Ураловы боты

Глава 1

Если бы Владик не ссался Жека бы не смеялся, тем вечером им никуда бы не было надо. А вечер был хуже некуда. Осень на глазах превратилась в зиму, еле заметная морось – в косой порывистый снегопад. Зонты выворачивало.

– Толку от них!.. Улетят к чертям!.. И нас унесут!.. – распалялась мама на каждом порыве ветра, словно это была не её идея – и с зонтами, и вообще с альтернативным лечением Влада. Младшего, девятилетнего Женю («я Жека», упорствовал он) лечить необходимости не было, но билеты брались утром, солнечным, во всех отношениях замечательным, вероятно поэтому «пусть посмотрит, интересно же» показалось вполне разумным. Теперь так уже не казалось. Плюс ко всему братья всю дорогу грызлись. Впрочем, это как где угодно, как всегда.

– Думала, не доберёмся, – встряхивала мама волосы у высокого, под самый потолок, зеркала. Мелкие холодные капли летели от неё, как от собаки. – …Но добрались. Совсем замёрзли?

Влад отрицательно покрутил головой.

– Я нет, – буркнул Жека. Он был всё ещё обижен – мама не разрешила ему взять с собой робота Роби, «давай без игрушек!». Разве робот – игрушка? Тем более Роби. Но не вечно же обижаться. – Я нет, а они – да, – чуть дружелюбнее добавил он.

– Кто «они»?

– Ну, они, – кивнул он на кроссовки.

– Ноги?

– Кроссы. А ты вся в дожде.

– Все в дожде, – резонно заметил Влад. – Кроссовки не могут замёрзнуть. Ты придурок.

– Ссыкун, – напомнил Жека.

– О боже, что ж такое, – взмолилась мама. На её мокром лице было написано: миру мир!

– Но он и правда неумный, – пожал плечами Влад.

– Если он неумный, так и я такая же. И ты. Мы вообще-то родственники!

В фойе было полно народу, и на этой объединяющей ноте случилась маленькая авария: в мамину ногу влетел чей-то экстремально разогнавшийся малыш. Она на секунду отвлеклась, а Влад, улучив эту самую секунду, ткнул неумного вообще-то родственника зонтом, как рапирой, да так, что тот коротко, но на всё фойе взвыл.

– Ну что у вас там опять?!

– Ничего. – Жека редко жаловался, а Владик всегда действовал по-умному, т.е. – исподтишка.

– Ну что ж такое, что ж такое, что ж такое!

Ненастным вечером двадцать третьего октября две тысячи десятого года, в ДК Профсоюзов ***ска состоялся последний сеанс экстрасенса-биоэнергета Каравайчука Станислава Петровича. На следующий день известный в городе и крае целитель уселся на лестницу между вторым и третьим этажом Первой Клинической больницы, чтобы уже никогда оттуда не встать. «Вставали» его другие. Перетаскивали и даже с грохотом уронили, однако этот урон не нанёс ему никакого урона. Ему это было уже совершено безразлично, как, впрочем, и всё на этом свете остальное.

Таким образом, братья-погодки Ураловы, их мама и ещё что-то около двух сотен зрителей (а зал, как обычно, был полон) стали свидетелями прощального сполоха этой биоэнергетической звезды. Странный, даже наверно несуразный это был сполох, одно только его и оправдывает: последний.

Станислав Петрович нервничал. В таком состоянии он никогда ещё не работал. Похмелье так и не прошло, не помог ни компот, ни аспирин, ни время – двадцать часов как минимум! Но выбирать не приходилось. Да и что такое похмелье по сравнению с тем, что творилось с ним в последние три дня? Что-то действительно ненормальное, паранормальное, мистическое.

Как бы странно это ни прозвучало, но всеми уважаемый экстрасенс и биоэнергет абсолютно не представлял, что же ему со всем этим, мистически происходящим, делать, зато мог быть совершенно уверенным в том, что это не какая-нибудь профдеформация ему боком вылезла.

Дабы проще было объяснить, почему таковой деформации просто неоткуда было взяться, а с другой стороны, откуда взялась такая «мистическая беспомощность», стоит озвучить вот какое обстоятельство: Каравайчук не был мистиком. Отнюдь, никак, совсем.

Майор в отставке, отставленный раньше, чем полагалось приставить хоть какую-то пенсию, он был реалистом, реалистом и ещё раз реалистом. Это было чётко прописано у него на лбу, запросто читалось на его круглом загорелом лице, действительно напоминающем румяный каравай, в его мутно-серых, хитроватых глазках. Сообразить, что никаких он энергий не направлятель, ни в чём там параллельном не летатель, труда не составляло, просто этот труд никто на себя не брал. Люди приходили не трудиться, а за ответами, и их нисколько не смущало, что всё, чему он мог научить, что знал наверняка, звучало примерно так: реальность – это прилавок. Самый обычный, разве что очень большой.

ВС РФ он продавал свои «есть» и «так точно», и продажи эти были стабильно удачными, поскольку – а какими ещё им быть? В рамках существующих правил.

Мистика же продавалась по-другому. По требованию. И это оказалось ничуть не менее эффективно.

Каравайчуковская «экстрасенсорика» работала на простом надёжном топливе – крепкой уверенности в том, что: 1. людям всегда что-то нужно, 2. люди всегда купят то, что им нужно, 3. люди купят это что-то, даже если толком не знают, что. Даже так: особенно если не знают.

Ну, плюс антураж. Антураж, по сути, и навёл его на мысль о занятиях потусторонним и сверхъестественным. Антураж, атрибут, короче – карты.

Осенило его по чистой случайности, когда он, откровенно тоскуя, тянул лямку преподавателя НВП в одной из школ на отшибе города. Ну, как «тянул». Тоска была, а старание отсутствовало. Дети не желали подчиняться. Свободноболтающийся ветер девяностых уже простудил их неокрепшие души, бороться с этим было не то чтобы невозможно, но себе дороже. Не за такие деньги такие нервы.

В военном кабинете сыпался потолок, и уроки проходили в кабинете химии. Поверх красочных таблиц Менделеева и валентности Станислав Петрович развешивал не менее красочные разборы автомата Калашникова и пистолета Макарова, выкладывал на стол два противогаза (размер 1 и размер 4), муляж гранаты в единственном экземпляре и уходил отсиживаться в смежной с кабинетом лабораторке. Когда по пол-урока, а когда и по целому. Кроссворды, пасьянсы, семечки. В конце концов он обнаглел настолько, что начал покуривать во фрамугу и попивать из фляги.

Разумеется, положение его было шатким, не сегодня-завтра стуканут, ну а кому было легко? Та НВП и сама на ладан дышала. Пацифизм и разгильдяйство наступали, терять было особенно нечего.

Стуканули или нет, но однажды эта диспозиция случилась: изумлённая директриса – и он над пасьянсом. После фрамуги и (вот тут реально повезло) до фляги.

– Станислав Петрович… Как это понимать?!

Тактика, импульсивно выбранная им тогда, не спасла его от скорого увольнения, однако, нежданно-негаданно, открыла новую дорогу. Ну, или «открыла» – наверно слишком. Скажем мягче: показала. Вот, мол, она, бывает и такая. Широкая дорога пользительной волшбы.

Военрук объяснил своё уединённое общение с картами тем, что он гадает.

Он ляпнул это наобум, ни на что не надеясь, почти шутя, практически сдаваясь, однако реакцией директрисы был… восторг. Такой однозначный восторг и такое безграничное желание узнать больше, дальше, в подробностях, цветах и красках, что едва не облажавшийся и не вполне ещё пришедший в себя энвэпэшник не придумал ничего другого, как заявить, что бесплатно не гадает. Почему? О, всё просто. Просто потому что так – «за так» – нельзя. Качество падает.

Директрисино желание узнать больше и в красках оказалось таким безграничным, что она совершенно серьёзно спросила:

– Сколько?

Ответить на этот замечательный вопрос Каравайчуку не дал тот заурядный глупый факт, что гадать он не умеет. Почему этот факт приклеился именно к стоимости услуги, он не сказал бы и сейчас, просто как-то вдруг нахлынула волной эта очевидность – и всё испортила. Станислав Петрович залепетал, заблеял, директриса, поджав губы, рванула на выход, а на следующей неделе, когда изувеченные свободой старшеклассники разбили муляжной гранатой окно, прошипела: «Пишите заявление», – и снова поджала губы. Однако всё это было потом. А тогда, в ту самую секунду, на том серьёзном прекрасном «Сколько?», Станислав Петрович Каравайчук понял, кем он хочет быть. Он хочет быть волшебником.

Вряд ли можно счесть удивительным, что это желание вспыхнуло в нём в таком общем, недифференцированном виде. Конкретика оттачивалась потом, годами. Да и конкретика была порядком широкопрофильной. Начал он действительно с гаданий, но ограничиться только ими – это как сотне полтинник предпочесть, а то и тридцатку. Активнее всего народ хотел не гадаться, а лечиться. Но вот именно с лечением было, как ни крути, сложнее.

Литературы-то он подкупил – «Третье Око и Светлые Руки», «Сверхскорая помощь: магия в быту», – но вопроса это не закрыло. Если в плане гаданий книги помогли ему безусловно и сразу, уже с первыми своими клиентами Станислав Петрович чувствовал себя мэтром, боссом и асом, то план целительства разворачивался несколько по-другому, несколько скрипя. Работать с телами, пусть и энергетическими, было труднее, это тебе не судьбы. «Будет счастье» или «не будет счастья» – в принципе, одно и тоже. Будет всё, и счастье, и наоборот. А вот разрули-ка второй инфаркт. Главного топлива – уверенности – всё-таки не хватало.

Пришлось даже в Нововоскресеновку смотаться, к Михею. Вроде как к целителю, вроде как поучиться. Не лечобе, конечно. Антуражу, подходу. Ну и ещё – неплохо бы что-то наподобие лицензии заполучить. Мол, знаю Михея, и он меня знает. Коллеги. Работаем. Мало ли кто любопытствующий сунется, времена-то лихие.

Михей жил не в селе, поодаль, в вагончике. Местные (предусмотрительный Каравайчук налил им под магазином), рассказали, что вагончик привозной, что целитель, дай бог ему здоровья, перебирается сюда на лето, от жены и родственников отдыхает – и целительствует («наговаривает»). А зимой, соответственно, от целительства отдыхает, в городе.

Станиславу Петровичу, как принципиальному холостяку и уж давненько как круглой сироте, это режим показался наполовину адским, а так как пол-ада не бывает, бывает только целый, он, ещё не видя целителя, чуть было ему не посочувствовал.

Но это только не видя. Михей оказался премерзким.

Каким-то чудом (не местная ли агентура? быстро, быстро) обитатель вагончика был в курсе приезда «коллеги». Как только тот хлопнул дверцей своей видавшей виды «копейки», навстречу заковыляла низкорослая коротконогая бабка – как выяснилось потом, Михеева помощница, – замахала пухлыми ручками, заторопила, мол, тебя уже ждут, шевели ластами. Если ты и есть тот самый «Стасик, экстрасенсик».

Станислав Петрович, хоть и не был в полной мере согласен с такой себя характеристикой, «ластами зашевелил» шустрее. Под вагончиком томилась очередь. Машины, люди, гримасы ожидания…

Помощница юркнула в дверь прямо перед ним, юркнула – и тут же обратно:

– Не, – говорит, – щас не ты. Щас пока что по очереди…

В итоге Михей мариновал «коллегу» ровно столько, сколько по этой самой очереди и полагалось. Некрасиво, да. Что ж. Не во всех она развита, корпоративная этика…

Каравайчук смотрел на очередь без интереса. К нему такие очереди, конечно, не скапливались, но принцип один. Всем что-то надо, всем вынь да положь. И каждый за обманом прибыл, а поди скажи, что это обман!

Мало того, что приняли нашего «ученика лекаря» поздно (вечерело уже, два раза порывался уехать), так ещё и плохо. Совсем плохо, никуда не годно. Даже присесть предложено не было.

Михей (сам инвалид неходячий, а туда же, лечить, учить) усмехался в свою нелепую – жиденькую, но довольно длинную – бородёнку, сходу не выгнал, но и разговаривать не хотел. Если по его, так получалось, что и не о чем.

– Стасик, – говорит, – так ты ж наёбщик.

– Ну, какой я «Стасик»…

Михей, с каким-то странным похрипыванием, похожим на покрякивание, засмеялся.

– Ну да, – огрызнулся «Стасик». – Я наёбщик, а ты и вправду, как Моисей, по воде раз-два-левой.

– …Ещё и дурак. Какое мне «раз-два». Да и не ходил Моисей по воде-то.

Михей полез пальцами в бороду, и это было то ещё зрелище. Заблудились корявые пальцы.

«Зачем ему вообще борода?» – недоумевал Станислав Петрович. Вблизи приглядеться, так вряд ли целитель был много старше его, а не приглядываться – много. Дедок дедком. Имидж? Типа – вот такой я кудесник с бородою? Ну, тогда глупо. Какая-то бомжатская версия. По этой клочковатой метёлке расчёска плачет.

– Присяду? – проявил инициативу Каравайчук, коли не предложено. Но не предложили и теперь.

Не зная, как быть дальше, он принялся оглядывать вагончик.

Михей сидел на кровати, прикрытый пледом. Ног (или кто знает, каких там их частей) видно не было.

Инвалидная коляска стояла в углу – блестящая, навороченная, по всему видно, что новёхонькая.

Да и весь интерьер был, как Каравайчуковский начштаба выражался, шик-модерн. Никаких тебе мрачно-колдунских декораций. Чисто, светло, современно. Для вагончика так вообще на пределе возможного.

Круглое окно в стиле «иллюминатор», и тюль на нём круглый, на заказ, без вариантов.

Светлые, кофе с молоком, пол-стены-потолок.

Мойка сияет как только что приделанная.

Какие-то космические светильники в каждом углу.

Белые полки и шкафчики – в хитром орнаментальном порядке.

Ну и, вишенкой поверх торта, на тоненьком откидном столике – не иначе как Motorola, пейджеры попроще в такие чехлы не пакуют.

Самой ненавороченной деталью в этом интерьере был сам Михей. Больше того: похоже, от него ещё и пованивало.

Хлопнула дверь, вошла бабка-помощница. Она уже заходила, и Михей ей что-то шептал на ухо, но на этот раз идеальным часовым застыла у дверей.

На её пухлых руках, выглядевших не жирными, а именно пухлыми, опухшими, Каравайчук с брезгливым удивлением заметил синие и зелёные островки синяков. «Бьют её тут, что ли…».

– Подойди.

Каравайчук вздрогнул. Неожиданно, да. А тон!.. Выдержал паузу и как можно более независимо переспросил:

– Я? Мне подойти?

Независимо не очень-то получилось. Может, вот они, антураж с подходом? Голос. Фактор внезапности.

– Сюда иди, говорю.

Шагнув раз-другой, Станислав Петрович оказался практически вплотную к целителю.

– Смотри сюда, пока я добрый, – кивнул Михей то ли на своё пованивающее покрывало, то ли на руку на нём.

Станислав Петрович наклонился, вглядываясь.

– А с чего ты добрый? – для связки слов спросил он, и тут же схватил кулаком по лбу. Не сильно, но резко. Так внезапно, что он даже не ответил ничего, от впечатлений.

– Смотри сюда, говорю. – Из под потревоженного пледа отчётливо пахнУло мочой – Михей выпростал вторую руку. – Вот это, – поднял он правый кулак, – Лечило. Зовут его так, понял, да?

– Понял, да, – быстро согласился Каравайчук, всё ещё морщась и опасаясь нового тычка.

– А это, – Михей сжал левую кисть, – Мертвечило… Ну. Что теперь? Кто сильней?

– Это загадка, что ли? – засоображал Каравайчук.

Целитель разжал кулаки и невнятно мотнул головой. То ли да, то ли нет, непонятно.

– Ну, как, – попробовал отгадать Каравайчук. – Никто не сильней. Кулак на кулак, фифти-фифти.

– Как же ты на свете живёшь, тупой-то такой. Да и жадный… – Михей как будто перестал замечать его присутствие и просто думал вслух. – Ну а вроде и не злой… Ты вот что. Не лечи поодиночке. Лечи скопом.

– Как… скопом?

– Ну, разом, толпой.

– Группами лечить. что ли? Большими?

– Как хер носорога.

– Ну так… а в чём будет разница? Скопом, нескопом.

– Как в ебле разница. Одну ебёшь – надежду даёшь, по всем скочишь – только щекотишь.

– Так без надежды не придут, – засомневался Каравайчук, покосившись на бабку. Маты. Неудобно. Но та и ухом не повела.

– Придут. Говорю же – как в ебле!.. А Лечило – сильней, вот такое тебе надо было ответить. Дурья башка ты, Стасик… Иди сюда, Галя, – подозвал целитель помощницу, и «Стасик» уже не знал, что думать о своём обонянии – воздух не озонировала и она. Запах был слабым, тошнотворно-сладковатым, но настолько тошнотворно, что пришлось даже дышать вполсилы. Михей взял «Стасикову» руку и прижал к опухшей руке бабки. Опухшей – и ледяной!

Каравайчук нервно дёрнулся.

Михей закрякал, захлёбываясь смехом.

– Иди, Васильна. Живая не сильно… – отпустил он бабку, просмеявшись. Та поспешно ретировалась к дверям.

Станислав Петрович смотрел на неё, а Михей – на Станислава Петровича. Пока снова не рассмеялся.

– Да ничего смешного, – набычился Каравайчук.

– Ничего, да… Эх, Стасик, – ещё раз крякнул, утихомириваясь, инвалид. Потом стал совсем серьёзным – даже чересчур, и не шла ему эта серьёзность, черты заострились, бородка торчит, как-то даже весь потемнел – и уставился на «Стасика».

– Что? – не выдержал тот.

– Болит что не болит.

– В каком смысле?

– Болит что не болит.

– А повторяешь зачем?

Михей развёл руками:

– Сам не знаю, зачем повторяю.

– Фокусничаешь, – выказал понимание дела Станислав Петрович. Да и чего тут было не понять? Болтает кудесник-бородач, чтобы не молчать, чтобы не расслабляться.

– Фокусничаю. Не могу я тебе помочь, мил-человек. Не всем могу.

– Посмотрим ещё. Может, уже и помог, – уклончиво ответил Каравайчук. Кое-какие выводы уже стучались в его, по-своему сообразительную, голову.

Во всяком случае, уезжал он не без идей по новациям. Было решено: исключить лечебную «индивидуалку», скопом так скопом (исключить не получилось, но ограничил и ощутимо);

разнообразить приёмы (получилось, и получалось впредь);

обзавестись помощницей, и не холодной бабкой, а горячей девицей (получилось, не получилось, опять получилось… – горячее остывало и сменялось другим горячим, вскоре стало ясно, что это и есть его единственная личная жизнь).

Ну, и в плане «лицензии» дело продвинулось: решил говорить, что он Михеев ученик. Сначала осторожно, с оглядкой, а потом, видя, что последствий нема, во весь голос.

Но кроме идей, увёз он и некий осадок. «Болит что не болит» не было единственным когнитивным провалом. Запомнилось и ещё кое-чего из непонятного. Не потому что поверил в мистическое происхождение этого непонятного, об этом не было и речи, «нет» вообще и «нет» в частности. В сознании Каравайчука место Михея было раз и навсегда определено: клоун, которому везёт больше. Больше совпадений – ширше слава, вот и весь секрет. Да: и фокусы у него наглее, тоже немаловажно. Не сложнее, а именно наглее. Кроме болтологии, собственно ничего он и не пытался изобразить, ну, ещё немножко игры на нервах, как с той его «Васильной». Но тут хоть завидуй, хоть нет, а наглые фокусы – другой уровень, выше головы не прыгнешь, перфекционизмом Каравайчук не страдал. Зато страдал любопытством. Хотел даже ещё раз к Михею наведаться, но прособирался, не успел. Целитель оказался классическим сапожником без сапог – не только инвалидом, но и не зажился, пару лет ещё протянул, не больше.

Вот что он сказал Станиславу Петровичу, когда тот был уже в дверях: «Будешь как я. Но недолго!», – и засмеялся своим мерзейшим смехом селезня.

Вот и думай, что это значит. Что он такого предположил в псевдоученике? Может, и ничего не предполагал, просто напугать вздумал. Мол, тоже инвалидом будешь, Стасик! Готовься.

А может, таки разглядел в нём талант? Большой талант по части «облапошить»? Мол, будешь такой же крутой целитель. Крутой, с серьёзной «крышей», состоятельный. Михей-то, понятно, не бедствовал. Вонял он от эксцентрики, а захотел бы – в Кензо бы купался, дурень… Вот и кто тут «дурья башка», кто «ещё и дурак», размышлял порой Каравайчук. А в последнее время горизонт его размышлений расширился. Что, если Михей и впрямь что-то видел, слышал, знал?

И ясное дело, такие расширения не от хорошей жизни бывают. Что-то с ним последние дни происходило. Казалось бы, недолго происходило – три дня, началось в эту среду, – а вымотало в край.

СРЕДА.

Проснувшись, как обычно, по будильнику и как обычно, заглушив его наощупь, Каравайчук охнул.

Охнул так, что сам себя, своего голоса испугался. Это был стон, вздох, захлёб и крик в одном. Это был ужас. Причём ужас №2. Ужасом №1 было то, по какому поводу был этот захлёб. Всё было чёрным. Всё, абсолютно. И это не было темнотой ночи, да и вообще какой бы то ни было темнотой, а чем было – никаких догадок. Так бывает в мультике, но не бывает в жизни: одинаково чёрные предметы на ровном чёрном фоне давали знать о своём существовании лишь тоненькими линиями силуэтных границ. Цвета пропали. Цвета, свет, объём – пропало всё, кроме черноты.

Станислав Петрович лежал, замерев. Он не был уверен, что в эту черноту можно вставать. Кроме прочего, она выглядела враждебной или, вернее будет сказать, какой-то затаившейся. Словно вот-вот включится свет – но уже совсем не тот, что был. Или поплывут и запутаются тоненькие границы. Или чёрт его знает, что ещё.

– Глаза или всё-таки башка? – пробормотал он, пытаясь мыслить логически. Если логически – зрение или психика, третьего не дано. Раньше проблем ни с тем, ни с другим не было, но всё когда-то начинается. Может начаться. Не дай бог…

Он укрылся с головой, и чернота стала сплошной, «беспредметной». Не сразу, но постепенно это начало успокаивать. А потом вдруг показалось, что чем дольше он так пролежит, тем больше вероятность «благоприятного исхода» – ухода этой необъяснимой, совершенно нереалистичной, «анимационной» черноты.

В итоге он уснул. Уж как это у него получилось, учитывая абсурд происходящего, – но получилось. Тёплая духота придавила, неподвижность убаюкала.

Спал без снов, а проснувшись, сразу вспомнил о кошмаре и решительно откинул одеяло.

В первую секунду дрогнул – чернО. Но тут же отлегло. Не, не чернО. Обычно. Обычная темнота. Правда, куда делся день? Но тут догадки как раз были (неужели проспал? всю среду?). Догадки оказались верны. Как говорится, предчувствия его не обманули.

Два часа ночи, фактически четверг. Неприятно конечно, но не критично. Он числился гештальт-специалистом в Центре медицины «Триада», но график был таким свободным, а обязанности такими расплывчатыми, что переживать не приходилось. Пропустил пару встреч, поправимо. Если, конечно, вообще доведётся что-то поправлять. Тут такие дела, что, возможно, уже и нет.

– Хрень какая-то… – задумчиво проговорил Станислав Петрович, а потом сказал то, что совершенно не собирался: – К чёрному краю я привыкаю.

Испуганно вытаращил глаза: «Вот блядь. К чему это я?». Рот уже боялся и раскрывать, но тот словно сам раскрылся: – Не ад, не рай – такой край. («Вот блядь!..»)

Так и лежал с вытаращенными глазами, пока не рассвело. Не чувствуя ни голода (а уже пора бы), ни времени.

ЧЕТВЕРГ.

Вот что надумал наш Станислав Петрович ко времени подъёма: будем посмотреть и надо отдохнуть.

Поначалу, слава богу, особо смотреть было не на что. Утро было как утро, без аномалий, и Каравайчук плотно занялся вторым пунктом плана: позвонил шефине, мол, болен, не ждите, общий привет, и принялся отменять мероприятия на текущую и следующую недели. Кроме одного. Увы, но субботний сеанс-лекцию можно было отменить только действительно ослепнув или уж как следует сойдя с ума. Анонсы идут, аренда проплачена, билеты продаются…

Всего один сеанс. Надо будет совершить это усилие. А потом – неделя отдыха. Мог переутомиться? Мог. Но это решаемо.

Ближе к полудню он решил, что неплохо бы выбраться из квартиры, развеяться. Воздухом подышать, по супермаркету побродить. Вот тут и началось…

Вернее сказать, продолжилось. Он подумал так практически сразу, не колеблясь: что это события одного ряда, вчерашнее – и то, что он увидел теперь, прямо у подъезда, едва из него появившись.

Прямо у подъезда в пакете копалась тётка. До безобразия толстая, в широком и длинном плаще, накинутым этакой попоной, она склонилась над стоящим на скамейке пакетом и методично, не торопясь в нём рылась, являя взору то колбасу, то пряники, то майонез. Но выбило из колеи Станислава Петровича, разумеется, не это.

На её спине, прямо поверх плаща, сияли очертания печени!

Это выглядело так, как если бы детям объясняли, где эта самая печень находится, и нарисовали. Схематично, силуэтом. Прямо на плаще. Вот, мол, она, детки. Здесь. Это – правая доля, это – левая.

Причём нарисовали каким-то невиданным футуристическим маркером – силуэт сиял почище светодиода, а цвет был из серии вырви-глаз, красный. Кислотно-красный. И странным образом, едва заметно, дрожал, – как будто или вот-вот раскочегарится ещё сильнее, или перегорит нахрен.

Тётка, вероятно почуяв, что на неё смотрят, прекратила рыть и выпрямилась… О боги Олимпа. Да это не тётка, это девушка!

Каравайчук даже издал какой-то невнятный возглас: плюс ко всему, девица была миловидной на мордаху. Брыльки, конечно, и хорошо уже наметившийся второй подбородок, но… Но Каравайчук готов был поклясться, за перевал привлекательности она не перевалила. Он бы даже, чем чёрт не шутит, познакомился. Няха. Вполне. Пока ещё. Вот только что там за печень…