Забытые

Пролог

Публика загремела аплодисментами. Мужчины свистели, женщины сыпали воздушными поцелуями, ввысь, прямиком к королевским знаменам, летели подброшенные головные уборы. Мелкий пажонок ворвался в тронную залу и оросил зрителей лепестками белых роз, герольды схватились за фанфары, и вот шум гогочущей трубы уже заглушает восторженные кличи толпы. Виктору совсем недавно исполнилось восемь, и к этому возрасту он понял, что ненавидит шум. Хотелось зажать уши руками, но матушка не давала пошевелиться. Ему не разрешалось трогать уши, хлопать в ладоши и бросаться шапкой — потому что он Де Ян, богоподобный и неповторимый, таким, как он, непозволительно уподобляться челяди. Он сидел на высоком помосте рядом с матерью, сестрой и братом, наблюдая своими черными глазами за посвящением отца. Ему было невыносимо скучно, одиноко и сонно.

Казалось, никто другой не разделяет его чувств в этот момент. Матушка — почти тридцатилетняя аристократка с тонкими, злато-рыжими волосками и большими серыми глазами, шибко увлечена любованием своим мужем. Она улыбается, как зачарованная, и смотрит на Освальда Де Яна так, словно тотчас наброситься на него не обуздав вспыхнувшей в ней страсти. Должно быть, вид его белых одежд воистину ее взбудоражил. А когда король Ризмунд водрузил золотые наплечники и золотую цепь ему на грудь, она вовсе едва не ахнула вслух. Теперь она жена не просто лорда Найтфэлла, она жена предводителя Избирателей, и этот титул кружил ее голову. Другими словами, в отличии от Виктора, миледи Присцилле точно скучно не было.

Может, младший брат тоже увядает, не в силах вынести этой придворной канители? Виктор задается вопросом и смотрит на маленького Конрада. Впрочем, не такой он уж и маленький — шесть лет мальчишке, не сильно отстает от старших. Конрад смотрит на отца, Освальда Де Яна, нового предводителя, но, к счастью, без безумного обожания в глазах, что их матушка. Чудится, Конраду не терпится угоститься сливками, но ему нельзя шевелить ручонками, как и самому Виктору. Младшенький изредка опускает серые глаза на стол, цепляется взглядом за пиалу нежного десерта, и, сглатывая слюну, снова глядит на отца. Золотые наплечники и белый плащ явно не так интересны ему, как ложка свежих, пышных сливок, но виду он не подает — боится, что после торжества отхватит от матери за плохие манеры.

А что же сестра? Виктор смотрит в бок, на свою близняшку, и та, подобно матери, вся поглощена отцовским триумфом. Ничего удивительного, Дебора, как говорится, дочь своего отца. Его маленькая принцесса, его счастье, его смысл жизни — она не могла ответить ему меньшей любовью. Папина дочка вся пышет гордостью и восхищением за своего главного кумира — дорого папеньку, хозяина семейства Де Ян. Виктор глубоко вздыхает, стараясь сделать это крайне тихо и незаметно, чтоб матушка не подумала, что он недостаточно рад за отца, а потом смотрит вправо и видит горстку сенаторов, в числе которых находит своего дядю, с которым познакомился лишь этим утром.

Аскольд, родной папин брат, был младше его на четыре года, но, почему-то, стареть он начал раньше. Невысокий, с худым лицом и тусклыми голубыми глазами, он был полной противоположностью Освальда, а лучше сказать, был его тенью. Аскольд Де Ян молодой сенатор, потомок достопочтенного рода, а видом жалкий и угрюмый, как бездомная истощавшая собака. Только он смотрел на Освальда с тем же безразличием, что и Виктор. Только он, а все прочие родственники не стеснялись выставлять бурные эмоции на показ. А потом Аскольд посмотрел на племянника, и мальчик невольно задержал дыхание. Было в лице дяди нечто странное, нечто пробирающее и, как-будто, навеки погасшее.

Виновник торжества Освальд Де Ян улыбается толпе и машет им рукой, облаченной в белую перчатку. Ему всего двадцать восемь, а он уже опытный охотник за одаренными, к тому же, теперь еще и увенчанный предводительской золотой цепью. Его кожа отливает бронзой летнего загара, на фоне которой ряд белоснежных зубов едва не светится, когда он улыбается. Все придворные леди без ума от его сверкающей улыбки, и от озорных, игривых глаз цвета лазури, и от его идеальной, всегда аккуратно подстриженной бородки цвета белого песка. Он, безусловно, рожден с природным шармом, поэтому ему не нужно прикладывать много усилий, чтобы влюбить в себя публику. Достаточно вот так вот ослепительно улыбаться, да махать рукой, и все придворные леди уже готовы лизать его белоснежные ботинки. О том, что всякая юная особа при дворе по уши влюблена в Освальда, известно всем — в том числе его жене, Присцилле. Казалось бы, женщина должна умирать от ревности, но ни тут было. Присцилла, наоборот, вся горит страстью, замечая, как десятки дам поглядывают на ее мужа помутненными похотью глазами. Конечно, Освальд Де Ян неотразим, и он принадлежит ей, и пусть все женщины королевства посему ей завидуют. Виктор обрадовался, когда Освальд вернулся к их помосту, а королевская свита рассосалась по разным углам. Теперь настало время пировать, да танцевать. Наконец ему можно закрыть ушки.

— Смотри на меня, сын мой, — сказал отец, сжимая плечо Виктора в своей крепкой ладони. Отец указывал на томно мигающую цепь, покачивающуюся на груди, — видишь этот блеск золота на мои плечах? Видишь, как безупречна белизна плаща? — Виктор кивал, матушка следила за ними с пьяной, рассеянной и в край блаженной улыбкой на губах, — ты тоже однажды облачишься ими. Мой первенец, моя гордость, ты станешь великим Избирателем, превзойдёшь и меня, и деда, и его отца.

— Быть великим — неизбежная участь каждого, рожденного с фамилией Де Ян, — хихикнула Присцилла, поглаживая белокурые волосики Виктора. Он продолжал внимать их слова с молчаливой задумчивостью. Видимо, у меня нет выбора, решил тогда восьмилетний Виктор, я должен стать великим, по подобию своего отца и деда.

Виктору исполнилось десять. Десять лет — возраст достаточно солидный, так посчитала его матушка, и посему решила привести его в Коробочку. Вместо роскошных именин — яркого празднества в честь молодого милорда — Присцилла удумала приблизить мальчишку к тайному ремеслу семейства Де Ян. Свой десять год мальчик встретил в пыточной комнате.

— Это Коробочка, мальчик мой, — ласково говорила Присцилла, поглаживая его светлую, мягкую, почти пушковую шевелюру. Виктор едва слышал ее, материнский голос, увы, тонул в криках подопытных, — помнишь, ты спрашивал меня, что такого интересного прячет папенька в подвалах нашего замка? Теперь ты знаешь.

Виктор сделал шаг вперед; по ближайшей двери застучали кулаками, из окошка, заделанного ржавыми прутьями, высунулись две изуродованные ожогами руки. Виктор открыл рот, рассматривая почерневшие ногти и желтую, разлагающуюся кожу тонких предплечий. Снова раздался утробный крик, и мальчик закрыл уши руками. Матушка мягко погладила его костяшки и аккуратно убрала его руки; она не хотела, чтобы он прятался от своей судьбы.

Они медленно шли по темному и сырому коридору катакомб Найтфэлла. Тоннель был усыпан камерами, где держали подопытных людей, тех самых, чьи крики вынуждали мальчика шарахаться и морщиться. Последняя дверь оказалась приоткрытой, и сквозь тонкую щель он увидел беременную женщину с рыжими волосами и золотыми глазами. Она была замучена и изнурена, ее раненые ладони держались круглого живота. Мертвый золотой взгляд поднялся на Виктора, но матушка поспешила прикрыть дверь; мальчик, однако, уже не мог стереть осунувшееся лицо одаренной женщины из мыслей.

В Коробочке были не только пыточные камеры. Спустя несколько минут прогулочной ходьбы Виктор увидел просторную подземную комнату, полную до краев чертежами, столами с инструментами, ящиками, колбами и котелками. У свободной стены стояла дыба и койка, покрытая засохшими коричневыми пятнами, в полумгле казавшиеся точно черными. Тут было жарко, душно и воняло кровью. В центре комнаты он нашел отца, одетого в белую форму, и зрелого мужчину лет сорока. Оба посмотрели на мальчика и широко улыбнулись; в глаза Виктора бросилась яркая, белоснежная улыбка отца и кривая, желтозубая улыбка незнакомца. Он был одет хуже бродяги, а пахло от него и того сквернее.

— Вик, мой мальчик! — отец раскинул руки в стороны, золотые наплечники тускло блеснули под светом масляной лампы. Присцилла легонько толкнула сына, чтобы он скорее подошел к отцу. Виктор неуверенно зашагал ему навстречу.

— Что это за место, папенька? — спросил Виктор, хлопая ресницами. Ладонь отца поворошила его белокурые волнистые волосы. Незнакомец в плешивой мантии улыбнулся шире, наблюдая за ним с высоты сгорбленного тела.

— Это особенное место, такого ты не найдешь в других замках, — ответил ему Освальд нерасторопным голоском, Присцилла улыбнулась своей привычной блаженной манерой, сложив руки на животе, — Это Коробочка, сын. Ее возвели вместе с самим Найтфэллом, вот настолько она стара.

Виктор осмотрелся еще раз. Он оробел, увидев на захламленном столе открытую банку, полную до краев выколотыми золотыми глазами. Рядом с ней стояла банка, наполненная вырванными ногтями, а еще дальше томилась банка с выбитыми зубами. Мальчик ощутил, как у него слабеют колени.

— Что здесь нужно делать?... — дрожащим голоском спросил мальчик, почему-то к глазам его подкатились слезы. Ему стало дурно, но он не знал, из-за чего.

— Здесь мы служим Богу, — со всей серьезностью ответил отец, больше не улыбаясь белоснежными зубами. Он опустился перед мальчиком на корточки, его бледные, голубые глаза точно светились как лампы на фоне загорелой кожи, — мы обременены важным долгом, сын мой. Все урожденные Де Ян должны нести это бремя.

— К-какое бремя, отец? — голос Виктора сипел. Он боялся случайно зарыдать во всю глотку. К этому глупому решению его подталкивали утробные, воющие и молящие стоны, раздающиеся из пыточных камер, и вид выколотых золотых глаз, которые словно смотрели на него в ответ.

— Бремя истины. Мы ищем истину, Виктор. Благодаря нам солнце никогда не потухнет, и короли рода Сонцето смогут править долго и счастливо, — Освальд повернулся к незнакомцу в плешивой мантии. Горб на его спине тогда еще только рос, но спустя лет десять его позвонки искривятся дугой, — Лоренс, приведи к нам мальчишку. Того самого, кого ты изучал последний месяц, — незнакомец по имени Лоренс откланялся и направился в сторону пыточных камер. Отец нагнулся к уху сына и добавил: — это Лоренс, наш алхимик. Он помогает нам служить Солнцу правильно.

Спустя мгновение Лоренс привел молодого паренька. Он был костлявым, замученным и грязным, а его шерстяные штаны пропахли испражнениями. Золотые глаза юноши смотрели в пустоту, брови дрожали нервным тиком, а сальная рыжая голова, кажется, страдала облысением. Проплешин у него на макушке было больше, чем на мантии Лоренса. Тоненькие ручки по толщине были с пальчик Виктора, и он мог видеть каждую, даже самую маленькую венку на его кистях и плечах. Челюсти одаренного пленника ходили ходуном, будто ему нестерпимо холодно. Лоренс, с бросающейся в глаза заботливостью и лаской, подвел Пламенного к дыбе и стал подстегивать к ремешкам его конечности. Орудие для пыток парня явно не пугало, он не подал никакой реакции и только продолжал таращиться в пустоту. Виктор громко сглотнул, разглядывая его неподвижное лицо, казавшееся таким же неживым, как у огородного чучела.

— Три года назад я решил изучить сам процесс исцеления, — заговорил скрипучим голосом Лоренс, беря в руки тонкую продолговатую указку, вырезанную из олова. Концом указки он водил по иссиня белой коже Пламенного, обводя каждый шрам и синяк. Конечности Пламенного были так сильно натянуты в стороны, что Виктор боялся увидеть, как его разорвет на части, — и вот, что я выяснил: у всякого исцеления есть порог. То есть предел, при котором он может сработать, а может и не сработать. Смотрите, господин, ни один синяк и шрам с последнего моего эксперимента так и не был залечен юношей. Потому что он не мог. Я ослабил его нарочито, чтобы выяснить, при каком состоянии дар прекращает работать.

— Чудно. Согласись, Виктор? В нашей Коробочке мы раскрыли столько тайн Пламенного дара, что вскоре с гордостью скажем: нам понятен замысел Солнечного Бога, — с тихим восхищением промолвил Освальд, тряся сына за плечи. Виктор не мог прекратить разглядывать почти мертвого парня на дыбе.

— Н-но ему ж-же больно, — выдавил из себя Виктор, — разве Солнышко любит, когда людям больно?

— Нет-нет, ты все неправильно понял! —затрепетал отец, указывая рукой на пленника, — больно его телу, но не душе. На самом деле он понимает, что становится частью крайне невероятных открытий, во имя королевства и таких же Пламенных, как он сам. Мы несем огромную пользу, сын. Если бы не наши попытки добраться до истины, солнце навеки бы погасло, понимаешь? — Виктор медленно кивнул. Да, кажется, он начинает что-то понимать, — приходится нести некоторые жертвы, но какие подвиги свершаются без них? В стенах Коробочки таятся сотни знаний о Пламенных, сотни разгадок, которые так ждал Безликий.

— И ты унаследуешь это достояние, сын, — отозвалась вдруг Присцилла, делая аккуратные шаги к мальчику, — ты должен продолжить дело своего отца и деда. Ты — Де Ян, и возможно, благодаря тебе мы свершим историю. Раскроем все таинства нашего Божества и отдадимся в его теплые благодарственные объятия.

Виктор снова смотрит на пленника, безобразного, как пугало. Рядом с ним стоит Лоренс, улыбающийся своими желтыми зубами, неподалеку от них пылится стол с выколотыми глазами и вырванными ногтями. Конечно, как я мог сомневаться в благоразумии своего отца, осознал мальчик. Это не зверство, не ужас и не ночной кошмар — это благо, и мой род вот уже не первое десятилетие за него радеет. Мы чистим путь к солнцу через истину, не боясь идти на жертвы. Такое подвластно не каждому. Да, верно, только нам — великим и непревзойдённым Де Янам.

Виктору стукнуло тринадцать лет. В этом возрасте, впрочем, как и большинству мальчишек, ему стали интересны турниры, дуэли и драки. Отец вот уже как полгода учит его фехтованию, попутно подготавливает первенца к вступлению в орден Избирателей. Виктор не может дождаться этого дня, ведь нет ничего благороднее службы королю, Богу и белому плащу. Но, как бы ни манили его битвы, семейству Де Ян чаще приходится идти другим путём, путем милосердия. Ведь они не только могущественны и богаты, но и добры, бескорыстны и щедры. Сегодня матушка устроила благотворительный вечер для простолюдин из Восхода — Найтфэлл делился с ними рубашками, едой и даже Пламенным даром. Никто, кроме Де Ян, не позволял крестьянам познать чудесного исцеления; тогда Виктор снова убедился, что кровь его рода особенная. Во всем королевстве не найти людей совершеннее их.

Присцилла кормила нищих похлебкой, и очередь к лавке, где раздавали еду, казалось, тянулась бесконечно. Старые, облезлые и вонючие крестьяне награждали ее благословением, молились за нее Безликому, одаривали беззубыми улыбками, а она со всей искренностью улыбалась им в ответ. Получив порцию еды, они шли к шатру, который сторожила юная Дебора. В этом шатре поджидал одаренный, что исцелял любую их болячку, и выходили они из шатра здоровыми, счастливыми, и до слез признательными добрым господам из Найтфэлла. Затем их встречал Конрад: он раздавал нищим одежки, которые портнихи шили из остатков шерсти. Правда, одиннадцатилетний Конрад выполнял свою часть неважно, и куда больше он отводил внимание пойманным бабочкам. Отцовский псарь наловил ему дюжину красивых бабочек, и Конрад вот уже второй день возится с ними. Ему нравится отрывать им крылышки и наблюдать за тем, как скоро они умрут. Потом, конечно, к нему подлетел отец и смачным подзатыльником потребовал вернуться к работе, и маленькому Конраду пришлось дальше передавать рубашки нуждающимся.

Мы помогаем им, воодушевлено думал Виктор, наблюдая за благотворительным вечером со стороны, мы не просто правим востоком, но и оказываем ему бесценную помощь. Я должен продолжить это благородное дело. Освальд Де Ян стоял в сторонке и был занят лишь тем, что одаривал публику простолюдин сияющей улыбкой и принимал их благодарность крепкими рукопожатиями. Любой другой вельможа ни за что не тронул бы руки грязной челяди, а Освальд не побрезговал пожать им ладони — ну разве нужны еще какие-то доказательства того, что мы особенные?

В тот же год Виктор привел в Коробочку своего приятеля по имени Тикки. Конопатый мальчишка родился в семье отцовского конюха и придворной горничной. С таким происхождением он не имел права даже мечтать о дружбе со знатным отпрыском, но в замке Найтфэлл, где правят Де Яны, все невозможное становится возможным. Виктор знает этого мальчишку уже давно и посему решает похвастаться ему чудесами, которые хранит Коробочка, уверен, Тикки оценит ремесло династии по достоинству. Но стоило ему увидеть окровавленную дыбу и разбросанные по столу отрезанные ладони, принадлежавшие когда-то одаренным, как Тикки с визгом убежал прочь. Никакие слова Виктора о благе и высшей цели не смогли успокоить напуганного сынишку конюха. Впрочем, жест Виктора не оценил и сам Освальд Де Ян.

— Нельзя говорить о Коробочке с посторонним, —Освальд избил первенца. Виктор лежал на холодном полу своей спальни, истекая кровью, — нельзя говорить о ней первому встречному, ты понял меня, Вик?

— Н-но п-почему…— хрипит мальчик, пытаясь встать, но отец снова отправляет его на пол пинком, — люди должны знать, что мы трудимся ради них… ради милости Солнца ко всем, кто рожден в королевстве…

— Наши хлопоты должны оставаться тайной, — Освальд опустился перед сыном на корточки. Он вяло улыбался мальчишке, поглаживая его белокурые волосы, заляпанные кровью, — иначе все наши усилия пойдут коту под хвост. Безликий требует, чтобы открытия во имя его оставались тайной до тех пор, пока все загадки Божественного замысла не будут раскрыты. Ты понимаешь меня, Вик?

— П-понимаю, — сплевывая кровь отвечает мальчик, — прости, отец… я больше никому не расскажу.

— Славно, — улыбается Освальд и оставляет его наедине с болью от ударов.

Виктору стукнуло вот уже четырнадцать лет. Теперь он новобранец, и вскоре его спину укроет белый плащ. Вопреки всем правилам, он тренировался отдельно от прочих солдат — вместо столичного королевского двора его учебным полем стал двор родового замка Найтфэлл. Здесь его обучал отец, предводитель, который и сам не частил с визитами в столицу; бегал то по поручениям, вылавливая Пламенных, то был слишком занят заботами в Коробочке. Ну, ничего, стоит Виктору подрасти еще немного и он разделит этот тяжкий труд с отцом. Вместе с ним, к слову, во дворе тренировался и другой новобранец — юный Конрад, которому было всего двенадцать. Младший брат вновь отлынивал от отцовского указа, и вместо того, чтобы работать мечом, он гонялся за пролетающими над башнями голубями. Голубей в руках Конрада ждала та же участь, что и бабочек. Ему очень нравилось наблюдать за всякой живностью, особенно после того, как он эту живность изувечивал. К своим двенадцатым именинам Конрад был знаком с Коробочкой и даже успел сильно прикипеть к старому Лоренсу, который учил его алхимической науке. Все эта учеба завлекала братца гораздо глубже, нежели битвы и сражения. Неподалеку от них сидела Дебора, близняшка Виктора, и со скучающим видом она наблюдала за голубиной охотой Конрада, после чего лениво вела взгляд до махающего мечом Вика. Иногда она испускала короткие зевки. Ей тоже хотелось выбежать на учебное поле с мечом, но отец сказал, что она станет новобранцем лишь после того, как обучится шитью, истинно женскому труду. Довольно быстро стало ясно, что юная леди не пытала любви к спицам. Отец сжалится над ней лишь через полгода, и она станет тренироваться вместе с братьями с небольшим опозданием.

Тренировку Виктора прервал отец. Освальд был так тороплив, что не заметил, как халтурит младший сын, бегающий не с мечом, а с голубем в руках.

— Идем за мной, мой мальчик. Время пришло.

Загадочная фраза отца взбудоражила Виктора. Неужели у них остались тайны, еще мне неизвестные? Как оказалось, так оно и было. Лишь по достижению зрелости мальчишке удалось приоткрыть занавесы куда более странных и мрачных тайн семейства Де Ян. Путь их лежал во всю в ту же Коробочку. Виктор не представлял, что ему откроется в уже хорошо знакомых стенах комнаты с пытками и гениальным экспериментами старика Лоренса. Они прошли камеры — в уши вонзились привычные истошные вопли и женский плач, и Виктор поморщился. Привыкнуть-то он привык, а шум — любой, даже бренчание посудины на кухне — все еще досаждал его чуткому слуху. Затем они прошли ученую обитель алхимика, тот, в прежней скрученности, сидел за столом и увлеченно разрезал пополам золотой глаз маленьким серебряным ножичком. Интересно, что в этот раз старый Лоренс пытается найти? Он был уверен, что некая магия кроется в золотых глазах одаренных, поэтому нередко пополнял ту самую баночку новыми глазными яблоками. И все резал, резал и резал их. Виктор не стал задерживать внимание на Лоренсе, старик и его паранойя не были уж невыносимо любопытными. Куда любопытнее сейчас — наблюдать за отцом. Он подошел к железной двери, закрытой железными ставнями, и бросил на сынишку многозначительный взгляд, сопровождаемый легкой, уверенной улыбкой. Эту дверь, обычно, прятали за деревяным полотном, поэтому Виктор не знал о ее существовании.

Освальд потянул железную ручку, петли заскрипели, и ему предстало зрелище, к которому он не был готов. В просторном подземном помещении был возведен бассейн из черного мрамора, и он был наполнен ничем иным как кровью. Настоящей, густой, испускающей зловоние кровью, и ее было так много, что она доходила до щиколоток. В этом бассейне плескались голые женщины и мужчины, в числе которых Вик нашел свою мать — обнаженную, окровавленную и как всегда блаженно улыбающуюся. Остальные люди ему были незнакомы.

— Тебе следует окунуться, — сказал Освальд, но Виктор был так сражен, что не мог даже вздохнуть. Он все таращился на бассейн, окруженный пылающими свечами, да на людей, которые, обмазавшись кровью, предавались сладострастию. Мальчику стало так плохо, что он не сдержал рвотного позыва и очистил желудок в первое попавшееся ведро. Отец мягко гладил его спину, дожидаясь, когда сын придет в себя.

— Это… что это, отец? — скулил Виктор, боясь открыть глаза и увидеть мать в центре творящегося мракобесия. Отец обнажился и также окунулся в бассейн.

— Ванна из одаренной крови, — улыбнулась Присцилла, тающая в объятиях незнакомого мужчины. Освальд примкнул к молодой девице и та припала к его груди. Виктор подумал, что попал в крайне дурной сон.

— Одаренная кровь должна вымыть из наших тел старость и всякое уродство, — поддерживая слова Присциллы заявил Освальд, приманивая сына к граням бассейна, — сохранив молодость и красоту мы обретем бессмертие. Во имя служения Безликому, мы должны омыться кровью детей солнечных ангелов и продолжить нести бремя поиска истины.

— Нет, я не могу, — Виктор отвернулся, опираясь на изрезанную из мощенного камня колонну, — я не могу, отец, я не хочу этого.

— Ты должен, — процедил Освальд, обнимаясь с двумя красавицами, мурлыкающими на его смуглой груди, — ты мой сын, ты — Де Ян. Омывания в одаренной крови это важный ритуал для нашего рода. Мы обретем бессмертие и свершим великое открытие во имя Солнца.

— Иди к нам, Виктор, — лелеющим тоном молвила матушка, — только так ты станешь частью нашей семьи. Докажешь, что ты сын своего отца.

И Виктор пошел. Откликнулся на зов матери и, пуская молчаливые слезы на подбородок, окунулся в бассейн. Липкая, смердящая и холодная жижа окутала его тело, и он задрожал, словно упал в ледяную прорубь. Какая-то девушка поспешила поцеловать его, другая, озарившись рассеянной улыбкой, стала ласкать его пальцы своими губами.

С тех пор ему еще не раз приходилось участвовать в родовом ритуале. С тех пор Виктор не выносил вида людской наготы также, как не выносил шума.

Но и это бесчинство он нашел, чем оправдать.

Наконец ему исполнилось пятнадцать. Сегодня день его посвящения в Избиратели, и он встретил приход полудня в стенах королевского дворца, встав на колено перед его величеством Ризмундом и своим отцом предводителем. Со зрительских трибун за ним наблюдала сестра, которой белый плащ положен через год в лучшем случае, и дядя, сенатор по имени Аскольд. Освальд и Дебора горделиво улыбались, когда Виктор давал клятву, произнося ее с чувством, с душой, с искренней верой в свое великолепие. А Аскольд смотрел на него в глубочайшей понурости, что запомнилась мальчишке еще с того дня, как отца нарекли предводителем. Семь лет назад Аскольд наблюдал за родным братом с упреком в глазах, нынче же с тем упреком наблюдал за племянником.

Конрада на трибунах нет, как и матушки; младший постигает алхимию подле Лоренса, а Присцилла с раннего утра молиться в Солнечной церкви. В столице празднуют серединницу, и Присцилла не могла пропустить церковную службу. Она была пылко верующей, и с раннего девства выказывала ярое боголюбие, которому могли позавидовать даже жрецы.