Мелкие, злобные… На кого похожи? На лягух на задних лапах, что-то такое, да ещё и зубастое, да ещё и размером с приличную крысу. Нить изгибалась этаким лягушачьим силуэтом, вжух – и силуэт заполнялся «содержимым». Ну а содержал он, как я уже сказал, – лягуху.

Нить понаделала их штук тридцать, наверно. В полной тишине («вжух» – это я уже про себя добавлял, чтоб окончательно не приуныть).

Зубастые лягухи стояли вокруг креста, озираясь, как будто искали жертву, но не видели. Когда нить прекратила клепать всё новых и новых, они все разом уставились на меня. Словно только что увидели!

Я понял, чтО они собрались делать (это и слабоумный бы понял, я не хвалюсь, просто продолжаю свои «что вижу, то пою»). И они так и сделали: пошли на меня. На нас с Тошкой.

Что сделал я? Я сделал странную вещь. Странную для человечка постарше шести лет. А я, как вы уже поняли, как раз такой человечек. Я спрятался под одеяло. Тошка моментально полез вслед за мной и прижался к моему боку.

Надеялся ли я на то, что одеяло спасёт меня от непонятных мистических лягухоподобных? От магатаки в целом? Я сам не знаю, на что надеялся. Это было как-то инстинктивно. Просто движение в ответ на движение, они пошли – я залез.

Капнула очередная капля, размывающая моё сознание, я едва цеплялся за реальность.

Снаружи было по-прежнему тихо. Тошка по-прежнему жался ко мне. Только вот… только вот каким-то он был, на удивление, нетёплым. Да, сначала я так и подумал – «нетёплым», боялся подумать «холодным». Я поводил пальцем по его шерсти… по его шкуре… шерсти-то и не было! Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё…

– Тоша, это ты?

– Ага, – говорит, – а кто же?

Отче наш… Я приподнял одеяло. Рядом со мной лежала огромная синяя ящерица. Знаете, такая – как кусок гигантской змеюки, только с лапками. Тритон. Тритоша. Тоша. Господи, так ведь у меня никогда и не было собаки! Вот что я подумал. Потом я подумал, что делать теперь уже всё равно нечего, представил, что это всё равно, несмотря ни на что, вот вообще ни на что, мой Тоша, просто он превратился, ну так что? Да ничего. Бывает.

Перед тем как меня вырубила следующая «капля бессознания» (кап!), я пробормотал что-то типа «иди сюда, Тритоша» и обнял нетёплого его. Нетёплого не его… В общем, я обнял то, что было рядом. Кап!

Что дальше? Дальше проще. Утром таки приехали муниципалы. Всё тут почистили, меня в больничку, протокол расследования, всё как надо. Вы будете смеяться, но атака была даже не на меня. Даже не на соседей. На чувака из коттеджа, это вообще через квартал, вот настолько эти криворуки с координатами промахнулись! Бывает. Хорошо, что редко. Очень редко. Чтобы под такое попасть, надо быть конкретным таким «везунчиком».

Но я и просто везунчик, без всяких там кавычек. Как сказал магкорректор в больничке, меня спас мой несуществующий эрдель. Как? Вот так. Психика – штука тонкая, и мои кусаемые колдунством мозги вдруг выдали этот трюк – нарисовали мне собакена, о котором я давно мечтаю, да всё что-то не судьба. В результате я и от инфернальной змеюки не отмахивался, и правильно сделал. Тоша-Тритоша, хех. Если бы отмахивался, запаниковал и так далее – мне 3,14здец вот прямо стопроцентный. Когда я думаю об этом, мне жутко. Но я всё равно думаю. По-моему, есть в этом что-то не только жуткое, но и важное.

Да, и вот ещё важно. Может быть, даже мораль, хотя не все любят это слово (я тоже не люблю, а что делать): э, у, ау, поаккуратнее с координатами! Кругом, если что, люди. Сидят в своих преферансах, бегают в варфейсах, и крутящиеся кресты посреди хаты им нафиг не нужны. Это я вам на своём печальном опыте… Средне-печальном. Везунчиковом. В общем, на личном опыте и с полным правом.

А за собакеном я еду уже завтра. Кто-нибудь угадает, как я его назову? )

Голова

Нет ничего важнее Памяти Предков.

Больше жизни, больше, чем можно себе представить, любил молодой дон Скармего юную жену свою, донью Лисинору. Не прошло и пятнадцати минут после звонка из госпиталя, как он был у неё в палате. Имей он крылья, прилетел бы, но крылья у драконов бывают только в сказках.

– Лиси, милая!

– Жарко, Скарми… – слабым сонным голосом пожаловалась она.

Госпиталь Святого Ящера-Затворника – очень и очень хороший госпиталь, одноместка такая большая и светлая, зеркальный пол, тонкие нежно-голубые занавески на окнах, цветы и фрукты на тумбочке, но, несмотря на кондиционер, действительно было душно. Видимо, из опасений простудить пациентку его включили на слишком мягкий режим, не справляющийся со зноем, захлестнувшим городок.

– Сейчас поправим! Так… – Дракон рывком выкрутил регулятор до предела. Он ликовал. Лисинора пришла в себя! Она говорит! Всё обошлось!.. Но обошлось, как оказалось, совсем не всё. И кто знает, сколько лун поменяется прежде, чем их жизнь вновь наладится.

Можно сказать, что именно жара и была первопричиной всего случившегося. Жара – и большое, огромное невезение.

Вчера, в третий выходной второго месяца, весело заискрившись, сгорел новенький, подаренный на свадьбу климатизатор. До вечера произнемогав от редкого для этой поры пекла, молодая пара решилась отправиться за город, на Продольные озёра. Предпринять эту поездку днём они просто не нашли в себе сил – не хотелось даже двигаться. Казалось, сам воздух плавится, и нагреваются вещи, от которых такого просто не ожидаешь – штора, газета, столик…