Пламенная кровь. Акт 1. Белые плащи

Перед сном меня накормили пресной крупой и напоили компотом из яблок и ягод. Ранним утром следующего дня позвали на завтрак, чтобы накормить тем же. Прислуга собралась в столовой, чтобы поесть, прежде чем проснется Баул Хорват — господин не любил, когда ему составляют компанию в трапезной. Этим утром, топая в столовую, я продумывала план побега. За столом со мной сидели две дамы в платье с фартуком, мужчина в белом колпаке, что прилегал к его лысой голове — очевидно кухарь — и стройный дядька преклонных лет в аккуратном удлиненном жилете. За их спинами висела одинокая картина с незамысловатым натюрмортом — ваза винограда и несколько разбросанных яблок рядом. Они жевали тихо, не нарушая покой поместья, и будто совсем не замечали, что одной из служанок сегодня нет. Или замечали, но не придавали этому значения, что еще хуже. После завтрака немолодая крестьянка с торчащими щеками следила за тем, чтобы я вернулась в свою комнату. Я шагала по ступеням медленно, вглядываясь в каждый удобный поворот, и изредка смотрела назад, чтобы оглядеть дорогу до выхода. К моему несчастью, выход из поместья был только один — и вокруг него постоянно мельтешили служанки. На втором этаже от лестницы шли три коридора, моя спальня была в конце слева. В правой стороне, за двумя массивными дверьми из темного дуба, скрывались покои Баула Хорвата. Когда я выбиралась из купальни, где была убита Карен, я видела, как сенатор дергает ручки в виде колец из серебра, а после запирается на защелку — громкое тренькание раздалось на все поместье, когда он задвинул щеколду.

Пока я пялилась на двери, не заметила, как возле них показалось бородатое лицо сенатора. Он выходил в парадном черном камзоле, на котором блестели серебряные нитки, вышитые узором в виде завитушек на груди. Он заметил меня, отчего я невольно задержала дыхание — светлые глаза цвета льда осмотрели меня с равнодушием, а после он неторопливо пошел к лестнице, никак не реагируя, будто я ему вовсе причудилась.

Ступени скрипели под тяжестью его веса, а когда шум стих, я позволила себе выглянуть на первый этаж, спрятавшись за перилами. Старый дядька в жилете протянул Баулу Хорвату сверток с бумагами, а после открыл ему входную дверь, склонив голову в поклоне. На крыльце показалась колесница. Я сглотнула, понимая, что сенатор уедет далеко от дома, а значит, мой побег должен пройти гладко. Оставалось только придумать, как отвлечь служанок.

Не создавая лишнего шума бреду в купальню, чтобы взять цилиндр свечи. После прохладной ночи он затвердел, и теперь увесистым булыжником покоился в моей ладони. Я прячу его в карманах платья, что дала мне убитая Карен прошлым вечером, и на цыпочках выхожу из купальни. С облегчением выдыхаю, когда вижу пустой коридор, идущий к лестнице, и снова подхожу к перилам, чтобы спрятаться за деревянными балками. Отсюда хороша видна столовая, где я завтракала часом раннее. Служанки шепчутся, встав спиной к лестнице, а мужчина с белым колпаком наводит порядок на столе. Смотрю на картину, висящую на стене трапезной, и замахиваюсь — бросаю свечу, и та, пролетая арку, несется над колпаком мужчины прямо в цветастое полотно. Она попадает в угол позолоченной рамы, и картина неважно шатается, прежде чем упасть на пол — мелкие щепки рамы разлетаются золотыми брызгами. Уверена, ее цена выше, чем жизни каждого из прислуги, и поэтому они будут встревожены этой потерей. На шум слетается вся прислуга, а повар испуганно вздрагивает; пока они бегут к остаткам картины, я несусь к выходу, наступая на носки так тихо, что мне позавидовал бы даже шелест листьев. Три скрюченные фигуры мельтешили в трапезной, пока я толкала двери наружу, изредка проверяя, что моей пропажи не заметили. Довольно ухмыляюсь, когда понимаю, что успешно слиняла из-под их неважного надзора. У меня накопился слишком большой опыт побегов из дома, Августину стоило это учесть, прежде чем оставлять меня одну без присмотра.

Преодолевая ступени, я присматриваю местечко, куда можно залезть, прежде чем продумывать дорогу к границе города. Перед поместьем Хорвата цвел ровный квадрат гладкого газона, который приютил на своем зеленом ковре ветвистый дуб. Толстые корни торчали из-под земли и паутинкой шли к массивному стволу. Странно, как я не заметила дерево раньше, ведь оно было настолько велико, что его густая листва болотистого цвета могла покрыть половину поместья.

Я бегу к дереву и подпрыгиваю вверх, цепляясь за торчащие отслоения коры; острые концы цепляются за юбку, и я слышу, как трескается шов — небольшой лоскут платья, оторванный у щиколотки, мягко падает на газон. Карабкаюсь выше, чувствуя, как десяток заноз впиваются в подушечки пальцев, но, стиснув зубы, продолжаю ползти. Хватаюсь за ближайшую ветку и, с трудом подтянув тело, забираюсь на нее. Нужно было запрыгнуть на ветку повыше, чтобы спрятаться в пышной кроне — там меня точно не заметят.

Прижимаюсь грудью к колючей коре. Сердце буянит, и по ребрам точно бьют кувалдой, а из груди доносятся рваные вздохи. Гляжу вниз, замечая, как далеко уходит квадрат газона; голова кружится от высоты, и я жмурю веки. Ступня скользнула с ветки, и я сильнее вжалась в грубую кору, случайно царапнув щеку. Чтобы добраться до ветви выше, мне оставалось только прыгнуть. Я повернулась лицом к ней, проигнорировав дрожь в коленях, а после, затаив дыхание, оттолкнулась и вытянула руки; если бы я не успела закрепиться пальцами, то уже летела бы вниз, и вскоре зеленый газон украсили бы мои сломанные кости. Я висела на ветке, болтая ногами, чтобы раскачать тело — а после подпрыгнула. Ветка оказалась широкой, настолько, что я поместилась на ней целиком, и я присела, облокотившись спиной о ствол дерева. Дрожащими пальцами касаюсь щеки, чувствуя, как из царапины потекла кровь; на подушечках остались бледные овалы кровавых пятен, и я морщусь, вытирая их о юбку. Здесь, на высоте не меньше тридцати футов, было тревожно — но это чувство не сравнится с той тревогой, которую я испытала в купальне возле тела служанки, и не сравнится с тем чувством, что я испытала, когда к Хаулу подошли белесые охотники.

Сквозь листву выглядываю на местность: отсюда я отчетливо вижу каждый кирпич, из которого соткана крыша поместья, и замечаю, что за темными стенами дома выглядывает аллея яблонь. Я обвожу взглядом вспаханную землю, к которой прилегали крестьянские домики, и пытаюсь понять, в какой стороне дорога к центру столицы — но у полей, казалось, не было конца. Удрученно вздыхаю, стукаясь затылком о ствол дерева. Пытаюсь посмотреть за свою спину, но едва не лечу с ветки. Встаю на ослабевших коленях и снова выглядываю назад, придерживаясь за выступы коры, и вдруг вспоминаю, что оставила сарафан, подаренный матерью, в купальне. Чертыхаюсь под нос — возвращаться за ним опасно, поэтому убеждаю себя, что лучше сбежать без него, чем быть пойманной. Для родителей моя жизнь всяко дороже бархатистой юбки.

Когда я вновь возвращаюсь к мыслям о побеге, вижу, как к поместью приближается колесница — ее ведут две белые лошади, запряженные нарядными поводьями. Сюда приехал кто-то из дворца. Выглядываю сквозь густую листву и замечаю, как Джуллиан спрыгивает на землю: парень вздыхает полной грудью, осматривая поместье Хорватов с довольной улыбкой, а после топает к дверям. Его белокурая голова переливается под солнцем, и выглядит она как луга пшеницы, которые я видела каждый раз, как сбегала из Черного леса. Вдруг, пока мой взгляд провожал белокурую макушку, я осознала, что поля пшеницы вблизи Черного леса принадлежали Баулу Хорвату, поэтому мы так долго добирались сюда, когда уезжали из дворца. Все это время земля сенатора разрасталась к пустошам, что были на пороге Черного леса, и я поражаюсь собственной глупости, что не додумалась об этом раньше. Я снова выглядываю за ствол дерева, очерчивая взглядом горизонт. Я не видела краев фермы, но была уверена, что, если потратить пару часов на путь сквозь посевы, можно выйти из города. Мне даже не нужно бежать через центр столицы — гораздо быстрее будет бежать отсюда. Если я пройду поля, то выйду к землям, где торгуют купцы, у которых я одалживала скакунов, чтобы добраться до Лиры. Тогда я снова возьму у них коня и поскачу до поселения.

Смотрю вниз, но Джуллиана уже не вижу — должно быть, он прошел в поместье. Скорее всего, он заметит мою пропажу быстрее, чем я рассчитывала, если он вообще помнит о том, что меня заточили в доме. Делаю глубокий вздох, пытаясь отогнать плохие мысли и настроиться на путь через поля, который мне предстоит, как только я спущусь с дерева. Пока слезать не тороплюсь; выжидаю, когда Джуллиан вернется в колесницу и уедет как можно дальше. Он не должен задержаться в поместье надолго, ведь сенатор покинул дом еще утром, а Августин, к моему счастью, сегодня там не появлялся. Я снова сажусь на ветку, упираясь спиной в кору, и поджимаю колени к груди. На лбу выступила испарина, и гроздь пота скатилась по виску. Другая капля скатилась по носу и попала в порез на щеке, отчего рану противно защипало.

Я терпеливо выжидала, когда чертов Джуллиан уйдет, но колесница все также тосковала перед домом. Посмотрев на двери, я приметила, что они были распахнуты, но на пороге никого не было. Чуть приподнявшись на ногах, я пыталась разглядеть крыльцо, но его закрывали дубовые листья; хотела усесться обратно, но стоило мне пошевелиться, как вдруг возле моего лица пролетела стрела. Я замираю, и, не поворачивая головы, боковым зрением смотрю, как пышное оперение дребезжит возле моего уха. Металлический наконечник плотно вошел в ствол дерева, и я громко сглатываю, когда понимаю, что он мог оказаться у меня во лбу. Медленно опускаю взгляд вниз, откуда прилетела стрела, и сквозь прорези в листве натыкаюсь на улыбающегося Джуллиана, держащем на мне прицел.