Пламенная кровь. Акт 2

Глава 1

Девушка зажимала бок и ковыляла к порогу пещеры, что притаилась под утесом. Ее обмерзшие пальцы цеплялись за кору дерева и нещадно резались об острые выступы. Под второй рукой выглядывало засохшее кровавое пятно – зачем держать на нем ладонь, если от раны осталось разве что испачканная ткань платья? Боли больше не было, но ребра чесались после исцеления. Странное чувство. Наверное, заживало дольше, чем обычно, из-за голода. Она была истощена после трех дней, что бродила в лесу вблизи Аванхолла. Рыжие сальные пряди так мешались в пути, что их пришлось срезать до плеч первым попавшимся обрубком меча. Таких под ногами были десятки, они мерцали, притаившись в невысокой траве. Бойня прошлась по лесу штормом три месяца назад, ее следы были выжжены на сухой земле. Благо, до зимы еще далеко. Мерзлота севера напоминала о себе даже летом, но хотя бы не пробирала до костей. Кора снова зацепилась за кожу, и девушка приглушенно шикнула, посматривая на кровавые капли. Они выступили на пальцах алыми бусинками. Даже деревья на севере суровы и безжалостны. В лесах вблизи столицы кора не казалась ей такой колючей. Девушка испуганно смотрела на красную отметину, прилипшую к стволу ели – этого хватит, чтобы Избиратели вышли на ее след. Оставалось надеяться, что они будут заняты тем погромом, который она оставила, прежде чем сбежать из-под их носа. Прикусив губу, она снова залечила порезы – они затягивались медленнее, чем обычно. Пламенный дар поддерживал ее жизнь, без него она умерла бы от обезвоживания или голода днем раньше. Ее и до побега не сильно баловали едой. Но удача не будет улыбаться ей и впредь, если в желудке не появится хотя бы корка хлеба.

Осунувшееся лицо обдало прохладой, как только ноги девушки привели ее к широкой расщелине. Пещера, к ее счастью, не была домом разъяренной медведицы. Здесь было темно и сыро, но гораздо уютнее, чем в лапах Избирателей и в городах, охваченных войной. Девушка осела на холодный камень и поджала ноги к себе. Льняное платье ничуть не согревало ее тело, оттого белая, как северный снег, кожа, вся покрылась мурашками. Холодно. Голодно. Страшно. Как долго она протянет, прежде чем ее рассудок помутнеет? Отвердевшие после долгой дороги ноги расслабились впервые за три дня – девушка осознала, что шла по лесу без остановки. Сбавила темп лишь когда заметила притаившуюся в утесе пещеру. Сейчас ее костлявые колени ходили ходуном от усталости, но, если поспать хотя бы пару часов, может полегчать. Какой там сон? Если отвлечься на отдых, можно пропустить мелькнувший поблизости белый плащ. И что тогда, снова угодить в руки тех, от кого бежала трое суток? Не хотелось бы так просто попасться – не после всех усилий, что она приложила для побега.

В пещере было тихо, ровно также, как за ее стенами. Солнце, ничуть не греющее землю, стояло ровно посередине небосвода. Когда стемнеет, заметить Избирателей будет сложнее. Они превосходные сыщики, но девушка надеялась, что они хотя бы не видят в темноте. Вскоре на небо выползет полумесяц. Серебряный. Главное, чтоб не выползли золотые. Те самые, что вышиты на белых плащах. Радует, что нет снега – его белизна могла бы спрятать белизну одежд, и тогда она бы шарахалась от каждой упавшей рядом снежинки. Девушка закрывает глаза и делает протяжный вздох – воздух заходит в ее рот обрывками и также рвано оттуда выходит. Невозможно протянуть без сна и еды так долго, даже Пламенной. Поэтому кажется, будто, если она просидит с закрытыми глазами лишнюю минуту, тут же потеряет сознание. Она пытается снова раскрыть веки, но они потяжелели и перестали ее слушаться. Сил не было, желудок протяжно завывал.

Громкое ржание лошади вывело девушку из сна – теперь золотые глаза раскрылись до формы монет, когда она услышала, как последовал женский приглушенный вскрик. Сердце заколотилось, и вздохи стали еще более прерывистыми. Где-то недалеко скакал человек – и у нее не было уверенности, что на его спине не висит белый плащ. Девушка испуганно таращится в расщелину. Там все также стоит беспроглядный лес, людей не видно. Но пока она хлопала ресницами, мимо проскакала лошадь – тогда Пламенная крепче вжалась в стену, отползая подальше. Лошадь пронеслась быстро, мелькая песочной гривой, но девушка успела заметить пустое седло. Где-то вдали снова послышался приглушенный стон. Девушка громко сглотнула те остатки слюней, что не исчезли из-за обезвоживания. Последний раз она пила из реки, тогда ледяная вода обожгла глотку, но это было всяко лучше, чем шастать с пересушенным языком. Послышалось кряхтение. Чей-то женский голос с трудом цедил: «Пещянка, ко мне!» – а после опять неразборчивое бормотание. Пламенная тихо поднялась, чтобы подойти к расщелине и выглянуть наружу – на свой страх и риск. Она обещает себе, что, если увидит белый плащ, прошмыгнет обратно. Рыжая голова показалась за каменной стеной. Она аккуратно высунулась и заметила незнакомку гораздо ближе, чем думала – их разделяло всего несколько елей. Золотые глаза сощурились, рассматривая девушку. Видом ровесница, лет шестнадцать, судя по одежке – простая богачка, белой формы не видно. Но она вполне могла быть Избирателем, просто не при исполнении. У незнакомки были пшеничные волосы, убранные в высокую косу на макушке: она казалась такой тяжелой, что удивительно, как голова осталась на плечах. Персиковая кожа лица была гладкой, хотя все, кого встречала девушка на севере, были с трещинами на щеках. Даже богатеи. И такого загара у них не было. Она явно не местная.

Незнакомка сидела возле елового ствола и тихо чертыхалась себе под нос. Крови на теле не было, или быть может она не могла просочиться сквозь шерстяную накидку – она была такого же пшеничного цвета, как и волосы. Пламенная присмотрелась, замечая, как незнакомка протяжно гудит, держась за руку. Возможно, перелом или вывих, заработала травму после падения с лошади. Возле нее валялся сломанный лук и колчан, откуда вразброс вываливались стрелы. Может, девушке несказанно повезло и эта дамочка просто охотница из семьи обычных зажиточных купцов? Она была при деньгах, судя по дорогой ткани на ее теле. Но необязательно же носить белый плащ, чтобы иметь золото?

Пламенная сделала робкий шаг. Она ходила беззвучно, этому ее научила нелегкая жизнь. Чем ближе она подходила к незнакомке, тем больше сомневалась, правильно ли поступает. Когда их разделяли от силы пару ярдов, незнакомка подняла взгляд – она вела его медленно от грязных лодыжек до перепуганного исхудавшего лица. Нашла на нем золотые глаза. Тихо усмехнулась.

– Я могу помочь, – опускаясь на дрожащих ногах промямлила Пламенная. Она давно не разговаривала. Удивительно, что еще не забыла, как это делать.

– Ну попробуй, – хмыкнула незнакомка, разглядывая неровный срез рыжих волос.

Девушка присела рядом, прося показать больную руку. Синеватая и припухшая кожа предплечья выглянула из-под рукава шерстяного платья. Пламенная принялась исцелять – шло тяжело, явно перелом. Сил не хватало даже на маленький порез, но девушка старательно укрепляла кость. Незнакомка не сводила лисьего прищура с ее лица.

– Я охотилась неподалеку. Тут много уток. Плавают в болоте, – вдруг сказала та, но Пламенная промолчала. Все также нагретыми ладонями держала предплечье, наблюдая, как медленно спадает припухлость, – я застряла здесь надолго. На севере не так много развлечений, как в столице.

– Почему не уедете тогда? – тихо спросила девушка, не отпуская предплечье. Слабый свет, исходящий от ее рук, почти убрал синяк.

– Мой муж погиб на войне. Он был северянином. Мы с дочерью пока не можем вернуться, ей недавно год исполнился, – незнакомка ответила ровно, но ее глаза намокли. Она сглотнула подступивший к горлу ком и улыбнулась, – он научил меня охотиться в этом лесу. Если бы не дурная лошадь, я бы подстрелила еще пару уток. Хотя муженек часто говорил, что я неважно стреляю. Это он шутил. Просто завидовал мне.

Пламенная слабо усмехнулась. Когда незнакомка договорила, она вдруг перестала чувствовать боль – предплечье исцелилось. Она разглядывала гладкую кожу, а потом вдруг внимательнее сощурилась.

– Как тебя зовут? – спросила незнакомка. Пламенная поежилась. В какой-то из дней, что она бежала из Аванхолла, ей казалось, будто она забыла свое имя.

– Лидия, – ответила та неуверенно и опустила золотые глаза. Нечасто у Пламенных таким интересуются.

– Лидия, значит, – задумчиво протянула незнакомка, – а меня зовут Аглая Эриксон. Давай я сослужу тебе в ответ.

Аглая потянулась за сумкой, что валялась под ее спиной. Оттуда она достала смятую карту и вдруг тыкнула на западную часть столицы. Лидия поглядывал на нее с непониманием.

– Возьми-ка эту карту. Ступай в столицу, найди бескрайние поля фермы на западе. Их держит мой друг, Баул Хорват. Там тебе помогут.

Незнакомка втиснула пергамент в руки Пламенной, а после достала сверток с хлебом и мясом из той же сумки. Живот Лидии скрутился от голода. Она смотрела на еду, чувствуя, как копится по рту слюна. Аглая протянула сверток ей к груди, умоляя, чтобы та поела. А то смотреть больно.

АКТ ВТОРОЙ

КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР

Принц Георг нервно постукивал по столу, когда ожидал приход сенаторов. Из пятерых поданных только Алакин, по-обычному ходящий за ним хвостиком, стоял рядом. Сенатор опаздывал всегда и везде, кроме встреч с принцем – сегодня у них вовсе был особый повод увидеться. Ради него был созван Правящий Сенат. Они собрались в зале переговоров, который принадлежал генералу Фроссу – тот недовольно бурчал, когда Алакин потребовал освободить помещение – сказал, что военная зала предусмотрена лишь для военных, но его пыл быстро усмирил ласковый и одновременно жесткий приказ. У короля Воранда был свой совещательный зал, но принц Георг, почему-то, не хотел туда заходить. Хотя бы первое время, хотя бы пока не сожгли тело старого короля. В зале Фросса было просторно и тихо, стоял все тот же длинный стол, огонь трещал в том же камине. Ничего не изменилось с тех пор, как принц заходил сюда последний раз. Тогда он хотел спросить у генерала что-то про пехотинцев: сколько их, все ли снабжены едой и сталью. Георг мямлил и прятал глаза в граните, что был намешан с кварцем в плитке пола. Фросс усмехался, осознавая, что наследник ничего не понимает не в пехоте, не в войне, но говорить о ней пытается – это раздражало генерала, как бы он не старался сохранять уважение, которое нужно выпячивать будущему королю. Последняя их встреча была накануне смерти Воранда.

– Может, они не знают, где зал? – нервно проговаривает Георг, теребя золотое кольцо с овалом янтаря. Он несколько раз снял его и покрутил меж пальцев. Иногда водил кольцом по черному столу, а после сам морщился от неприятного звука.

– Вряд-ли не знают, мой король, Сенат не первый раз гостит во дворце. Полагаю, им нужно время, чтобы добраться к нам из ратуши, – ответил Алакин. Он стоял возле одного из окон, чей вид как раз открывался на золотой купол ратуши. Алакин недовольно хмурился, когда не видел четырех коллег на выходе из белокаменной арки.

– Я еще не король, – грустно усмехнулся принц Георг, – тело моего отца едва остыло и еще не было опущено в костер. Жрец Солнечной церкви не упокоили его душу. На моей голове нет короны.

– Это дело трех дней. Лорды далеких от столицы земель давно получили приглашения на присягу и уже мчатся к вам, – Алакин отходит от окна, попутно завешивая его сливовой шторой.

Георг снова теребит кольцо. Пурпурный камзол давит его ребра, пускай и сидит на стройном теле свободно – принц оттягивает шиворот, тяжело внимая воздух через раздутые ноздри. Алакин заметил, как неспокоен наследник с утра. Может дело в том, что сегодня он озвучит новость, к которой не готов Правящий Сенат, а может, его волнение вызвано кончиной отца – принц и правда не ждал, что Воранд умрет так скоро. Он знал о болезни, но не догадывался, что она появилась из-за отравы. Принц был бы крайне зол, если б узнал, что его верный друг Алакин приложил руку к смерти отца. Какое доверие может быть к человеку, который виновен в гибели короля? Короли могли быть разные, да вот корона на их головах одна. И Алакин уже сбросил ее однажды. Что мешает ему сделать это вновь?

За сливовой шторой в углу, недалеко от камина, была большая карта континента, там же стоял ландшафт бескрайней солнечной земли. Хотя, края были, они обрамляли восток и запад – с востока стоял хребет, на западе Черный лес. Но север и юг были открыты, и за ними росли королевства, с которыми дружить последние двадцать лет было в тягость. Мрат был спокойнее после долгой войны, потому что принцесса, родная сестра Георга, была женой младшего князя. Но в Роксинбурге не было отпрысков короны Эфирита. У них был только берег Бесславного моря, когда-то принадлежавший династии Сонцето. Георг слышал, что из-за большой песчаной земли, которую они забрали, полкоролевства говорят на языке Солнечного Бога.

– Что будет, если сенаторы выступят против моего указа? – спросил Георг, поглядывая на Алакина через плечо.

– У них нет выбора. Вы король. Либо они согласны с вами, либо лишаются голов, – Алакин усмехнулся, расхаживая вдоль зала со сложенными за спиной руками.

– Это неправильно, – недовольно качает головой наследник, – Правящий Сенат был создан, чтобы быть верной опорой королю. Они вправе осуждать его решения. Вправе сомневаться в них.

– Пусть так, – пожал плечами Алакин, – пусть осуждают и сомневаются, а вы делайте то, что считаете правильным.

Георг не знал, как правильно. Истина для него была лишь в устах сенатора Алакина – все, что он говорил, казалось принцу правдой. Уверенность Алакина почти рассеяла колебания внутри Георга. Он вовсе думает, что без сенатора не смог бы править. Без Алакина он был бы никудышным королем – эта мысль преследовала его с юности, с тех пор, как он, будучи единственным сыном, понял, что займет трон, но он боялся дня, когда на его голову возложат корону. Благо, рядом был Алакин – с ним правление не должно быть тяжкой ношей.

Двери залы наконец распахнулись. На пороге показались четыре фигуры, и тогда сердце принца вновь затрепетало в груди. Он снял кольцо и почти откинул его на середину стола, но вовремя надел его на дрожащий палец и скрепил руки в замок. Сенаторы поклонились. Алакин с ухмылкой наблюдал, как Баул Хорват недовольно поглядывает на него исподлобья. Аглая Эриксон, стоящая рядом, придерживала руки на коричневой юбке, а ее кисти прятались в широких рукавах платья. Уолтер первый сиганул к столу, попутно умоляя простить их за опоздание, пухлый Обер Оллинс тоже оправдывался, пытаясь отдышаться после долгой дороги. Только Баул и Аглая молчали, неспешно двигая стулья, чтобы присесть.

– Рад, что вы смогли присутствовать подле меня сегодня, – вступил принц и тут же прочистил горло, когда понял, что его голос звучит неуверенно. Робость совсем не красила будущего короля, – В этот день я хочу объявить о том, что сенатор Алакин покидает свой пост и Правящий Сенат. Отныне он мой советник, и я прошу вас относиться к нему с той же учтивостью, что и ко мне, слушаться его беспрекословно и доверять его указам, как моим собственным.

Сенаторы затаили дыхание. Новость, как и думал принц, вовсе их не обрадовала. У короля были советники, аж пять штук – так было с незапамятных времен, когда династия Сонцето заняла престол. Равенство сенаторов и короля давали веру в справедливость. Никто не мог и представить, что будет выделен отдельный пост советника – это нарушало и древние традиции, и закон. Аглая и Баул презренно переглянулись – оба поняли, что решение принял сам Алакин, а после внушил его податливому наследнику.

– Вы уверены, принц Георг? – прокряхтел Уолтер, почесывая серые усы. Их пушок полностью скрывал верхнюю губу.

– Король Георг, – поправил Алакин и сощурил глаза, точно готов испепелить старика одним взглядом.

– Прошу прощения. Король Георг, – послушно исправился Уолтер, – Зачем вам один советник, когда их аж пять?

Принц Георг снова принялся трепать кольцо на пальце. Овальный камень янтаря томно блестел, когда мужчина крутил его, боязливо поглядывая на сенаторов. Вопрос Уолтера сбил его столку. Надо было подготовиться, прежде чем оглашать такую неожиданную весть.

– Пять человек склонны иметь различные мнения. Они могут путать короля. Один советник, стоящий выше сенаторов, может разглядеть истину, – Алакин вдруг резко посмотрел в ледяные глаза Баула Хорвата и ухмыльнулся, – или глупость.

– И вы уверены, что вправе создать новый пост за несколько дней до коронации? – скрывая злобный оскал спросил Хорват. Его тягучий голос со звонкой хрипотцой не выдавал презрения. Казалось, он задал простой вопрос – но за ним ловко пряталось осуждение, которого так боялся наследник, – все мы понимаем, что королевство не знало никаких советников, кроме достопочтенного Правящего Сената. Это новшество нарушает привычный государственный строй. А на вас, ваша милость, еще нет короны.

– Воранд Мирный оставил нас. Теперь судьба Эфирита на плечах его сына. С короной или без, он может принимать важные решения, и это решение одно из таких, – ответил Алакин, да так уверенно, что у других сенаторов больше не осталось сомнений в выборе Георга. Только Баул и Аглая не могли унять тревоги, пускай это и осталось незамеченным принцем. Алакин разглядел в их лицах недоверие, и оно нравилось ему. Нравилось то, как напряжены их челюсти и как тихий гнев сочится сквозь спокойные взгляды.

– Что же, полагаю, так тому и быть. Правящий Сенат теперь будет на плечах лишь четырех человек? – вдруг спросила Аглая. Лисий прищур задержался на лице Георга. Тот поджал губы и снова покрутил кольцо.

– Нет. Сенаторов должно быть пять, как и прежде, – он запнулся, а после, собрав мысли в кучу, продолжил, – нового сенатора я представлю после коронации.

Хоть какие-то традиции не лишились уважения, думает Баул, думает и о том, что новый человек был выбран Алакином – это предвещает беду. Он бы не посадил неугодную персону в Сенате. Значит, врагов станет еще больше. А если новый сенатор будет потомком знатного рода, размышляет про себя Аглая, то за ним будут идти сотни людей. Если в подчинении его дома будут невольные крестьяне, они приумножат войско Алакина. Вдруг новый сенатор происходит из семьи городского наместника? Тогда все станет в разы сложнее.

– На сегодня мы закончили, – утверждает принц Георг и говорит с твердостью – так он не звучал во время напряженной беседы. Он встал, поправил сливовый камзол, а после пошел к выходу. Алакин шел следом. Кольцо с янтарем осталось на столе.

***

Небо затянули тучи, такие же серые, каким был надгробный камень на могиле Бейлы. Я смотрела на корявые буквы, которые выбил Роланд. Он не знал фамилии Бейлы, как и не знал год, когда она родилась, поэтому на гладкой поверхности было высечено только имя и дата смерти. Он закопал ее тело на заднем дворе почти впритык к забору и оградил могилу невысокими черными прутьями. Они окружали надгробие так, чтобы туда случайно не забежали его псы, и чтобы служанки ненароком не топтались на могильной земле. Он усеял почву семенами подснежника, и я не могла понять, почему – эти цветы распустятся нескоро, после зимы. Ее приход тоже был далеко, ведь на дворе все также стояло знойное лето. Мы встали напротив надгробия вчетвером: я, Лиза, Роланд и Августин. Джуллиана не было, оно понятно, почему – он убил Бейлу и ничуть не раскаивался за свой грех. Роланд плакал весь день, как мы приехали, за несколько дней до этого он сам похоронил девушку. Тогда он тоже, скорее всего, ревел во всю глотку. Я уже не узнавала Роланда, который всегда робко улыбался и любил подурачиться, который умел радоваться малому, например, плотному обеду, который беззаботно разгуливал в белом плаще по столице. Сейчас его лицо было таким же серым, как и небо, как и могильный камень. Мы огибали его полукругом, пока он сидел напротив черных прутьев, уткнув лицо в ладони. Лиза беспокойно гладила его плечи, прикрыв глаза. Августин сжимал челюсти, выводя взглядом линии надгробия. Я тихо плакала, когда вспоминала Бейлу: Пламенную девушку, чей нос покрывали веснушки. Беглянку с севера, что не побоялась приехать в столицу, будучи рожденной с золотыми глазами и рыжими волосами. Когда я спросила Роланда, не хочет ли он вернуть ее тело в Старую Рощу, где она родилась и жила всю жизнь, он гневно мне отказал. Почти процедил отказ мне в лицо. Сказал, что Бейла страдала в родных краях, настолько, что жизнь в доме Избирателя казалась ей куда более приятной, чем там. Я не спрашивала его, почему он так думает. Просто кивнула и вновь обняла его за плечи, прежде чем мы вышли к ее могиле. И сейчас мы стоим здесь, не прерывая молчания. Роланд тихо всхлипывал, не поднимая лица от ладоней. Я и правда никогда не видела его таким разбитым. Я заметила стекло в глазах Лизы, слезы, которые она сдерживает из последних сил, но уверена, она оплакивает не Бейлу – Лиза не могла видеть Роланда таким. Ей было плохо от его боли, ровно также, как мне плохо от боли Пламенных. Лиза никогда не плакала. Я видела, как ее ранят, и видела, как задевает словом Джуллиан, но она никогда не плакала, а теперь, кажется, не может остановиться. Августин почти неощутимо держал мою руку. Он беспокоился обо всех сразу: за своего друга Роланда, за свою подругу Лизу, и за меня, потому что знал, как колется огонь в моей груди, когда страдают Пламенные. Мой дар был проклятием, поняла я в минуту, когда увидела могилу Бейлы. В мире, где Пламенные вынуждены жить в муках, меня наделили связью с их чувствами. И эти чувства никогда не были полны света. Только боль. Только страх. Только гнев.

– Бейла любила подснежники, – вдруг раздался осипший голос Роланда. Он шмыгнул, после чего продолжил, – я посадил подснежники, чтобы исполнить свое обещание. Я обещал, что она их увидит. Теперь ее душа отдана солнцу, и надеюсь, они растут там тоже.

Лиза плотно сомкнула веки, откуда потянулась непрошеная слеза: она плакала нехотя, будто соленая влага на глазах причиняла ей боль. Скорее всего, она просто к ней не привыкла. Август крепче сжал мою руку. Я знала, что он чувствует вину. Он корит себя за то, что не успел подумать, куда спрятать Бейлу. Он позволил ей приехать в столицу – ее судьба была предрешена в тот момент, как она ступила на каменный порог. Но Август не был виноват. Вина всецело лежала на плечах его друга, которому он слепо верил, и боюсь, его вера не покачнулась даже после смерти Бейлы.

Роланд молча поднялся на ноги. Он утер покрасневшие щеки и повернулся к нам – от вида его опухших век меня передернуло. Пухлые губы покрылись ранками от зубов, глаза казались отчужденными и пустыми. Не знаю, сможет ли он носить белый плащ после сегодняшнего дня.

Роланд позвал всех в дом. Он просил друзей остаться с ним до вечера и постоянно извинялся за то, что не в силах справиться со своей болью в одиночку. Лиза ругала его за эти слова и не позволяла ему смотреть на нас с сожалением. Мы и не думали бросать его сегодня – нас не нужно было упрашивать. Было видно, как он стыдится своей слабости. Те, кто носят белый плащ, не могли себе ее позволить.

Когда все прошли в дом, Август повернулся, ожидая, что я пойду следом, но я осталась у могилы. Стояла, склонив голову, не в силах отойти ни на шаг. Тогда он понимающе кивнул и прошел в поместье без меня. Сегодня слуги не суетились над порядком в доме – Роланд попросил их не приходить пару дней. Может, он хотел побыть в тишине рядом с друзьями, а может боялся, что крестьяне увидят, как Избиратель скорбит над смертью Пламенной и донесут на него Галлиону. С какой стороны не посмотри, его прижали к краю. Он и правда не мог позволить себе слабость, пока на его плечах белый плащ.

Я не торопилась в дом. Мои ноги сами вели меня в псарню, где, как сказал Роланд, была убита Бейла, где Джуллиан перерезал ей глотку так же хладнокровно, как однажды умертвил пятнадцать крестьян в своем погребе. Собаки сидели в клетках тихо, изредка скулили и ворочались на земле. Когда я зашла в амбар они приподнялись на лапах и направили на меня мордочки. Их глаза казались грустными, словно они чувствовали боль своего хозяина – хотя, возможно, так и было. Я улыбнулась одними уголками губ, увидев, как они опираются лапами на прутья. Точно хотят услышать от меня, что Роланд в порядке. Но он не был в порядке. Мой печальный взгляд их в том убедил – они снова заскулили, склонив головы в бок, и один из псов протяжно завыл. Я опустилась перед клеткой на колени, и меня вдруг пробила дрожь. Касаясь пальцами сухих половиц, я чувствовала острую боль в сердце. Схватившись за грудь, я смяла в кулаке воротник платья и крепко зажмурилась, а когда снова открыла глаза, увидела Бейлу – она испуганно стояла возле Джуллиана, пока тот поглаживал ее макушку. Я встряхнула головой. На лбу выступила испарина. Я моргала, и видения вновь вставали передо мной – как Бейла сидит там же, где сижу я, как она неуверенно подходит к Джуллиану, как Роланд пытается ее остановить. У меня сбилось дыхание. Я пыталась подняться на ноги, но падала обратно на землю. Псы за моей спиной загавкали. Я протерла глаза и уставилась вперед: Джуллиан стоял за спиной Бейлы, в его рукаве заблестело острие кинжала. Я приглушенно вскрикнула, закрыв рот ладонью. Лезвие проехалось по коже девушки. Прыснула кровь. На одно мгновение ее ладони зажглись светом, в после потухли, и глаза ее тоже перестали гореть золотом. Она свалилась на пол, придерживая глубокий порез. Я чувствовала, как она задыхается, и мои руки сами невольно легли на шею. Из ее губ плеснула кровь, и я ощутила солоноватый свинцовый привкус на своих губах. Протерла их рукавом, но он оказался чистым. Крик Роланда впился в мои уши, и я сильно зажмурилась, когда его голос пронзил их насквозь. Видение вновь отпустило меня, и я встала на четвереньки, делая рванные вздохи. В висках пульсировало. Я боялась снова закрыть глаза и увидеть смерть Бейлы, но картинки мельтешили перед моим взором без разрешения. Я видела, как Джуллиан прошел к порогу и скинул кинжал на землю – лезвие проехалось перед моим носом, оно было полностью измазано кровью. Я отпрянула спиной к клетке от испуга. Повернув голову в бок, я видела только Бейлу – собаки, Роланд, Джуллиан, все растворились и осталась только она. Она лежала на полу, немощно двигая губами. Девушка смотрела на меня так, будто видит мое лицо. Уголки ее губ задрожали. Она слабо улыбнулась мне, а после исчезла – я снова оказалась в амбаре посреди клеток. Ее кровь осталась на досках засохшими пятнами.