Пламенная кровь. Акт 1. Белые плащи

Глава 1

Старая ветхая лачуга с косой крышей была покрыта пышной шапкой сугроба; под блеском горящих факелов белая пелена сверкала ярче звезд. Этот трухлявый дом перенес стужу, войну и разбойников — кажется, все несчастья мира приходились на одну Старую Рощу, деревню, построенную возле Рудного Пролива. Женщина осмотрела темную избу вдоль и поперек, после чего уронила неуверенный взгляд на своего спутника. Мужчина пожал плечами, взял жену под руку и зашагал в сторону дубовой двери. Снег под их ногами хрустел, и был таким плотным, что не давал ногам провалиться глубоко. В этом году зима в Старой Роще была снежнее, чем обычно, пускай север и раньше поражал ветрами, быстроногими снегопадами и пробирающей мерзлотой. В столице, откуда они прикатили в деревню, такая зима была скорее чудной незнакомкой. Мужчина не успел постучать по дереву, как дверь со скрипом отворилась, приглашая пару вовнутрь вместе с негромким завыванием декабрьского ветра.

— Вы проходите, не томитесь на морозе, — прохрипел женский голос, такой же старый, как и сама лачуга. Впереди начинался коридор: его темно-болотные стены шли вдаль, прямиком до крохотной спальной комнаты.

Пара нерешительно плелась вглубь, попутно переглядываясь в немой беседе. Они пришли в дом женщины, которая, по слухам, родилась с особым талантом — она видела будущее. Слухи о ее даре заполнили север после того, как она предсказала приход врага — чужого, ледяного и безжалостного. Пришли они к старухе за советом; суть их вопроса была понятна колдунье заранее, как только шлейф аромата домашней выпечки пронесся с шарфа гостьи. Немолодая женщина, глубоко преклонных лет, казалась хрупкой грудой костей. На белом как молоко лице впадали щеки, исцарапанные ветками морщин, волосы отливали серебром. Она осмотрела людей с интересом и загадочно усмехнулась. Ее рука, сухая, как хворост, коснулась горстки камней в мешочке, а после тонкие пальцы запутались в костяном ожерелье, лежащем рядом.

— Милые, заблудшие в снегах солнечные люди, — она указала на стул напротив себя и посмотрела на мужчину, — чего ты, посади свою жену, поди тяжеловато стоять с первенцем в животе.

Женщина удивленно распахнула глаза и обернулась на мужа. Ее поразила прямая правда; за теплым кафтаном да шерстяной накидкой не было видно округлого живота, но старушка как-то узнала о ребенке в чреве. Муж придвинул стул ближе к жене и аккуратно помог той сесть, после чего не менее удивленно открыл рот.

— Я знаю, что вы хотите спросить, — перебила колдунья мужчину, — будущее первенца. Здоров ли, крепок ли, удачлив...

— Понимаете, мы очень давно ждем ребенка. Много лет чрево моей жены Даяны оставалось пустым, но сейчас... Солнечный Бог смиловался над нами. Только вот, страшно нам, что невзгод ни конца, ни края... Нервно нам, понимаете? — мужчина говорил, поглаживая плечи своей благоверной. Та смотрела в пол, не решаясь заглядывать в побитое старостью лицо женщины.

— Понимаю, — хмыкнула старушка и высыпала камни из мешочка на стол. Колдунья посмотрела на Даяну, и, не сводя с нее взора, наобум взяла один камень — серый, с черными угольными крапинами. Положила его слева. Посмотрела пристально в глаза мужчине и вытянула второй камушек, зеленый, с ржавыми полосами, и положила его справа. Провела ладонью над тонкой свечой, ничуть не побоявшись обжечься. Затем женщина закрыла глаза и резво набрала себе в руку еще три камня с невнятными узорами древних рун на гранях. Пыльные карие глаза вцепились в выпавшие узоры — брови подлетели на обтянутый дряблой кожей лоб, но шершавые губы не шевелились. Желтый ноготь с чернеющей лункой шкрябал по цветастому рисунку на камне.

— Ну, что вы видите? — спустя пару невыносимо долгих минут тишины тревожится жена, чуть подаваясь вперед. Ее пылающие беспокойством глаза бегали от камней до лица женщины в поисках ответов.

— Вижу, первенец будет мальчик, добрый юнец. Справедлив будет, великодушен, хорош собой, — приговаривает та, водя длинным ногтем указательного пальца по столу, — волосы, цвета огня, глаза, цвета золота — удача отвернулась от вас, когда Солнечный Бог послал вам этого ребенка.

Будущие родители напряглись: жена собрала пальцы в кулак под столом, а муж сердито поджал губы. Взгляд колдуньи стал холоднее сугробов на пороге дома. Она посмотрела на живот гостьи и недовольно покачала головой.

— Вижу, дар в вашем мальчике живет уже сейчас. Родится он здоровым, но сразу приметят его, как Пламенного. Уж если хотите дите сохранить долгожданное, бегите подальше от столицы, пока за ним Избиратели не явились. Хотя, все мы понимаем— от тех, кто носит белое, не скрыться.

— Как... быть не может, — ахнула женщина, оборачивая побледневшее лицо к мужу, — Той, почему именно наш мальчик?...

Старушка строго смотрит на Даяну и молча набирает в ладонь еще одну горсть камней. Голова ее становится тяжелее от увиденного, и колдунья протяженно выдыхает, облокачиваясь на спинку стула.

— Бегите. Бегите очень далеко, — старуха, увидев выпавшие руны, застыла в ужасе, — Как только первенцу три года исполнится, на свет еще дочь появится. Не то проклятие, не то дар, ничего с ней ясно не будет, да одно только: к добру ее жизнь в наших краях не приведет. Бегите к землям заморским, ну или ж не за море, так подальше от тех, чьи головы коронами увенчаны.

Мужчина стеклянными глазами смотрит на стол, где лежат камни, и не может поверить ушам — бездушные оболочки, куски руды и минералов только что решили его судьбу. Голос становится ниже на пару тонов, а взгляд вдруг отливает сталью, когда он кратко благодарит старушку за совет. Жена медленно встает, понимая, что возвращаться в столицу опасно. А сердца их трепещут от сомнений: недоверие или же надежда?...

АКТ ПЕРВЫЙ.

БЕЛЫЕ ПЛАЩИ.

Одна тысяча двести девяносто девятый год от рождения первых Пламенных людей

Пламенные существуют в нашем мире давно. Одни поговаривают, Пламенные были рождены в первобытном огне — рождены из искры, случайно вылетевшей из костра, что согревал древних людей, пробудившихся на земле Солнечного Бога. Они считались детьми солнечных ангелов, чистейшими непорочными душами, удостоенными божественных уст. Божий поцелуй окрасил их головы в красный, а глаза в желтый, так, чтобы их дар был заметен невооруженным взглядом.

Но не все разделяли эту легенду. Другие думали совсем иначе и бессовестно об этом заявляли: Пламенные спустились к нам из ада, поговаривали они, Пламенные были порождены пламенем самого дьявола, и он залил золотом их глаза, чтобы дурманить красотой простых смертных. Место их далеко от солнца, в самых недрах подземной преисподней. Большинство людей, конечно, недовольно качают головой, слушая подобную ересь, ведь Пламенные — наша опора и защита, и связывать их со столь нечестивым местом, как ад, есть великое оскорбление.

Златоглазые люди рождаются с даром исцеления: их нежные ладони наливаются светом и ярко возгораются, когда щупают больное место, а затем они распыляют недуг в мгновение ока, какой бы сильной не была хворь. Говорят, что огонь — это жизнь, поэтому люди, связанные с этой стихией, знаменуют здоровье и долголетие. Всего одно прикосновение Пламенного может вытащить человека из предсмертной агонии, избавить от боли, затянуть даже самую глубокую рану. Дар исцеления не воскрешает, не замедляет старость и не лечит душу — но в остальном ему нет равных.

Как я и говорила, никто не знает, откуда Пламенные явились на свет, но одно люди знают точно — когда-то у них была свобода. Когда-то они обзаводились семьями, строили дома, облагораживали землю и не боялись выйти к солнцу. Уже много лет одаренные люди живут в рабстве. Когда я была сильно младше, мой брат рассказывал мне, что король Охелис, правивший пятьсот лет назад, поддался человеческой алчности — он решил, что Пламенные должны посвятить свою жизнь безвольному служению династии и всем господам, быть покорными и любящими слугами, чей удел рождаться и умирать подле царских перин. В тот переломный век одаренные потеряли все: дома, земли, матерей, отцов, детей и веру в само солнце. Король дал свое слово, и появился незыблемый закон — всех особенных детей заключать в кандалы и волочить ко двору. Когда ребенок с рыжей копной на голове подрастает, его изымают из семьи. Уличить в ребенке дар несложно. Волосы цвета знойного заката — первый признак Пламенного человека. Второй признак — налитые золотом глаза. Когда дите рождается с тонкой рыжиной на младенческой голове, его, первым же солнечным днем, подставляю к свету — и если глаза озаряются благородной желтизной, это означает, что человек родился под даром Пламенного. Если цвет волос мог колебаться от жгучего каштана до ржавчины, то цвет глаз у Пламенных всегда один. Золотой. И именно глаза отличают обычного рыжего ребенка от Пламенного рыжего ребенка. Пламенных детей вырывают прямиком из материнских объятий и несут во дворец, но не всегда они приходят на королевский двор детьми. Были и те, кому удавалось прятаться от Избирателей вплоть до зрелости, а то и старости, но это скорее байки и легенды, нежели правда. Во дворце с ними поступают так, как пожелает король: они могли остаться и служить династии, а могли перейти лордам, рыцарям, генералам или же богатым торговцам. Отдавали их всем, у кого были деньги и власть. Они шли точно заморский товар — не хватало только праздной ленточки на шее.

Я не застала времен, когда Пламенные жили без рабства — и мои родители не застали, и их родители тоже, ведь рабство почти столь же древнее, как солнечная династия. Поговаривают, Пламенных запирают в башнях, в маленьких каморках, а их волшебные руки обматывают железными цепями. Им нельзя любить и быть любимыми, нельзя иметь друзей и врагов. Когда я спросила у мамы, почему они не могут выходить к солнцу, она сказала, что тогда они поверят в свободу. Когда-то Пламенные лечили простых крестьян, если те ненароком рубанут палец в поле или упадут с лестницы, пока чистят крышу — но больше они не могут им помогать. Жадная знать боится, что силы Пламенных угаснут, если их будет дергать каждый второй калека. Но никто из господ не боялся отправлять Пламенных на войну, закончившуюся еще до моего рождения. На войне они лечили воинов мешками, правда, руки-ноги отрастить не могли, но исцелить вспоротую ляжку — за два счета. Целое поколение одарённых провели молодость на передовой, там же они встречали и свою смерть. Когда-то рождение рыжего ребенка считалось благим знамением, сейчас — проклятием. Теперь, если у пары рождался одаренный, люди пускали слух, что высшие силы покарали их за свершенные грехи. Уж не знаю, за что досталось моим родителям — они не отличались не злым нравом, не корыстью, не алчностью, но им, все же, с детьми крупно не повезло.

Корзинка в моих руках подпрыгнула и чуть не перевернулась вверх дном, когда я споткнулась о торчащий из земли корень. Чертыхнувшись, я чудом удержала ее в руках и понесла дальше. Все утро я провозилась в лесу, собирая грибы, и делала это скорее от скуки, чем от надобности. Смотрю на свой урожай и надеюсь, что гриб с подозрительно незнакомой шапочкой белого цвета не окажется ядовитым. Он лежал сверху горсти других грибочков, приправленный россыпью дикой малины и земляники; на ягодный куст я наткнулась случайно, но в ягодах я разбиралась лучше, чем в грибах, поэтому не побоялась нарвать красных плодов. Они-то точно не окажутся ядовитыми, но тот гриб с белой шапочкой... Гляжу на него сверху вниз, предаваясь сомнениям — может, ну его? Хотя, чего переживать лишний раз — люди в нашем поселение чем только не травились, но их каждый раз спасал мой брат. Яд бессилен против Пламенного дара, как и простуда, и лихорадка.

— Неужто новый год наступил? — краем уха я услышала голос старой Элли. Она стояла с мотыгой у вспаханных посевов, огороженных невысоким заборчиком, и смотрела в небо, приставив ко лбу ладонь. Интересно, что она пытается разглядеть? Небо над Черным лесом всегда серо и тускло, и если Элли ищет солнце, то я могу заранее ее огорчить — солнце греет любую землю, кроме нашей.

— Ну даешь, старуха, — гоготал в ответ лесоруб по имени Рональд, старый папин друг. Он как раз проходил мимо домика Элли с увесистым топором на плечах, — уже давным-давно май пришел. Два месяца мы провели в новом году, а ты, видать, провела их в спячке.

—Ты меня попрекаешь, усатый хрыщ? — Элли замахнулась мотыгой, но Рональда ее угроза скорее рассмешила, чем напугала, — сам морковь от репы отличить не можешь.

— Морковь, которую выращиваешь ты, я и от навоза не отличу, — брякнул он и убежал подальше, когда Элли задумала перелезть перегородку, чтобы поколотить старика мотыгой. Потертое лезвие топора мигнуло прямо перед моим носом, и я отшатнулась назад, едва не выронив корзинку вновь. Рональд даже не заметил меня, но оно неудивительно — этот мужчина вымахал размером с медведя, и я возле него казалась не больше мошки. Да и на приветствия времени у лесоруба не было — все же за ним гналась разъяренная женщина с мотыгой, хотя в своей скорости она ему явно уступала.

Мы с семьей живем в лесу недалеко от столицы королевства, до нее — часа три пути верхом на бодром скакуне. Мои родители обходили город стороной и плевались, когда слышали о нем с чужих уст, будто город виноват, что кишит Избирателями. Хотя Лира — столица — безусловно богата: люди там, даже обычные крестьяне, могут позволить себе рубахи из хлопка с серебряной вышивкой, да ужин в таверне, с вином и запеченной рыбой. Ну, может, и не так богаты, но все же не бедствуют, как люди на востоке. Дома в сердце столицы дивные, сделаны они из белого камня, украшенного позолотой. Улицы Лиры не походили на улицы в других городах: здесь цвели кусты маргариток вдоль главных дорог, разъезжали ряженные колесницы, женщины ходили в платьях из дорогой ткани, название которой я даже не знала. Балконы трехэтажных построек пестрели бутонами, с веревок висели простыни из отборной шерсти и сукна, а на окнах сидели оловянные игрушки. Дети в столице росли балованные, но какая разница, если они были счастливы. Об этих приблудах я знаю не понаслышке — я видела все своими глазами, потому что иногда сбегала в город. Скрывалась в тени и двигалась тихо, как тополиный пух, но никогда не заходила далеко и не задерживалась дольше пары часов. Мать запрещала подобные вылазки, и совсем не скрывала причину, что и так была мне известна — столица полна Избирателями. Они... Они страшные люди. Избиратели ловят рыжих детей по всему королевству и бросают бедолаг во дворец, на растерзание лордам, наместникам, их отпрыскам. Ищут одаренных в каждой дыре, будь то суровый север или безлюдный восток. Звали их иногда белыми охотниками, но, разумеется, обычным охотникам до этих мастеров было далеко. Власти и влиянию, что были у Избирателей, могли позавидовать даже именитые рыцари, располагающие замками и крупными мешками с золотом. Избиратели облачались в белое с ног до головы — носили белые ботинки, белые камзолы и белые перчатки. Но самое главное — белые плащи с крупным золотыми полумесяцем. Никто не знал, что значит этот полумесяц. Меня больше удивляло, что его шьют золотыми нитками; такая глупость тратить их на какой-то плащ. Я никогда не видела этих беслесых чудовищ, не натыкалась на их полумесяцы в те часы, что бродила по городским закоулкам, но мама рассказывала о них подробно, настолько, что иногда они мерещились мне в кошмарах. Глубокой зимой выпадал снег — такой радостью удосуживался Черный лес, но не столица — и даже снег пугал меня долгие годы, пока я не повзрослела достаточно, чтобы отличать сугробы от сгорбленных спин в белых камзолах.

Пускай волшебное чутье помогало Избирателям находить Пламенных людей, стоит сказать, их длинные носы никогда не совались на порог Черного леса, где жили и мы с семьей. Все из-за безумных легенд об обитающей в сосновой гуще нечисти. Байки о проклятии Черного леса слышал каждый столичный ребенок, и я заливисто смеялась, когда узнала, что их боялась даже знать во дворце. Взрослые дядьки, казалось, отличавшиеся умом, верили, что по нашей земле ходят не упокоенные души, мертвецы и прочая мерзость. Они представить себе не могли, что в глубине леса стоит небольшое поселение, названное в честь его основателя — Хаул. Основатель умер недавно, в возрасте восьмидесяти лет, за полгода до моего рождения. В Хауле всегда проживало немного людей, человек сто, все, кто бежал из Лиры или других городов Эфирита. Бежали сюда по разным причинам — кто от виселицы, кто от скуки, но тем, кто пришел сюда невзирая на жуткие истории о нечисти, следует похлопать. Храбрости им не занимать.

Лес тянулся бескрайней и вечно мерзлой равниной. Мне говорили, что его нельзя обойти ни пешком, ни верхом на лошади. Даже коренные поселенцы далеко от домов не уходили, все боялись, что обратно уже не вернуться. В других городах, как мне кажется, про лес не говорили — он разрастался возле столицы и пугал только столичных дураков. В соседних королевствах — Роксинбург и Мрат — и подавно о проклятом лесу не слышали.

Домики у нас маленькие, деревянные; в них не бывает тепло зимой, несмотря на топленную с первым заморозком печь. Благо, зимы возле столицы не походили на северные. Хозяйство в поселении скудное: еду приносят охотники, что добывают дичь в лесах, кухари готовят добычу в большом костре на поляне. Некоторые выращивают съедобные овощные плоды, да пшеницу на скромных грядках. В лесу находят остальное: орехи, ягоды, грибы, наподобие тех, что я тащу сейчас в своей корзинке. Дома почти сливались с просторами леса, а у наших друзей, семьи Березцовых, дом вовсе стоял на дереве. Отец говорил, что так мы прячемся от любопытных бродяг, рискнувших проникнуть в лесную глушь, но мне его опасливость не была близка, и домики мне эти не нравились. К родному поселению я, безусловно, испытываю теплые чувства и любовь, но иногда меня бросает в грусть. Неведомая сила тянула меня к столице. Я любила свободу, которую она могла дать, любила ее ряженые улочки и чудные повадки горожан. Нет, нечто другое, неописуемое словом, манило меня в город. Это чувство не передать пером и не изобразить рисунком. Но я не могла мечтать о жизни в Лире, и мне никогда не познать прелести городской жизни, потому что мой брат — Пламенный.

Наконец-то добравшись до дома, я скинула корзинку возле кухонного стола, вытерла взмокший лоб рукой и плюхнулась на табурет возле печки. Мать, не обращая на меня внимание, месила тесто.

— Даяна, где Кай? — мой отец только ступил на порог, вернувшись с охоты на кабанов, и не успел стянуть ботинки, как уже взволновано осмотрел наш скромный домик в поисках моего брата. Я перевела уставший взгляд на отца и поборола желание закатить глаза — излишнее беспокойство родных уже не первый год меня утомляло. Особенно притирания отца. Этот здоровяк обладал чутким сердцем, из-за которого не мог прожить и дня без тревог о своем сыне. У папы крепкое, большое тело и сутулая спина, выпирающая сзади, как живот спереди. Темные волосы путались на его голове колтунами, а избавляться от них он не спешил. Длину состригал раз в год, когда патлы начинали мешаться на охоте. Вместо кабана он сбросил на стол подстреленную утку, и та рухнула шумным грохотом рядом с мамой. Моя мать, Даяна, весь день проводила на кухне. За последние пару лет она заметно постарела, но своей красоты не лишилась: несколько неглубоких морщин выступили вокруг ее зеленых глаз, и пара серебряных прядок прорезалась в темно-русых волосах, но в остальном она казалась куда красивее меня.

— Кай пропал еще вчера вечером, но Кастеры сказали, что видели его в лечебнице, — спокойно ответила мать, возвращая пальцы в мягкую гущу теста, — на их детей набросилась лихорадка, и наш сын помогает им ее пережить.

Отец кивнул головой, однако беспокойство его никуда не делось — это было видно по сжатым в полоску губам и сведенным к переносице бровям. Кай редко бывает дома, и пора бы к этому привыкнуть, хотелось бы сказать мне вслух, но меня отучили перечить родителям еще в семь лет. Мой брат постоянно возится с больными в своей захудалой лечебнице, которая больше походила на небольшой амбар для сена и кормов. Ему мало того, что в его жилах течет дар исцеления, благодаря которому он мог излечить любой недуг — помимо этого он любил наблюдать за больными и копошиться в их ранах и кишках. Хотел раскрыть все тайны о природе человеческого тела, пускай эти знания ему вовсе были без надобности. Чтобы использовать Пламенный дар, много мозгов не нужно. И все же, Кай родился поразительно любопытным мальчишкой. У него было всего две книги, что были украдены из столицы с десяток лет назад, и он был единственным, кто притрагивался к ним, а остальные, даже умея читать, обходили книги стороной. Одна из них посвящена истории — Кай часто пересказывал мне целые страницы, и только из-за Кая я была наслышана о войне с Мратом, о королях династии Сонцето и их наследниках, о рабстве, о восстаниях и битвах на севере. Вторая книга была исписана знаниями о травах, ядах, недугах — все это Кай тоже не ленился мне рассказывать перед сном, но, разумеется, подобные писания меня ничуть не интриговали. Брату стукнула двадцатка прошедшей зимой, а родители до сих пор боятся, что однажды придут Избиратели и вырвут его из наших рук, так же безжалостно, как старая Элли рвет морковь с грядки. Будучи ребенком, я тоже переживала — почти каждый день — о том, что Кая заберут. Но с возрастом ко мне пришло осознание – если бы его искали Избиратели, то уже давно нашли бы. К сожалению, моих родителей это осознание так и не настигло.

— Последнее время Кай вовсе дома не ночует. Я горд тем, что мой сын так важен поселению, но он нужен нам живым, а не полезным, Даяна. Вдруг, в один из дней, что он пропадает вне дома, мы узнаем, что наши друзья продали его Избирателям? — недовольно ворчал отец, усевшись за стол в ожидании добротного обеда. Мама пожала хрупкими плечами, поставила глубокую оловянную миску с ячменной кашей перед папой, а сама придвинулась к столу, довольствуясь лишь сухими корешками.

— Ну чего ты опять взялся за старое? Кому в нашем поселение нужны богатства, что могут предложить Избиратели? Кай куда полезнее каких-то железяк, а толку от его золотых глаз больше, чем от золотых монет, поэтому никто его не сдаст, — мама старалась рассуждать здраво, но голос, звучащий неуверенно и боязливо, выдавал ее с потрохами. Все в семье знали, что она старалась сохранять спокойствие днем, но по ночам, заседая на кухне, предавалась слезам в тишине и одиночестве.

Порой мне кажется, что последние двадцать лет родители только страдают от нас с Каем: из-за брата, так как он одаренный, из-за меня, потому что я уродилась со своими странностями.

Испустив тяжелый вздох, я поднялась с табурета, чтобы дойти до купальни. Землистая грязь облепила мои лодыжки, ладони, юбку шерстяного платья, и каким-то чудом грязь оказалась даже в волосах — невозможно провести в лесу полдня, не замаравшись с ног до головы. От моих рук пахло сырой землей и грибами, а от волос — свежей хвоей. Встряхнув головой, я вывалила из копны несколько еловых иголок, огрызки дубовых листьев и пару тонких веточек. И как это оказалось в моей шевелюре? Я собирала грибы, шастая по земле, а не лазила по деревьям.

Маленькая купальня, куда помещалась лишь бадья из дерева и ведро, где мы полоскали лицо и руки, располагалась в конце хижины. У семьи Кастеров была своя баня, но мы смогли обустроить только небольшую ванну, хотя и этой мелочи стоило радоваться — большинство поселенцев вовсе довольствовались прудами и речушками. Холодная вода в корыте застыла ровной гладью; медленно уходящее на запад солнце нагло залезло в отверстие окна и покрыло воду бликами, розовыми и золотыми. Окунув пальцы, я почувствовала пронизывающую мерзлоту и решила, что залезать полностью не стану, чтобы не продрогнуть до костей. Отколупав грязь с лодыжек и рук, я провела влажными пальцами сквозь волосы и вытащила из прядей кусочка мха — а он-то туда как попал?

Над ведром висело кривое зеркальце, но густые бурые разводы превращали зеркало в кусок стали. Не помню, как оно нам досталось, но уверена, что зеркало прибыло в наше поселение из столицы, как и многие другие удивительные находки. Встав босыми ступнями на скрипучую половицу, я оглянула свое отражение и заметила, что даже повязка на левом глазу измаралась какой-то дичью. Удрученно выдохнув, я дернула узелок на затылке и ткань упала на дно ведра, где оставалась остывшая утренняя вода. Я носила повязку столько лет, сколько себя помню — иногда мать шутила, что я с ней родилась. Эта повязка делала из меня нормального человека, ведь она закрывала золотой глаз — в отличии от моего брата, у которого таких два, у меня был всего лишь один золотой, но проблем от него едва не больше, чем от двух. Эта причуда отличала меня и от одаренных, и от простых людей, но какой от нее прок, не знали ни я, ни брат, ни родители. Все понимали, что это не к добру, а дальше разбираться не хотели. Никогда не снимай повязку — повторял мой отец — и если придется, ты будешь спать с ней, и купаться с ней. И умирать я буду, по всей видимости, тоже с ней. Второй глаз был зеленым, как у мамы, и на этом наша схожесть с ней заканчивалась. У мамы черты лица граненные, острые, нос вздернутый, а у меня все да наоборот: челюсть мягкая, скулы прячутся за щеками, а нос прямой. Уродилась я лицом в отца, и это скорее к несчастью. Тем не менее, самым большим разочарованием все еще оставался золотой глаз, от которого толку, как от дырявого кармана, ведь дурной глаз не наградил меня Пламенный даром. Я не умела исцелять, сколько бы мой брат не пытался меня этому обучить. Волосы у меня тоже не разили яркой рыжиной, как у одаренных; они были медного цвета, или, как я говорю, цвета ржавчины. Мама рассказывала, что заметила мою странность, когда мне исполнилось пять лет — у Пламенных глаза наливаются золотом с первого дня жизни, а мой левый глаз воссиял желтизной только на пятый год, и родители говорили, то утро было одним из самых ужасных на их памяти. Хуже лишь утро, когда они взяли на руки новорожденного Кая и осознали, что он одаренный. С пяти лет я не расстаюсь с повязкой, потому что моя особенность была секретом для всех, кто живет в поселении. Знали бы они, что я прячу под тканью, нашу семью выгнали бы куда подальше — уж слишком много от нас хлопот.